Клеймо Морены

Он говорил просто и прямо, без всяких загадок. И от этой простоты стало чуть легче.

— А теперь спи, — приказал Захар, и его голос приобрёл оттенок неоспоримой власти. — Пока я рядом, она не пройдет. А утром разберёмся.

Он махнул рукой, и на меня накатила волна тяжёлой, непреодолимой дремы. Я не стал сопротивляться. В последний момент я увидел, как он садится в кресло в углу и растворяется в тенях.

Глава 5. Откровения домового

Проснулся я от того, что по глазам скользнул луч зимнего солнца. Резко сел на кровати, сердце колотилось, как сумасшедшее. В горле пересохло, а в голове — каша из обрывков ночных кошмаров. Ночница... Морена... Домовой?

Огляделся. В комнате было пусто. Никаких коренастых мужичков в телогрейке. Вокруг царила тишина и покой. На часах светились цифры — 09:47. Для меня, обычно встающего ближе к обеду, это было почти что на рассвете.

«Сходи к психиатру», — первое, что пришло в голову сквозь панический туман. Звучало это настолько логично, что я даже немного успокоился. Галлюцинации на фоне социальной изоляции, переутомления от ничегонеделания и злоупотребления сновидениями. В глазах специалиста я, наверное, буду выглядеть реально сумасшедшим. Но, в любом случае, надо просто записаться, выпить таблеток, и всё это волшебство рассосётся.

С этим почти утешительным планом я побрёл в ванную. Отражение в зеркале было бледным, с синяками под глазами, но, в целом, человеческим. Никаких явных следов безумия. «Работает же психика, вытесняет все страхи», — с горькой иронией подумал я.

Я принял контрастный душ, сдирая с себя липкие следы кошмара. Поел на скорую руку, не заваривая кофе — руки дрожали. Вызвал такси до Чистых прудов. Встреча сновидцев была только в четыре, но я готов был просидеть в кафе всё оставшееся до неё время, лишь бы не оставаться один на один с этими стенами.

Погода была обманчиво хорошей: минус три, солнце, голубое небо. Москва сверкала зимней строгостью. Я вышел у метро и просто пошёл, куда глядят глаза. Заходил в книжные магазины, глазел на витрины, пил кофе из бумажного стаканчика, пытаясь вдохнуть в себя эту нормальную, людскую, шумную жизнь. Получалось плохо. Сквозь городской гул пробивался дребезжащий внутренний звон.

В кафе «Рагни» я пришёл первым. Потихоньку начали подтягиваться остальные. Компания собралась небольшая, но проверенная: Дима — главный идейный вдохновитель встреч, другой Дима со своей супругой Алиной, всегда спокойная Инга и мудрая Галина. Все они были образованными, начитанными людьми с огромным опытом в осознанных сновидениях. Пили чай, кофе и ели печенье и пирожные. Разговор сначала тёк о бытовом, о новых книгах, о работе.

И тогда я, набравшись смелости, решился выложить свои злоключения. Утаив, естественно, про домового — чтобы не решили, что у меня окончательно «фляга потекла». Рассказал про Морену, про Навь, про ледяные ловушки и всепоглощающий ужас. Все слушали внимательно, не перебивая.

Когда я закончил, в воздухе повисла тягучая пауза. Первой нарушила молчание Галина. Её голос, обычно мягкий, сейчас звучал с металлической твёрдостью.

— Андрей, то, чем ты увлекаешься, — это не просто аттракцион для полётов и битв. Это ключ. И ты им открыл дверь в миры, о которых даже не подозревал. И далеко не все их обитатели... безопасны. Некоторые могут быть смертельно опасны.

Я молчал, и она, видя моё замешательство, продолжила мягче:

— Ты же не первый день в теме? Читал всякое — и Кастанеду, и про тибетские практики... Большинство к этому как к сказкам относятся, пролистают и забудут. А зря. Между строк там — не просто эзотерика. По сути, это техники безопасности. Обрывочные, да, но единственные, что у нас есть.

Её слова били точно в цель, круша мой аккуратный научно-материалистический мирок.

И тут заговорила Инга:

— Андрей. Магия существует. Но она не такая, как в кино. Она древняя, тихая и подчинена законам, которые твой рационализм отказывается принимать. И все эти древние пантеоны богов, мифы, легенды о ведьмах и оборотнях… Они возникли не на пустом месте. Это — воспоминания. Воспоминания человечества о том времени, когда эти законы были частью повседневности.

