Клетка для огня

Алиса отступает на шаг, рассматривает меня. Я знаю, как я выгляжу. Под футболкой угадываются бинты, ключица болит при каждом движении. Я выгляжу сломанной.

— Ложись, — говорит она. — Я побуду с тобой.

Я послушно ложусь на кровать, медленно, ощущая каждую кость. Алиса забирается рядом, поверх одеяла. Она не спрашивает, можно ли. Она просто делает это.

Мы лежим в тишине. Я смотрю в потолок, она смотрит на меня.

— Ты не хочешь спать? — спрашивает она.

— Не могу, — отвечаю я. — Больно.

— Я знаю, — она замолкает. — Я тоже не хочу спать.

Мы молчим. Тишина между нами становится плотной, но не тяжёлой. Это тишина, в которой можно дышать. В которой можно просто быть.

Я закрываю глаза и слышу её голос:

— Когда мне было десять лет, я разбила машину Савы.

Я открываю глаза. Смотрю на неё.

— Что?

— Ну, я взяла его ключи, когда он уехал по делам. Думала, что могу водить. Я включила передачу, нажала на газ и врезалась в ворота. Машина была полностью разбита. Сава был в ярости, но он не ударил меня. Он просто сказал: «Алиса, ты идиотка. Я куплю новую машину». И ушёл.

Я смотрю на неё и чувствую, как уголки губ дёргаются. Я почти улыбаюсь.

— Ты действительно идиотка, — говорю я.

— Знаю, — она улыбается. — Но он простил меня. Всегда прощает.

Я молчу. Мне нечего сказать. Мой отец никогда не прощал.

— А ты? — спрашивает она. — Что ты делала в детстве? Когда была маленькой?

Я закрываю глаза. Я вижу забор. Колокольчики. Ремень.

— Я рисовала, — говорю я тихо. — Я всегда рисовала.

— Что?

— Всё. Цветы. Забор. Девушку, которая стояла по ту сторону.

— Какую девушку?

— Себя. Ту, которой я никогда не стану.

Алиса молчит. Я чувствую, как она смотрит на меня. Её рука находит мою ладонь под одеялом.

— Теперь ты стала ею, — говорит она. — Ты по ту сторону. Ты здесь. С нами.

Я смотрю на неё. Её глаза — мятные, как у Савелия, но в них нет холода. Только тепло.

— Ты удивительная, — шепчу я.

— Я знаю, — отвечает она. — Спи, Виола. Я здесь.

— Я не могу уснуть, — говорю я, поворачивая голову к ней. — Расскажи ещё что-нибудь.

Алиса улыбается.

— Хорошо. Однажды я чуть не подожгла кухню. Я решила приготовить ужин для братьев, когда Сава болел. Думала, что я хороший повар. На самом деле я просто перепутала соль и сахар, а ещё забыла про духовку. Приехали пожарные. Сава, когда узнал, сказал: «Алиса, ты не готовишь. Никогда. Даже воду не греешь». И с тех пор я не готовлю.

Я тихо смеюсь. Боль в рёбрах отдаётся, но я не могу остановиться. Это так глупо и так по-человечески.

— Ты ужасна, — говорю я.

— Я знаю, — она улыбается. — Но я хотя бы стараюсь.

Мы снова замолкаем. Я смотрю в потолок, и боль становится чуть менее острой. Или мне просто кажется.

— А ты? — спрашивает она. — Что-то глупое делала? Ну, когда была маленькой.

Я закрываю глаза. Я вижу забор. Колокольчики. Ремень.

— Я убегала за забор, — говорю я. — Хотела сорвать цветы. Моя мама всегда говорила, что я слишком любопытная.

— А что случилось потом?

Я молчу. Не хочу говорить о ремне. О боли. О том, что случилось потом.

— Меня нашли, — говорю я коротко. — И больше я не убегала.

Алиса смотрит на меня. Я чувствую, что она понимает. Она не спрашивает дальше.

— Теперь ты снова убежала, — говорит она. — Только в этот раз тебя никто не вернёт.

Я смотрю на неё. Она права. Я снова убежала. И в этот раз я не вернусь.

— Спасибо, что ты здесь, — говорю я тихо.

