Клеймо Морены

Раздался жалкий щелчок. Тишина.

«Ладно, пулемёт — не моё, — лихорадочно подумал я. — Сейчас я ей устрою... фаербол!» Я выбросил руку вперёд, концентрируясь на образе пылающего шара…

На ладони вспыхнул жалкий огонёк, что с треском погас и обжёг мне пальцы.

— Черт!.. ВЗЛЁТ! — заорал я, чувствуя, как паника подбирается к горлу.

Но ноги предательски прилипли к мёрзлой земле.

Я огляделся. Кругом была жуть. Серое, низкое небо, бескрайняя равнина, покрытая колким инеем, кривые, мёртвые деревья. Сам воздух, казалось, пропитан ужасом. Это была не красивая зимняя сказка. Это была какая-то вселенская помойка. Неужели это Навь?!

Морена парила рядом на своем дурацком троне, глядя на меня с холодным любопытством.

— Кончились фокусы, сноходец? — спросила она мягко. — Здесь — Навь, и здесь мои правила. Ты теперь мой. До конца зимы... А может и навсегда!

— Да иди ты! — рявкнул я, уже почти не контролируя себя. — Я сейчас проснусь! ПРОСНИСЬ! — завопил я мысленно, закрыв глаза и изо всех сил сжал голову руками, пытаясь вырваться из этого кошмара.

Ничего. Только ледяной холод, пробирающий до костей. И вся абсурдность ситуации была ещё и в том, что все сновидцы читают кучу книг и смотрят сотни видео по техникам, как попасть в ОС, а не вырваться оттуда. Бред.

— Время здесь… остановилось для тебя, — произнесла она, и её слова вмерзали в воздух ледяными иглами. — Беги. Попробуй убежать. Может, это у тебя получится лучше, чем проснуться.

И я побежал. Сорвался с места, подгоняемый животным ужасом, удирая от этой ледяной бесчувственности что есть сил.

Я не успел сделать и десяти шагов.

— Тра-та-та, – абсолютно бесстрастно, без единой нотки игры, прозвучал сзади ее голос.

Я оглянулся на бегу — и сердце упало в пятки. Она стояла на месте, но теперь в её руках был мой пулемёт. Она держала его одной рукой, словно он был картонной игрушкой, и целилась мне в спину, небрежно направив ствол.

— Бежишь неплохо, — заметила она с ледяным любопытством. — Погоня началась!

Она «выстрелила». Не грохот, а тот самый жалкий щелчок, который издавало оружие у меня в руках. Но от этого щелчка по моим ногам ударила ледяная стена, сбившая меня с ног и отбросившая назад, к ее подножию.

И мир перевернулся... Земля ушла из-под ног, и я с криком провалился в ледяную воду чёрного омута. Влага холодом обжигает кожу, заполняет рот, нос, лёгкие. Я захлёбываюсь, отчаянно загребая руками, чувствуя, как тяжёлая одежда тянет тело ко дну. Свет сверху меркнет, а внизу зияет чернота, полная шевелящихся теней.

С последним усилием я выныриваю, судорожно хватая ртом воздух, обжигающе холодный… и понимаю, что воды вокруг больше нет.

Я качусь по крутому, обледеневшему склону горы, утыканному острыми, как бритва, скальными выступами. Они впиваются в бока, рвут одежду. Сверху, с оглушительным грохотом, на меня летят глыбы грязного, смерзшегося снега, грозя раздавить в лепёшку. Я пытаюсь зацепиться за что-то, но пальцы скользят по гладкому льду.

Падение прекращается так же внезапно, как и началось. Я оказываюсь запертым в тесном, ледяном склепе. Стылые стены сдавливают со всех сторон, не давая пошевелиться. Воздуха катастрофически не хватает. Я пытаюсь дышать медленнее, экономить кислород, но паника сжимает горло, а в ушах стучит кровь. Я понимаю, что сейчас задохнусь здесь, в полном одиночестве, в этой ледяной ловушке.

Склеп исчезает. Я бегу по бесконечному лабиринту из ледяных зеркал. Со всех сторон на меня смотрит моё собственное отражение — искажённое ужасом, стареющее на глазах, с сединой в волосах и морщинами на лице. Из зеркал тянутся бледные, обмороженные руки, пытаясь ухватить меня, а за спиной слышится мерный, неумолимый скрежет — будто что-то огромное и тяжёлое ползёт по льду, догоняя меня.