Я молча переводил взгляд с одной женщины на другую, пытаясь найти хоть какой-то намёк на шутку, но не находил.

— Посмотри на нас. На меня, на Алину, на Ингу, — Галина обвела взглядом их маленький круг. — Скажи, что у нас общего?

Я растерянно смотрел то на Галину, то на Алину, то на Ингу. Блондинка, шатенка, брюнетка — три разных типажа, три разных вида притяжения: пронзительный взгляд, дикая грация, мудрая хрупкость.

Почувствовав себя школьником у доски и, покраснев, я пробормотал:

— Я не знаю… Вы все… красивые?

— Вот именно, — кивнула Галина, и в её улыбке была бездна понимания. — Но это красота не от кремов и диет, Андрей. Это сила. Та самая сила, о которой я говорю. Она изнутри наружу прорывается. Она меняет плоть, делает её… больше самой себя. Ты видишь лишь отблеск. Отсвет истинной природы.

Она посмотрела на меня прямо, и её глаза словно стали глубже, темнее.

— Мы — те, кого раньше называли ведающими. Ведьмами, если тебе так проще.

Повисла оглушительная тишина. Мой мозг отчаянно пытался найти логическое объяснение.

— Ведьмы? — выдавил я. — Но… как? Вы все серьёзно сейчас? — У меня мелькнула надежда: а вдруг это просто розыгрыш? — Сейчас тут чай попьём, а после на шабаш полетите?

Алина не сдержала счастливого смешка, а на лице Инги появилась лёгкая улыбка.

— Андрей, — мягко сказала Галина. — Шабаши и прочее — это сказки. Настоящая сила не кричит о себе. Она тихая. Она в умении слышать мир, чувствовать его токи, видеть узоры судьбы. Мы не летаем на метлах. Мы… просто знаем немного больше. И можем немного больше.

— А Дима?.. — растерянно спросил я и посмотрел на второго Диму, мужа Алины.

Тот спокойно улыбнулся и обнял супругу за плечи.

— Я, можно сказать, в курсе. И даже кое-что понимаю в этом сам. Просто моя стезя… другая.

— Ты столкнулся с реальной древней богиней, — тихо, но чётко сказала Инга, возвращая разговор в прежнее русло. — С одной из фундаментальных сил. Зима, Смерть, Забвение. И она голодна. Особенно сейчас.

Встреча длилась ещё час, но я плохо помнил детали. Моё сознание переваривало услышанное. Выйдя на улицу, я снова окунулся в вечернюю Москву. Но теперь город виделся мне иным. Я смотрел на огни фонарей, и мне казалось, что я вижу не просто свет, а дрожание энергии. Я видел, как тени между деревьями живут своей собственной, густой жизнью. «Магия существует…» — пронеслось в голове. Ведьмы... Это знание не пугало, а наоборот, странным образом успокаивало. Я был не один в этом новом, пугающем мире. У меня есть единомышленники. Знающие, невероятные и настоящие.

Поездка на такси домой прошла в тишине. Я смотрел в окно на мелькающие огни и думал не о своих кошмарах, а о легендах про драконов и живших миллионы лет назад динозаврах. Совпадение? Не думаю. И, возможно, многие сказки на самом деле — правда. Только правда эта оказалась куда страшнее и величественнее любой сказки.

Приехав домой, я сразу отправился в душ — второй раз за день. Потоки воды всегда успокаивают и очищают, причём не только физически, но и морально. Потом, вспомнив про запас сдобы из пекарни, натянул треники и поплёлся на кухню. Достал из холодильника пирог, оставшийся с обеда, отрезал половину и сунул в микроволновку. Знакомое жужжание было таким земным, успокаивающим звуком. Механические действия реально немного успокаивали.

— Добрый вечер, Андрей.

Голос прозвучал прямо за спиной, негромкий, хрипловатый и абсолютно реальный.

Я вздрогнул так, что чуть не выпрыгнул из треников. Медленно, с трудом повернулся.

На кухонном табурете, закинув ногу на ногу, сидел он. Тот самый низенький коренастый мужичок в потёртой телогрейке. Захар. Он сидел, как у себя дома, и смотрел на меня усталыми, но очень внимательными глазами.

— Ты... — я попытался что-то сказать, но язык не слушался.

— Я, — просто подтвердил он. — Успокойся и не бойся. Вижу, тебе тяжко. Мир-то твой с ног на голову перевернулся. Но слухай меня, и всё по полочкам разложится.