— Я всегда буду здесь, — отвечает она. — Спи.

Я закрываю глаза.

И впервые за долгое время я позволяю себе уснуть.

Я просыпаюсь от боли.

Она приходит не сразу — сначала я чувствую только тяжесть в теле, странную скованность. А потом, когда пытаюсь пошевелиться, рёбра пронзает острой волной, и я закусываю губу, чтобы не закричать.

Я лежу неподвижно, глядя в потолок. За окном — серое утро, такое же, как вчера. Но внутри меня всё изменилось.

Я медленно поворачиваю голову. Рядом — пусто. Алисы нет. На прикроватной тумбочке я замечаю записку, сложенную в треугольник, рядом с ней — таблетки и стакан воды.

Я протягиваю руку, и каждое движение отдаётся болью. Беру записку, разворачиваю. Мелкий, немного неровный почерк:

«Виола! Я уехала в город по делам, но скоро вернусь. Выпей таблетки, они помогут. Не вставай, если не нужно. Я буду скучать! Целую, Алиса.»

Я смотрю на записку и чувствую, как внутри меня появляется что-то тёплое. Небольшое, но оно есть.

Я беру таблетки, с трудом проглатываю их, запивая водой. Сажусь на кровати, медленно, осторожно, чувствуя, как каждое движение отдаётся болью в рёбрах и ключице. Я смотрю на себя в зеркало. Бледная, с синяками, которые уже начали проступать на коже — жёлто-фиолетовые пятна на рёбрах, на плече. Я выгляжу разбитой.

Но я должна встать.

В доме отца завтрак был обязательным. Если я опаздывала — отец злился. Наказывал. Я привыкла. Я не могу позволить себе пропустить завтрак здесь. Даже если мне больно. Даже если я хочу просто лежать и не двигаться.

Я с трудом встаю, нахожу в шкафу тёмную водолазку с длинным рукавом и свободные брюки. Я надеваю их, стараясь не смотреть на свои синяки. Водолазка скрывает всё. Как всегда.

Я спускаюсь вниз. Каждый шаг даётся с трудом, но я держу спину прямо. Я не покажу им слабость. Я не покажу им боль.

Я вхожу в столовую.

За столом сидят трое. Савелий во главе, Артур и Марк по бокам. Алисы нет. Все трое поднимают головы, когда я вхожу.

И я вижу их лица.

Савелий смотрит на меня, и его глаза становятся тёмными. Он не говорит ни слова, но я вижу, как его челюсть сжимается. Артур перестаёт улыбаться. Марк хмурится.

Я останавливаюсь у входа, чувствуя, как их взгляды прожигают меня. Я не понимаю, что случилось. Я опоздала? Что-то сделала не так?

— Ты что здесь делаешь? — голос Савелия звучит резко, громче, чем я привыкла. Он почти срывается на крик.

Я вздрагиваю. Моё сердце начинает биться быстрее. Я знаю этот тон. Я знаю, что за ним следует.

— Я... на завтрак, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я не хотела опаздывать.

— Завтрак? — он встаёт из-за стола. — Ты должна лежать! У тебя сломаны рёбра, ключица! И ты решила, что нужно спуститься к завтраку?

Я чувствую, как внутри меня всё сжимается. Он злится. Он злится на меня. За то, что я пришла? За то, что я не лежу?

Я смотрю на него, и я не понимаю. Я не понимаю, что сделала не так.

— Я думала, что должна быть здесь, — говорю я тихо. — В доме отца... я всегда должна была быть на завтраке.

Савелий делает шаг ко мне. Я вижу, как его рука поднимается — быстро, резко. Я не знаю, что он хочет сделать. Но моё тело реагирует раньше, чем я успеваю подумать.

Я сжимаюсь.

Я отшатываюсь назад, прижимая руки к груди, закрывая лицо. Я зажмуриваюсь и жду удара. Жду боли. Жду, когда его кулак встретится с моей кожей.

Я не слышу, что происходит вокруг. Я только чувствую, как моё сердце колотится, как воздух застревает в горле.

Но удара нет.

Я слышу голос Артура:

— Сава, остановись. Ты напугал её.