Я споткнулся, упал, обернулся… и увидел её. Мара стояла в конце коридора, не двигаясь, бесстрастно наблюдая. Её лицо было нечеловечески прекрасным, а в глазах читалось холодное, научное любопытство. Ей было интересно, сколько её новая игрушка сможет продержаться.

Пространство снова сменилось. Теперь я стою на карнизе небоскрёба. Высота умопомрачительная. Ветер рвёт одежду, пытаясь сорвать вниз. А внизу, вместо улиц, зияет всё та же бесконечная, серая пустота Нави. Я отшатываюсь от края, сердце бешено колотится. И тут же чувствую, как карниз под ногами трескается и рушится. Я лечу в бездну.

Но падение снова обрывается, не достигнув дна.

Я лежу на спине на мерзлой земле, тяжело дыша, чувствуя каждую царапину и синяк. Надо мной, молча и бесстрастно, возвышаются три силуэта в рваных, тёмных плащах, с лицами, скрытыми в глубине капюшонов. Безликие погребальщики. Один из них беззвучно тычет лопатой в груду мёрзлой земли. Двое других молча, с механической и ритуальной точностью, начинают закидывать меня ею. Холодные, тяжёлые комья падают на ноги, на живот, на грудь. Я пытаюсь вырваться, закричать, но тело не слушается, парализованное ужасом, а из горла вырывается лишь хрип, который тут же заглушается шуршанием земли.

Это не только больно. Это ещё бесконечно и невыносимо страшно. Отчаяние, холодное и острое, как лёд, пронзает меня.

Это конец.

Так и не проснусь. Останусь здесь навсегда.

Один из погребальщиков поднимает над моей головой большую, неровную глыбу спрессованного снега и льда. Она на мгновение загораживает собой серое, мёртвое небо Нави, а потом обрушивается на меня всей своей тленной тяжестью, вышибая последний воздух и придавливая к земле. Темнота накатывает, густая и окончательная.

И в этот миг абсолютной, ледяной безысходности, я совершаю последнее, отчаянное усилие. Всем существом, каждой клеткой своего парализованного тела, я рвусь прочь. Я не просто хочу убежать — я хочу перестать быть.

Раздаётся оглушительный грохот, треск, и…

… Я с глухим стуком, оглушённый, весь в соплях, слезах и холодном поту, сваливаюсь с кровати на холодный пол своей комнаты.

Я лежу раскинувшись, весь дрожа мелкой, прерывистой дрожью. Сердце колотится, пытаясь проложить себе путь через рёбра. Во рту пересохло. И да, ко своему жгучему стыду, я понимаю, что обмочился от страха, как мальчишка.

За окном тихо и темно. Свет фонаря тускло освещает знакомый хаос: груду книг, экран телевизора, дверь на кухню.

Я дома. В своей трёшке. В безопасности.

Я сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь унять дрожь во всём теле. В воздухе витал запах пыли и вчерашних пельменей. Самый лучший запах на свете. Тишина была родной и приятной. И сквозь эту тишину, прямо у меня в голове, прозвучал ледяной, знакомый шёпот:

«До встречи следующей ночью» ...

Глава 4. Клеймо богини

«До встречи следующей ночью» ...

Ледяной шёпот повис в тишине комнаты... Он был настолько чётким, что я инстинктивно повернул голову, ища источник звука. Никого. Только пыльный солнечный луч на полу. Я лежал, вжавшись в липкий от пота ламинат, и слушал, как сердце выбивает дробь. А потом пришел стыд. Тёплый, мокрый и беспощадный. Максимус, повелитель Колизея, обмочился.

Это унижение заставило меня двигаться. Я собрал мокрое белье и рванул в ванную. Не глядя, запихнул его в стиральную машину, наугад ткнул в кнопки и запустил её. Рёв мотора был хоть каким-то звуком жизни. Я осознанно избегал зеркала, пока забирался в душ. Включил воду погорячее и стоял под ней, пока кожа не заныла, пытаясь смыть с себя всё... и позор, и липкий ужас.

Внезапно, наступило опустошение. И его, немедленно, заполнила одна-единственная, животная мысль — сигарета. Мозг, вывернутый наизнанку адреналином, требовал старого, проверенного яда. Я натянул что попало, выскочил из квартиры, купил у ларька пачку сигарет и стаканчик кофе. Первая затяжка за пять лет обожгла лёгкие, закружилась голова. Я закашлялся, прислонившись к холодной стене. Отвратительно. И… одновременно хорошо. По-своему, надёжно.