Микроволновка с писком сообщила, что пирог готов. Звук вернул меня к реальности. Ну, к той, что пока ещё была реальностью.

— Пирог-то вынимай, а то остынет, — деловито сказал Захар. — И чайку ставь. С вареньем, коли есть. Говорить будем.

Я молча выполнил его просьбу, движения мои были скованными, как у робота. Достал ещё две кружки, заварил чай, поставил на стол тарелку с тёплым пирогом, предварительно разрезав его и жестом пригласил домового. Захар кивнул одобрительно и взял кружку своими грубыми, мозолистыми пальцами. Казалось, он стал даже плотнее, реальнее, от пары глотков горячего чая.

— Так ты кто? Домовой? — первым нарушил молчание я, и собственный голос прозвучал неестественно громко в тишине кухни.

Захар усмехнулся, поглаживая бороду, и снова сделал глоток. Свет лампочки над чайником отражался в его тёмных, как изюм, глазах.

— Домовой? Раньше, паря, так и было. В каждом доме — свой хозяин. В избах, в хоромах... Мир простой был. А потом... — он сделал широкий жест рукой с кружкой, словно стирая ладонью старый мир и указывая на все окружающие многоэтажки за окном, где в ночи горели жёлтые квадраты окон, — ... это понастроили. Этажи да квартиры, как соты. И пошла наша братия с тоски пропадать. Не напастись домовых на каждую однушку-двушку, ей-богу. Сил не хватает.

— И что же вы сделали? — я сам удивился, как легко это «вы» слетело с языка.

— А пришлось перестраиваться. Как и всем. Кто в лифтах прижился, кто в подвалах... А мне, вот, целый ярус доверили. Не домом единым теперь живём, а ярусами. Так что, я теперь не домовой. Я — Домояр. Хозяин не избы, а пласта. Слежу, чтоб на моём ярусе сквозняки по коридорам не гуляли, соседи друг другу жить не мешали... — и тут он сурово глянул на меня, и по его лицу пробежала тень, — ...и чтоб всякая морозная нечисть без спроса в гости не ломилась. Объём работы, сам понимаешь, не сравнить с печкой да веником.

— Понимаю, — я кивнул, и костяшки пальцев побелели, когда я сжал свою кружку. Глоток чая был горьковатым и обжигающим. — Но принять и поверить во всё, что происходит, очень тяжело.

— Первое, что тебе понять надо, — начал он, отламывая пальцами кусок пирога. Крошки рассыпались по скатерти. — Ты в Нави побывал. По-нынешнему — в астрале, что ли. Дверь туда один раз открыл, она теперь до конца жизни приотворена будет. Мироощущение твоё другое отныне. Ты больше видеть стал. Меня, к примеру. Того, что от обычных людей скрыто.

— Я типа экстрасенс теперь? Могу в шоу участвовать? — коряво попытался я пошутить, и голос дрогнул на высокой ноте.

— Нет, — он фыркнул, и крошечка мака с его бороды упала на стол. — Но теперь для тебя и Мир Кромки явью станет, и Троепутье откроется.

— Стой, погоди, — перебил я, поднимая ладонь, будто пытаясь остановить поток, в голове гудело от перегрузки. — Что за «Кромка»? Что за «Троепутье»? Это что, из какой-то древней книги?

Захар хмыкнул, ничуть не обидевшись, и вытер губы рукавом рубахи.

— Из жизни, парень. Из самой что ни на есть старой жизни. Мир — он не один. Их три. Явь — вот это вот всё, — он обвёл рукой кухню, указав на холодильник, гудевший, как уставший зверь, на немытую кастрюлю в раковине и на мою же футболку, брошенную на стуле. — Навь — то, куда ты вчера заглянул. И Правь — мир законов, где всё правильно да по чину. Так вот, там, где один мир с другим стыкуется, — там и есть Кромка. Как край одеяла, который подоткнуть забыли. А Троепутье — это где все три края сходятся в одной точке. Как распутье на дорогах, только дороги эти в разные миры. Раньше люди чуяли эти места, капища там ставили. А теперь слепые стали. А ты прозрел. Вот и всё.

От этого объяснения в животе похолодело. Звучало это уже не как бред сумасшедшего, а как холодная, неоспоримая правда, от которой не спрятаться.

— А чтобы далеко не ходить, взгляни-ка сюда, — Захар ткнул пальцем в моё левое плечо, словно ставя точку в своём объяснении. Его палец был шершавым и тёплым.