Я открываю глаза. Савелий стоит передо мной, и его лицо изменилось. Гнев исчез. Осталась только... растерянность? Он смотрит на мои руки, которые я всё ещё прижимаю к груди, на мои закрытые глаза.

— Виолетта, — говорит он, и его голос становится тише. — Я не собирался ударять тебя.

Я смотрю на него. Я не верю ему.

— Ты злишься, — говорю я, и мой голос дрожит. — Я опоздала? Я сделала что-то не так? Я не понимаю.

— Ты сделала всё не так, — говорит он, и в его голосе слышится что-то, похожее на отчаяние. — Ты встала, когда должна лежать. Ты спустилась, когда должна отдыхать. Ты не должна была быть здесь. Ты должна была быть в своей комнате. В безопасности.

Я смотрю на него. Я не понимаю.

— Я просто... я не хотела, чтобы вы думали, что я слабая, — шепчу я. — Я не хотела, чтобы вы думали, что я не могу...

— Ты можешь, — перебивает он, и его голос становится почти мягким. — Ты можешь всё. Но не сегодня. Сегодня ты должна позволить себе быть слабой.

Я смотрю на него, и я не знаю, что сказать. Я не знаю, что он хочет от меня.

Он делает шаг назад, поднимая руки, чтобы показать, что не собирается трогать меня.

— Я провожу тебя в комнату, — говорит он тихо. — Позволь мне помочь тебе.

Я смотрю на его руки. Я хочу сказать «нет». Но я не могу. У меня нет сил.

— Хорошо, — шепчу я.

Он подходит ближе, и я не отшатываюсь. Он протягивает руку, чтобы поддержать меня, и я позволяю ему коснуться моего локтя. Его прикосновение — осторожное, почти невесомое.

Я позволяю ему вести меня.

Я позволяю ему вести меня.

Мы медленно поднимаемся по лестнице. Каждый шаг даётся мне с трудом, но его рука поддерживает меня за локоть — осторожно, почти невесомо. Я чувствую его присутствие рядом, чувствую его дыхание, и это странно успокаивает.

Я украдкой смотрю на него.

Савелий в домашней одежде. Впервые за четыре дня я вижу его таким. На нём простая чёрная футболка, мягкие штаны, волосы чуть влажные, небрежно зачёсанные назад. Без строгого костюма он выглядит моложе. Он выглядит... человечнее.

Я никогда не думала, что увижу его таким.

Мы доходим до моей комнаты. Он открывает дверь и помогает мне дойти до кровати. Я сажусь на край, чувствуя, как боль снова пронзает рёбра. Я закрываю глаза, пытаясь справиться с ней.

— Зачем ты переоделась? — спрашивает он, и в его голосе нет злости. Только усталое недоумение.

Я поднимаю на него глаза.

— Я должна была... я думала, что нужно прийти на завтрак. В доме отца всегда было так. Если я не приходила — он злился.

Савелий смотрит на меня. Долго.

— Ты не в доме отца, — говорит он тихо. — Ты в моём доме. Здесь другие правила.

Я смотрю на него и не знаю, что сказать. В моей голове не укладывается, что кто-то может не злиться, если я пропускаю завтрак.

Он садится на край кровати, достаёт телефон и быстро печатает что-то. Я не вижу, что именно. Через минуту он убирает телефон и смотрит на меня.

— Я сказал, чтобы тебе принесли завтрак сюда. Лёгкий. Тосты, чай. Ничего тяжёлого.

— Ты не должен был, — говорю я.

— Я должен, — он смотрит на меня. — Ты не должна была вставать. Ты должна лежать. И ты не должна была переодеваться.

Я опускаю глаза. Я не знаю, что ответить.

— Я не хотела, чтобы вы думали, что я слабая, — шепчу я.

Он смотрит на меня, и его взгляд становится мягче.

— Ты не слабая, — говорит он. — Ты самая сильная женщина, которую я знаю. Но сегодня ты можешь быть слабой. Хотя бы один день.

Я поднимаю на него глаза. Я вижу его лицо — серьёзное, но не холодное. Он смотрит на меня так, как будто пытается понять меня. Как будто пытается прочитать мои мысли.

Я не знаю, что сказать.

— Я принесу тебе завтрак, — говорит он, вставая. — Лежи.

Он уходит, и я остаюсь одна.