Пить кофе и покурить ещё, я пошёл в парк. Сидел на холодной скамейке, тупо глядя на голые ветки, и чувствовал, как никотин пришпиливает меня к реальности. Краем глаза мелькнуло что-то за деревом — высокая, сгорбленная тень. Я не стал даже оборачиваться. «Нервы, — буркнул я себе под нос. — Просто нервы».

Ноги сами понесли меня в знакомую пекарню-кондитерскую. Тёплый, сладкий воздух порадовал после уличного холода. Я набрал пирогов с собой и круассанов, чтобы покушать здесь, и уселся за столик у окна, надеясь, что люди и запах свежей выпечки вытеснят из головы моё ночное фиаско.

И тут я увидел её. Даша, кассирша из супермаркета, стояла у стойки, получая свой заказ. В обычной жизни, без синего фартука, она выглядела немного иначе — моложе, мягче. В красивой вязаной шапке.

— Андрей? «Здравствуйте!» — она заметила меня и улыбнулась.

— Даша… Привет. — Я почувствовал, что глупо улыбаюсь. — Присоединяйся, если не спешишь. Я один.

— А я как раз хотела посидеть, — легко согласилась она, сняла шапку, и тёмные волосы рассыпались по плечам. — Вечно ем на бегу, уже достало.

Несколько минут мы молча ели. Было тихо и немного неловко, но эта неловкость была человеческой, нормальной.

— Вы знаете, я когда вас вчера в магазине увидела, — начала Даша, отламывая кусочек круассана. — Вы такой… блеклый были. Сейчас вроде посвежее, отдохнули?

«Отдохнул»? Я чуть не поперхнулся чаем.

— Да уж, отдохнул, — с горькой иронией выдохнул я. — Так, знаешь, выдалась ночка. И давай на ты, я не так уж и сильно старше.

Она кивнула.

— А ты… я и не думал, что ты здесь живешь.

— Ага, в соседнем доме, — кивнула она. — Удобно, на работу пешком. Ты же тоже с Молодёжной? Я тебя там часто вижу.

Мы помолчали, и я почувствовал, что не могу больше молчать . Мне отчаянно хотелось говорить о чем-то нормальном, земном и раствориться в этом, полностью забыв ночь.

— А с работой... как так вышло? Если не секрет, конечно. Просто, ты всегда так грамотно говоришь, складывается впечатление, что у тебя за плечами не просто школа.

Даша вздохнула, но не с обидой, а, скорее, с лёгкой усталостью.

— Спасибо, что заметил. Да, закончила универ. Ну, история стандартная, наверное. В школе обожала английский, мне нравилось, как звучат слова, как строится фраза. Поступила на ин.яз., думала, буду переводчиком или в какой-нибудь фирме работать. Но на третьем курсе нас потащили на практику в школу — просто посидеть на уроках. И мне... понравилось. Видишь, как у детей глаза загораются, когда они понимают тему? Это такой кайф.

Она сделала глоток чая, и её лицо на мгновение осветилось тёплым воспоминанием.

— После универа получила диплом и устроилась в свою же бывшую школу. Первый год был адом, конечно, я ночами плакала от бессилия. Но потом втянулась. Дети — они же живые, с ними интересно. Даже самые трудные. Каждый день, как маленькое приключение.

— Так, а... в чём же подвох? — не удержался я.

— А подвох в том, что учитель — это на 20% работа с детьми, а на 80% — борьба с системой, — её голос стал жёстче. — Эти бесконечные отчёты: «анализ каждого урока», «планы по личностному росту ученика», «цифровизация образовательной среды». Сидишь ночами, заполняешь таблицы, которые никто никогда не посмотрит. А ещё совещания. По три часа обсуждают, какого цвета должны быть папки для портфолио. У тебя выгорание по полной, а тебе сверху спускают новый приказ — провести «Урок мужества» с обязательным фотоотчетом в тринадцать инстанций. Я приходила домой и просто падала без чувств. Ни на что не было сил. Ни на кино, ни на книги, ни на личную жизнь.

Она посмотрела в окно, на проезжающие машины.

— В какой-то момент я поняла, что ненавижу то, что любила. Что смотрю на детей не как на личностей, а как на источник проблем и поводов для очередного отчёта. И я уволилась. Просто не вышла с сентября. Нашла эту работу в магазине. Здесь я прихожу, взвешиваю товар, улыбаюсь покупателям, и в пять часов вечера у меня голова абсолютно свободна. Никаких мыслей о работе. Я снова могу читать книги, ходить в кино. Жить. А на дипломатию пошла на заочку... Ну, может, это и глупо, но языки-то я всё равно знаю. Вдруг пригодятся для чего-то более осмысленного, чем отчёт о проведении школьного тура олимпиады.