Я посмотрел и почувствовал, как кровь отливает от лица. На коже, чуть ниже ключицы, проступал странный узор, ровно в том месте, где меня коснулась рука Морены. Словно кто-то вывел инеем на стекле. Это было похоже на славянский крест, но более сложный, с завитками и угловатыми линиями. Он был бледно-голубоватый, почти прозрачный, но виден совершенно отчётливо, как шрам от обморожения.

— Это... что это? — промямлил я, и язык казался ватным.

— Это её знак, — без обиняков сказал Захар. — Морена метку на тебя поставила. Печать. Теперь, когда ты во сне, а сон к Нави ближе, чем явь, ей проще тебя найти. Как маяк ты для неё. Особенно на тех самых Кромках да у Троепутья.

От этих слов по спине побежали мурашки, будто по коже провели льдинкой. Я вскочил так резко, что стул заскрипел и едва не опрокинулся.

— Так зачем я ей сдался?! Ну окей, я вёл себя как последний кретин, когда встретил её! Максимус, блин... Я извинюсь! Скажу, что это шутка была неудачная! Она что, обидчивая что ли, как человек?

Захар усмехнулся, и в его усмешке не было злобы, а была какая-то древняя, усталая мудрость, словно он видел таких дуралеев тысячи.

— Обидчивая? Нет, парень. Она — голодная. Твой страх, твой ужас — это для неё пища. Сила. Нынче модно говорить «энергия». Забыли её люди. Не помнят, не почитают, как встарь. Силу свою она растеряла. Осталась у неё только зима, да и та не та, что раньше. Так что страхи олухов, которые сами, по своей воле, с её иллюзиями в снах сталкиваются, для неё — как крошки с барского стола. Крупицы. Но хоть что-то.

Я опустился на стул, смотря на свой нетронутый пирог, который вдруг показался мне куском глины. В голове медленно складывалась жуткая картина. Я не случайная жертва. Я сам, своей глупой гордыней, поставил себя на её стол . Как идиот, полезший в клетку к тигру, чтобы доказать свою крутость.

Захар отхлебнул свой чай и с удовлетворением вздохнул, поставив кружку на блюдце с тихим звоном.

— Ну, а теперь слушай дальше. Потому что, если ты не хочешь стать её зимним пайком, тебе многому учиться придётся. — Сказал Захар, и в его глазах, глубоко на дне, мелькнула искорка чего-то похожего на азарт. — Первое правило, — он поднял указательный палец, и тот казался корявым сучком, — и самое главное. Не бойся. А точнее — бойся, это естественно, но не корми её своим страхом. Она чует его, как волк чует кровь. Твой ужас — это для неё как ароматный пар от свежего мяса. Чем сильнее ты трусишь, тем вкуснее для неё, и тем больше силы она получает.

— Легко сказать, «не бойся»! — вырвалось у меня, и я с силой провёл рукой по лицу, пытаясь физически стереть остатки сна из памяти. — Она же меня чуть не съела в той... пасти! Или это были черви? Я уже и не помню!

— Помнишь, — спокойно парировал Захар, и его спокойствие было оглушительным. — Просто мозг твой старается забыть, защитить тебя. Но забывать нельзя. Нужно знать, с чем имеешь дело. Её сила — в иллюзиях. Она не может прийти сюда, в явь, и просто разорвать тебя на части. Её власть — над сном, над твоим разумом. Всё, что ты там видел и чувствовал, — это не настоящая физическая боль. Это ужас, который она в тебя вкладывает. Понимаешь разницу?

Я кивнул, сглотнув комок в горле, стараясь вникнуть. Получалось плохо.

— Второе, — продолжил Захар, отхлёбывая последние капли чая. — Держись за явь. Это твоя крепость. Чем крепче ты стоишь на ногах в этом мире, чем больше у тебя тут всяких... якорей, — он с некоторым пренебрежением окинул взглядом заваленную посудой раковину и пыльный пол, — тем сложнее ей тебя выдернуть. Порядок в доме, простые дела, общение с людьми. Да-да, — он хмыкнул, увидев мою гримасу, — с девками гуляй, болтай и сразу полегчает. Это не просто так. Живая жизнь её силу ослабляет.

Мысль о том, что мытьё посуды и прогулки с Дашей могут быть оружием против богини зимы, казалась абсурдной. Но после двух ночей кошмаров я был готов поверить во что угодно.