Я смотрю на дверь, закрывшуюся за ним, и чувствую, как внутри меня появляется что-то новое. Что-то, чему я не знаю названия.

Возможно, это доверие. Возможно, это просто усталость.

Но я чувствую, что впервые за долгое время я не боюсь.

Дверь закрывается за ним. Я слышу его шаги в коридоре, и только когда они стихают, я позволяю себе выдохнуть. Боль снова пронзает рёбра, и я закусываю губу, чтобы не застонать.

Я смотрю на себя. Водолазка и брюки — удобно, но не для того, чтобы лежать. Ткань давит на бинты, на рёбра. Каждое движение причиняет боль. Мне нужно переодеться в пижаму. В мягкую, свободную футболку.

Я медленно встаю, сжимая зубы. Я знаю, что Савелий ушёл — он сказал, что принесёт завтрак. Значит, у меня есть несколько минут. Надо успеть.

Я стягиваю водолазку через голову, и боль пронзает ключицу. Я замираю на мгновение, дыша поверхностно, часто. Потом продолжаю. Бинты плотно облегают рёбра, ключицу, и я вижу их в зеркале — белые, ровные, аккуратные. Марк сделал всё правильно. Но это не делает боль меньше.

Я натягиваю мягкие домашние штаны, и в этот момент слышу шаги. Быстрые. Приближающиеся.

Я хочу успеть надеть футболку. Я тянусь за ней, но дверь открывается раньше, чем я успеваю.

Савелий стоит на пороге.

Он замирает. Его взгляд падает на меня — на бинты, которые обматывают мою грудь, на рёбра, на ключицу. На мой обнажённый торс, скрытый только белой тканью бинтов. Я вижу, как его глаза темнеют. Я вижу, как он задерживает дыхание.

— Я... — начинаю я, но голос срывается.

Я хочу прикрыться, но руки не слушаются. Я застываю, чувствуя себя обнажённой, уязвимой. Я не знаю, что он думает. Я не знаю, что он видит. Я только знаю, что мне страшно. И стыдно.

Он стоит неподвижно. Он не отводит взгляд. Он смотрит на бинты, на синяки, которые проступают по краям. Я вижу, как его челюсть сжимается. Я вижу, как его руки сжимаются в кулаки.

— Ты переодевалась, — говорит он, и его голос звучит тихо, почти хрипло.

Я киваю, не в силах произнести ни слова.

— Водолазка... она давит на бинты, — говорю я наконец, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Мне нужно было переодеться во что-то мягкое.

Он не говорит ни слова. Он просто смотрит на меня. Я смотрю на него, и я не знаю, что делать. Я не знаю, что он хочет. Я не знаю, что он чувствует.

— Надень футболку, — говорит он, и его голос становится мягче. — Пожалуйста.

Я беру футболку и натягиваю её через голову, чувствуя, как боль снова пронзает ключицу. Я одеваюсь медленно, ощущая его взгляд на себе.

Когда я заканчиваю, он делает шаг вперёд, подходит ближе.

— Тебе нужно лежать, — говорит он. — Я принес завтрак.

Я смотрю на него. Я не знаю, что он чувствует. Я не знаю, что он думает. Но я знаю, что он не злится. Он не хочет ударить меня.

Он ставит поднос на тумбочку. Тосты, чай, немного фруктов. Лёгкий завтрак, как он и обещал.

— Ешь, — говорит он. — Я подожду.

Я сажусь на кровать, чувствуя его присутствие рядом. Он не уходит. Он просто стоит у двери, скрестив руки на груди, и смотрит на меня. Ждёт, пока я поем.

Я беру тост. Я не чувствую вкуса.

Но внутри меня — тишина.

И что-то, что я не могу объяснить.

Я жую тост, не чувствуя вкуса. Чай обжигает язык, но я пью его маленькими глотками, потому что не знаю, что ещё делать. Я чувствую его взгляд на себе. Он не смотрит на меня агрессивно, но я чувствую каждую секунду его присутствия.

Я доедаю последний кусочек и ставлю пустую чашку на поднос. Я не знаю, что делать дальше. Должна ли я сказать что-то? Должна ли я поблагодарить его? Должна ли я попросить его уйти?