Я слушал, заворожённый. Это был не сухой пересказ биографии, а исповедь. И в ней была та самая жизнь, которой мне так не хватало — со сложностями, ошибками, поисками.

— Это не глупо, — тихо сказал я. — Это по-человечески. И очень смело — развернуться и уйти, когда понял, что дело не твоё.

— А ты? — спросила она с искренним интересом. — Твоя «свобода» ... Она же не с неба свалилась?

Я вздохнул. Рассказать в духе «получил наследство и забил» было бы слишком просто и нечестно по отношению к её откровенности. И моя возводимая три года плотина интровертности прорвалась...

— Нет, не с неба, — начал я, крутя в пальцах бумажную салфетку. — Была у меня обычная жизнь. Неплохая, в общем-то. Работал в IT-конторе, тестировщиком. Деньги нормальные, коллектив приличный. Но с девяти до шести, понимаешь? Каждый день один и тот же маршрут: метро, офис, метро, дом. Как белка в колесе. По выходным — отсыпался, пытался успеть пожить, но в воскресенье вечером уже накатывала тоска от предстоящего понедельника.

Я сделал паузу, вспоминая то ощущение.

— А потом умерла бабушка. Она меня одна подняла, мы жили с ней в шикарной квартире на Малой Бронной. После неё эта трёшка перешла ко мне по наследству. И я... я просто не смог туда вернуться. Сдал её в аренду за бешеные деньги и свалил сюда, в Одинцово. Одну сдаю, вторую снимаю, на разницу живу. Сначала думал: годик отдохну, приду в себя, потом решу, куда двигаться. Сначала было кайфово. Просыпаться когда хочешь. Не оправдываться перед начальником. Смотреть сериалы сутками, читать всё подряд. Я даже осознанными снами увлёкся — это когда понимаешь, что спишь, и делаешь во снах всё, что захочешь. Летаешь, сражаешься, творишь магию... — я нервно усмехнулся. — Это был мой личный рай. Лучше любого наркотика.

— Но что-то пошло не так? — мягко спросила Даша.

— Рай оказался с душком, — горько сказал я. — Год прошёл, потом второй. А я... я так и не «пришёл в себя». Не захотел никуда «двигаться». Деньги текли, жилось хорошо. А зачем что-то менять? Сначала ты просто бездельничаешь, а потом понимаешь, что это и есть твоя жизнь. Ты не архитектор, не программист, не учитель. Ты — профессиональный бездельник. И самое страшное... ты к этому привыкаешь. Дни начинают сливаться. Происходит какая-то чудовищная энтропия. Вроде бы, у тебя куча времени, а ты ничего не успеваешь. Не можешь даже посуду помыть. Просто лежишь и листаешь ленту, смотришь очередной сериал, потому что любое действие требует усилий, на которые у тебя уже нет сил. И ты смотришь на людей из окна — они куда-то спешат, у них есть цели, проблемы, да что угодно! И чувствуешь себя призраком. Пустым местом. Свободным, абсолютно свободным... и абсолютно несчастным. Я стал никем, Даша. И вроде бы, это был мой сознательный выбор, но теперь это похоже на клетку.

Я выдохнул, опустошенный. Я не планировал вываливать всё это на первого встречного, но её спокойный, неосуждающий взгляд вытянул из меня эту гниль наружу.

— Звучит заманчиво, — повторила она, но теперь в её голосе не было и тени иронии. — И одновременно ужасно.

— Вот именно, — кивнул я. — Иногда это комфортабельная тюрьма. И я, кажется, забыл, где дверь. А может, просто боюсь, что за ней уже ничего нет.

Она внимательно посмотрела на меня.

— А ты не боишься. Ты просто забыл. Что свобода — она не в том, чтобы ничего не делать. А в том, чтобы иметь выбор. Ты свой сделал — отгородился. А теперь, может, просто пришло время выбрать что-то другое? Хотя бы просто выйти на прогулку без этого чувства вины.

Её слова попали в такую точку, что у меня даже перехватило дыхание. Мы просидели ещё почти час, болтая о всякой ерунде — о том, как изменился город, о новых сериалах, о ценах, которые растут как на дрожжах. И я забыл. Я забыл про ледяной шёпот, про страх, про мокрую простыню. Впервые за много часов я просто жил в моменте.