— И третье. Ты думаешь, ты такой один, «избранный»? — Захар усмехнулся. — Нет. Таких, как ты, сноходцев да мечтателей, кто по глупости или гордыне дверь туда открыл, всегда хватало. Одних Зов забирал быстро, другие держались. Держались те, кто не бежал от страха, а смотрел ему в лицо. Кто понимал, что сила твоя не в том, чтобы во сне в игрушки свои играть, как на этом ящике, — он презрительно махнул рукой в сторону моего ноутбука, на крышке которого застыл инопланетный корабль из игры, — ...а в том, чтобы просто стоять. Стоять, даже когда ноги подкашиваются.

Он допил чай и тяжело поднялся, и потолок будто стал немного ниже. Костяшки его пальцев хрустнули, когда он потянулся.

— Ну, я пойду. Дела у меня. Квартир на этаже много. А тебе совет: приведи квартиру в порядок, а то совсем свинарник у тебя. И плечо это не ковыряй, — он ткнул пальцем в воздух в сторону моей ключицы. — Не сотрёшь. Только до весны продержаться надо. С весной её сила на нет сойдёт, как и этот знак. А там... глядишь, и жить нормально научишься.

Он повернулся и прошёл к двери, не открывая её, а будто растворившись в дереве и штукатурке. Я остался сидеть за столом, массируя пальцами виски. Общаюсь с домовым! Вот это поворот.

В наступившей тишине мои мысли заметались, как мотыльки в банке. Но я всё время возвращался к словам Захара. «Не бойся. Держись за явь».

Суть, выуженная из потока страха и безумия, оказалась до смешного простой. И я, стиснув зубы, решил за неё ухватиться.

Генеральная уборка на ночь глядя? А почему бы и нет? Порядок в пространстве — порядок в голове. С энтузиазмом, которому позавидовал бы сам Максимус, я набросился на квартиру. Через час этот энтузиазм благополучно выдохся, сражённый трёхлетней привычкой к бездействию. Лень, вторая натура, мягко, но настойчиво отобрала энтузиазм и тряпки. Однако маленькая победа осталась за мной: кухня сияла чистотой. Вымытая раковина блестела, как символ надежды. «Первый шаг — он самый сложный... — подумал я философски, разглядывая свой подвиг. — Завтра возьмусь за спальню».

И впервые за эти дни, в моей голове звучала не апатия и не страх, а нечто новое — вызов. Слабый, но настоящий. Как первый луч солнца после самой долгой зимней ночи. Ночь только начиналась, но теперь у меня был не только страх. У меня появилось знание и новый, очень странный союзник.

Глава 6. Битва в ангаре

Я не мог уснуть. Страх сковал меня, и я ворочался с боку на бок, уставившись в потолок. Раньше я видел в нём просто пятна, а теперь мне мерещились жуткие ледяные трещины. Мысли крутились вокруг одной: в обычном сне я беззащитен, так как не осознан и полностью нахожусь во власти сюжета. До весны мне нужно контролировать каждый свой сон. Только так я мог избежать новой ошибки, похожей на ту, первую.

В отчаянии я начал делать упражнение: стал представлять свои руки. Но я слишком старался, слишком нервничал. Вместо того чтобы расслабиться, я только сильнее взвинтил себя. Сон не шёл.

Тогда я попробовал сосредоточиться на дыхании. «Вдох — я сплю, выдох — это сон», — твердил я про себя, как заклинание. Я дышал, считал и пытался поймать этот ритм. Постепенно, нехотя, сознание начало отключаться, погружаясь в тёмную пустоту.

Я шёл через дорогу по пешеходному переходу. Ни с того ни с сего, с грохотом копыт и скрипом колёс, прямо передо мной пронеслась карета, запряжённая тремя белыми лошадьми. Она промчалась в паре сантиметров от меня, не задев, но воздушная волна отбросила меня назад.

— Эй! Смотри, куда прёшь, придурок! — крикнул я чисто рефлекторно.

Карета скрылась из виду, кучер даже не посмотрел в мою сторону. И тут до меня дошло. Какая карета в обычном московском районе? Стоп. Может, это сон?

Я поднял руки и посмотрел на ладони. На каждой было по четыре пальца. Точно. ЭТО СОН.

Мир вдруг стал невероятно чётким, как будто включили высшее качество картинки. Всё вокруг стало ярче, звуки — громче и отчётливее. Я стоял на улице и чувствовал под ногами каждую неровность асфальта. И тут я всё вспомнил. Морена. Навь. Печать на плече, которая, наверное, сейчас горит ледяным холодом. Моя задача.