Он не уходит. Он сидит в кресле у окна, скрестив руки на груди. Он смотрит в окно, потом на меня. Молчит.

Я смотрю на него. Я не знаю, что он хочет. Я не понимаю его.

— Савелий, — говорю я тихо. — Ты можешь идти. Я в порядке.

Он смотрит на меня и качает головой.

— Я останусь здесь, — говорит он. — На всякий случай.

— Зачем? — я не понимаю. Я не привыкла, чтобы кто-то оставался со мной. В доме отца никто никогда не оставался.

— Затем, что ты в моём доме, — говорит он, и его голос звучит тихо, почти мягко. — И я отвечаю за твою безопасность.

Я молчу. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, как принять его заботу.

Он сидит в кресле и смотрит в окно. Тишина становится менее тяжёлой. Я смотрю на него. На его профиль, на его плечи, на его руки, которые лежат на коленях.

Я смотрю на него. Он сидит в кресле, скрестив руки, и я чувствую себя так, будто он охраняет меня. Как будто я его собственность, за которой нужно следить.

— Ты собираешься сидеть здесь весь день? — спрашиваю я, и в моём голосе слышится напряжение. — Я не нуждаюсь в тюремщике.

Он поворачивается ко мне. В его глазах мелькает что-то — то ли удивление, то ли усмешка.

— Я здесь не как тюремщик, — говорит он. — Я здесь, потому что хочу убедиться, что с тобой всё в порядке.

— Я в порядке, — отвечаю я, хотя это не совсем правда.

Он смотрит на меня. Я чувствую, что он не верит мне.

— Ты не в порядке, — говорит он. — И я останусь здесь, чтобы убедиться, что ты не делаешь глупостей.

— Глупостей? — я чувствую, как внутри меня закипает раздражение. — Ты думаешь, я соберусь и сбегу? Или, может быть, снова попытаюсь спуститься к завтраку?

— Я думаю, что ты слишком упрямая, чтобы признать, что тебе нужна помощь, — говорит он, и в его голосе слышится что-то вроде уважения. — И я хочу быть рядом, когда ты это признаешь.

Я смотрю на него. Я хочу сказать что-то резкое, но не могу. Он прав. Я слишком упрямая. Слишком гордая.

— Делай что хочешь, — говорю я, отворачиваясь.

Он не отвечает. Я слышу, как он садится обратно в кресло.

Мы снова молчим. Тишина становится привычной.

Я закрываю глаза и позволяю себе уснуть.

Савелий сидит в кресле у окна. Он смотрит не на меня, а куда-то вдаль, в серое осеннее небо за стеклом. Его лицо спокойно, даже расслабленно. Впервые я вижу его таким — без напряжения, без стали в глазах.

Он не спит. Он просто сидит и думает о чём-то своём.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри меня появляется странное тепло. Не страх. Не настороженность. Что-то другое.

— Ты всё ещё здесь, — говорю я тихо, и мой голос звучит хрипло со сна.

Он поворачивает голову и смотрит на меня.

— Я сказал, что останусь, — отвечает он.

— Я думала, ты уйдёшь, когда я засну.

— Я сказал, что останусь, — повторяет он. — Я держу слово.

Я смотрю на него. Я не знаю, что сказать. Я не привыкла, чтобы кто-то держал слово. Отец обещал, что не ударит — и бил. Мать обещала защитить — и молчала. Савелий обещал, что не тронет меня — и я до сих пор не знаю, верить ли ему.

Но он сидит здесь. Он не ушёл.

— Почему ты это делаешь? — спрашиваю я. — Зачем тебе это?

Он смотрит на меня. Долго. Потом тихо отвечает:

— Потому что ты этого заслуживаешь.

Я молчу. Слова застревают в горле. Я не знаю, что ответить.

Я отворачиваюсь к стене, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Я не позволяю им пролиться.

Я не знаю, заслуживаю ли я этого.

Но я хочу верить.

— Спи, — говорит он. — Я буду здесь.

Я закрываю глаза. Чувствую, как боль постепенно отступает, оставляя место чему-то другому. Чему-то, чему я не могу дать имя.

Я засыпаю с мыслью, что впервые за долгое время я не одна.

И это всё, что мне нужно.