Прощаясь, я, набравшись наглости, спросил:

— Слушай, а может, как-нибудь погуляем? В парке, например. Если, конечно, тебе это не кажется странным.

— Почему же странным? — улыбнулась она, протянув мне старую визитку репетитора по английскому языку. — Давай. Только я на следующей неделе во вторую смену. Напиши в Вотсапп, договоримся.

Я вышел из пекарни со странным чувством лёгкой, тревожной надежды. Мир снова обрёл краски. Вернувшись домой, я развесил бельё и с внезапным, иррациональным приливом сил протёр пыль на столе и помыл несколько тарелок. Не ради чистоты, а ради того, чтобы что-то сделать. Чтобы доказать себе, что могу. Но на этом запал кончился...

Потом был чат сновидцев с его рациональными советами, но главное, что я там увидел, — это то, что завтра очередная встреча. Надо сходить, там всегда очень весело. Далее были бессмысленные поиски в интернете, где про «Морену» рассказывали либо сухие учёные, либо пугающие эзотерики. Ничего настоящего.

Вечером я вышел на улицу и пошёл быстрым шагом по парку, не бежал, а именно шёл, вдыхая холодный воздух полной грудью. Я смотрел на огни окон, на людей, и они больше не казались мне статистами в моём унылом спектакле.

Но когда я вернулся и лёг в постель, паника накрыла меня снова. Темнота за окном была густой, живой. Я закрыл глаза, пытаясь ухватиться за воспоминание о смехе Даши, о тепле чая в руках, о простом человеческом разговоре.

«Просто сон, — шептал я в подушку. — Просто сон...»

Но из глубины поднимался другой шёпот, ледяной и неумолимый. Он ждал. И тишина между ударами сердца была громче любого звука.

Я стоял перед дверью аудитории 34 и с ужасом понимал, что сегодня зачёт по высшей математике, к которому я не подготовился ни капли. В голове паника, во рту пересохло. Я нервно переминался с ноги на ногу, смотря на заветную дверь с табличкой «Доцент Козодуб И.В.». Из-за неё доносились приглушенные голоса. Сейчас зайду, и начнется позор.

Вдруг я почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу. Обернулся. Рядом стояла девушка. Незнакомка. Но такая красивая, что у меня перехватило дыхание. Длинные светлые волосы, большие серые глаза, чуть раскосые, и лёгкая, обворожительная улыбка. Она была одета в простую стильную куртку и джинсы, выглядела как студентка старшего курса.

— Нервничаешь? — сказала она, и её голос звучал как мёд, тёплый и бархатный. — Не парься из-за Козодуба. Он сегодня добрый. Все сдадут.

Я растерянно уставился на неё. Красота её действовала парализующе.

— Да я... я вообще ничего не знаю, — пробормотал я, чувствуя себя полным идиотом.

— Пустяки, — она мягко взяла меня за руку. Её пальцы были удивительно нежными и прохладными. — Я тебе помогу. Пойдём, я всё тебе объясню. Ты же умный, быстро схватишь.

Она потянула меня ко двери аудитории. Её прикосновение вызывало странное доверие. Весь мой страх куда-то испарился, растворился в её улыбке. «Какой зачёт? — думал я. — Главное, что эта девушка ко мне прикоснулась».

Она свободной рукой повернула ручку и толкнула дверь. Я сделал шаг за порог, всё ещё глядя на неё.

И мир перевернулся.

Вместо шумной аудитории с рядами столов и доской нас встретила абсолютная, густая тьма. Плотная, почти осязаемая чернота. Воздух стал ледяным и влажным, пахнущим гнилой листвой и промозглой сыростью. Дверь с глухим стуком захлопнулась за спиной, и звук из коридора мгновенно исчез, сменившись звенящей, давящей тишиной.

Я отпустил её руку и отшатнулся.

— Что это? Где мы?

Девушка повернулась ко мне. Её прекрасное лицо исказила гримаса насмешливого презрения. Те самые серые глаза стали пустыми, как у мёртвой рыбы. А потом её черты поплыли, как будто кто-то провёл мокрой тряпкой по рисунку на песке. Кожа побелела, стала полупрозрачной, проступили синие жилки. Длинные волосы истончились, превратившись в седые, жидкие пряди. Из изящной студентки она за несколько секунд превратилась в тощую, сгорбленную старуху в лохмотьях, с длинными костлявыми пальцами и когтями. Я отпрянул от неё, натыкаясь на что-то твёрдое и холодное.