План был простым и прямолинейным — мне нужно было защищаться.

Я закрыл глаза. «Я — командир спецназа. Опытный, хладнокровный профессионал». Открыл. На мне была полная экипировка — камуфляж, бронежилет, в руках — знакомый по прошлым сновиденным похождениям автомат. Вес его был удивительно реальным.

Я посмотрел на ближайшее здание — контору нотариуса. Отлично. «За этой дверью мои люди, — подумал я. — Они ждут меня и готовы к обороне».

Я толкнул дверь, переступил порог, и пространство изменилось. Вместо маленького офиса я оказался в огромном полутёмном ангаре. Вокруг, укрывшись за ящиками и балками, замерли бойцы в такой же форме. Их лица были серьёзными и сосредоточенными, хотя и невыразительными. В ангаре было только два выхода: огромные ворота и маленькая калитка в них. Окон не было. Это была идеальная крепость.

— Доложите обстановку! — скомандовал я, мой голос прозвучал чужим, но уверенным.

— Объект заблокирован, командир! Никто не проникнет! — отчеканил один из бойцов.

И в этот момент, по металлическим створам ворот, побежали сизые жилки изморози. Они расползались с пугающей скоростью, с шипением и треском, будто по раскалённому металлу. Ангар наполнился леденящим дыханием, от которого стыла кровь. Металл ворот со скрежетом промерзал насквозь, превращаясь в глыбу синеватого льда. Воцарилась абсолютная, давящая тишина, которую резал лишь треск лопающегося металла.

А потом ворота взорвались внутрь миллиардом бритвенно-острых ледяных осколков.

В проёме, в облаке ледяной пыли, стояли в ровный ряд уродливые снежные фигуры с горящими угольками вместо глаз. А с неба, пронзая ледяную дымку, на нас пикировали огромные совы с когтями из сосулек.

— Огонь! — заорал я, и ангар огласился оглушительной стрельбой.

Начался кошмар. Мои бойцы отстреливались яростно. Очереди трассирующих пуль буквально разрывали снеговиков на куски и те таяли прямо на глазах, оставляя на полу лужи грязной воды. Огромные совы с размаху врезались в бетонный пол с противным хрустом, разбиваясь вдребезги.

Но они не прекращали лезть вперёд. Новая волна катилась за волной, без пауз, без эмоций, молча. Просто бесконечный поток.

— Прикройте! — кто-то крикнул слева, и его голос тут же потонул в визге очередной пикирующей совы.

Воздух стал густым от пороховой гари и ледяной крошки. Уже не было слышно отдельных выстрелов — только сплошной оглушительный грохот. Я видел, как один из бойцов, отбросил пустой магазин и вогнал новый одним резким движением, не прекращая огня. Совы падали одна за другой, разбиваясь о ящики и балки, их ледяные когти царапали металл с визгом, бьющим по нервам.

И вдруг я осознал, что стрельба стала редеть. Последняя сова, прошитая очередью с двух стволов, с оглушительным треском шлёпнулась о стену и замерла, оставив на бетоне мокрый ледяной след.

На несколько секунд воцарилась мертвая тишина, пробиваемая лишь шипением горячих стволов и тяжёлым дыханием уцелевших.

Я стоял, тяжело дыша, среди дыма и осколков льда. Победа. Но стоило мне подумать об этом, как появились новые участники этого ледяного шоу. Из тени за грузовиком выплыли двое. Две фигуры словно слепленные из мрака и холода, с пустотою вместо лиц. Одна из них издала пронизывающий душу шёпот, от которого кровь стыла в жилах.

И кошмар продолжился. Они двигались с пугающей скоростью, стремительно, отталкиваясь длинными конечностями. Пули в них впивались, но не останавливали. Они продолжали движение, будто их тела были из плотного, вязкого льда, затягивающего раны.

— Бронебойными! — крикнул кто-то, но было поздно.

Одна из нападавших метнулась к крикнувшему бойцу быстрее пули. Раздался короткий, приглушенный хруст. Солдат рухнул на пол, его бронежилет был распорот, словно он был бумажный, а тело мгновенно покрылось плотным ледяным панцирем.

Мы смогли свалить одну, ценой жизни почти всего отряда. Её тело, расстрелянное, как решето, ещё дёргалось на полу, пытаясь ползти. Вторая, истерзанная, но ещё боеспособная, медленно шла на меня. Я отстреливался, отступая, пока спина не уперлась в холодную стену. Защёлкнул пустой магазин.