И замер.

Потому что я понял. Не просто испугался, а осознал. Предельная ясность, знакомая по лучшим осознанным снам, накрыла меня с одной лишь чудовищной разницей — отчаянием. Это была не просто потеря контроля над сюжетом, меня выдернули из этого сюжета... из обычного сна... Это был чужой мир. Его законы были мне не писаны. Воздух был густым и мёртвым, пространство — враждебным. Это была Навь. Я осознался в Нави!

И в тот самый миг, когда эта мысль оформилась, из самой сердцевины тьмы на меня упал взгляд. Холодный, тяжёлый, безразличный. Морена уже была здесь. Не было эффектного появления, как в прошлый раз — она просто была, как будто всегда стояла на этом месте, а я лишь сейчас обрёл способность её видеть.

Всё дальнейшее произошло за одно мгновение. Она сделала шаг — и оказалась прямо передо мной. Её рука в белой, инистой перчатке легла на моё плечо.

— Ну здравствуй, Андрей! Рада, что ты снова заглянул.

Она повернулась к уродливой старухе.

— Хорошая работа, Ночница!

Она снова повернулась ко мне, и её пальцы сжались с силой стального капкана. Боль была невыносимой, будто в тело вогнали сосульку. Я захрипел, чувствуя, как холод растекается по венам.

Она не сказала ни слова. Лишь на мгновение её взгляд стал чуть внимательнее, чуть любопытнее, как будто она смаковала мои боль и страх. Потом она просто разжала пальцы и отступила назад, растворяясь в темноте, как будто её и не было.

Ночница склонилась в низком поклоне и исчезла вслед за своей госпожой.

А я остался один. И тут же Навь ожила.

Тьма сгустилась, превратившись в липкую, тягучую жижу. Я попытался сделать шаг, но ноги увязли по щиколотку. Не в грязи, а в чём-то холодном и шевелящемся. Я посмотрел вниз и увидел, что стою по колено в зыбучей топи из бледных, извивающихся червей. Они лезли под джинсы, прилипали к коже, их мерзкие прохладные тела извивались на ощупь. Я закричал и попытался вырваться, но чем сильнее я дёргался, тем глубже погружался. Жижа уже доходила до пояса, невыразимо тошнотный запах тления бил в нос. Черви ползли по рукам, к шее, заползали за воротник. Я отчаянно сдирал их с себя, чувствуя, как их тельца лопаются под ногтями, оставляя липкую слизь. Это было так реально, так осязаемо, что мой рассудок начал трещать по швам. Я захлебывался отвращением и ужасом, когда они начали забиваться в рот, нос и уши... теряя от страха последние остатки самообладания.

И мир снова перевернулся.

Пространство сжалось, превратившись в скользкую, пульсирующую трубу. Спустя мгновение я понял, что это чудовищная пасть. Стенки были липкими и живыми, сжимались, проталкивая меня вглубь. Я барахтался в узком проходе, задыхаясь от смрада разложения и желудочной кислоты. Всё вокруг булькало и хлюпало. Меня переваривали заживо.

От физического бессилия я уже почти перестал сопротивляться, когда почувствовал резкий толчок в бок, вырывающий из этой утробы.

— Проснись!

И снова резкий, сильный толчок в бок.

— Эй! Просыпайся!

Я не услышал, а именно почувствовал этот хриплый, незнакомый окрик.

С воплем, от которого зазвенело в ушах, я подскочил в своей кровати, жадно хватая ртом воздух своей комнаты. В горле стоял ком, плечо обжигала боль.

В полумраке, у кровати, стоял какой-то коротыш. Бородатый, коренастый, в какой-то потёртой телогрейке. Лица я разглядеть не мог, только смутный силуэт.

— Кто... ты? — просипел я в шоке, отползая к стене.

— Захар я. Хозяин в этом доме. А по-вашему — домовой, — ответил он каким-то глухим беззлобным ворчанием. — Кто в доме порядок блюдёт, чтоб всякая морозная нечисть по ночам в окна не ломилась!

Он шагнул ближе, и в тусклом свете, пробивавшемся из окна, я разглядел его получше. Действительно невысокий, коренастый мужичок в потёртой телогрейке, с лицом, испещрённым морщинами.

— Ты её, Морену-то, раскудахтал, вот она на тебя и вышла, — продолжил он, качая головой. — В Навь провалился, дуралей. Еле выдернул. Чую её метку на тебе, это надолго. Теперь ты у неё на крючке.