Глава 9

Глава 8

Савелий

Она спит.

Я сижу в кресле у окна и смотрю на неё. Её дыхание стало ровнее, но я всё ещё слышу, как иногда оно сбивается, когда она делает слишком глубокий вдох. Бинты проступают под тканью футболки, и я вижу, как они чуть приподнимаются на рёбрах.

Я не должен быть здесь.

Я должен быть в своём кабинете. Должен заниматься делами. Должен думать о том, как уничтожить её отца, как защитить свой бизнес, как сохранить контроль над тем, что я построил.

Но я сижу здесь.

И смотрю на неё.

Я не понимаю, что со мной происходит. Я не понимаю, почему мне не всё равно. Почему я чувствую это странное, липкое чувство, когда смотрю на её лицо — бледное, с синяками под глазами, с веснушками, которые выделяются на фоне бледной кожи. Она выглядит такой... маленькой. Такой хрупкой. Хотя я знаю, что она сильная. Я знаю, что внутри неё — сталь. Но сейчас она просто лежит, свернувшись калачиком, и я вижу, как её руки сжимаются в кулаки даже во сне.

Я вспоминаю, как она сжалась, когда я сделал шаг к ней.

Как она отшатнулась, прикрывая лицо руками.

Как она ждала удара.

Она ждала, что я ударю её. Она не сомневалась, что я это сделаю. Она привыкла, что мужчины бьют её. Отец. Может быть, кто-то ещё. Я не знаю. Я не хочу знать. Но я вижу это в каждом её движении, в каждом взгляде, в каждом дрожащем вдохе.

Мне стыдно.

Я не помню, когда в последний раз чувствовал стыд. Я не помню, когда в последний раз сожалел о своих словах. Я всегда говорю то, что думаю. Я всегда действую так, как считаю нужным. Я не извиняюсь. Я не сомневаюсь.

Но сейчас я смотрю на неё и чувствую, что перегнул. Что я мог бы сказать иначе. Что я мог бы не кричать. Что я мог бы просто подойти к ней, взять за руку и сказать: «Вернись в комнату, тебе нужно лежать».

Вместо этого я накричал на неё. Я напугал её. И она сжалась, как будто я собирался сделать ей больно.

Она не знает, что я никогда не подниму на неё руку. Она не знает, что я не такой. Но она и не должна знать. Я ничего не сделал, чтобы доказать это. Я просто взял её в свой дом, как вещь, и ждал, что она будет благодарна.

А она боится меня.

И это моя вина.

Я смотрю на её лицо, на её спутанные светлые волосы, на её руки, которые всё ещё сжаты в кулаки даже во сне. Она даже во сне не может расслабиться. Она даже во сне ждёт удара.

Я сжимаю кулаки и отворачиваюсь к окну.

В коридоре слышатся шаги. Я узнаю их — быстрые, лёгкие. Алиса.

Дверь открывается, и она входит. Я вижу, как она смотрит на меня, потом на Виолетту, которая спит на кровати. Её глаза округляются.

— Сава, — говорит она тихо, чтобы не разбудить Виолетту. — Ты... ты здесь.

— Я здесь, — говорю я ровно.

Она подходит ближе и смотрит на меня. Я знаю этот взгляд. Она пытается понять, что происходит. Она всегда пытается понять меня, даже когда я сам не понимаю себя.

Алиса подходит ближе и смотрит на меня. Я знаю этот взгляд. Она пытается понять, что происходит. Она всегда пытается понять меня, даже когда я сам не понимаю себя.

— Как она? — спрашивает Алиса, кивая на спящую Виолетту.

— Спит, — отвечаю я. — Она проснулась, когда тебя не было. Спустилась к завтраку.

Алиса округляет глаза.

— Что? Она встала? С переломами?

— Я сказал ей вернуться в комнату, — говорю я, и в моём голосе слышится напряжение. — Она испугалась. Я накричал на неё.

Алиса смотрит на меня. Я вижу, как она сжимает губы. Она хочет сказать что-то, но сдерживается.

— Ты накричал на неё? — переспрашивает она наконец.

— Я не думал, что она встанет, — говорю я. — Я не думал, что она так испугается.

Алиса качает головой, но я вижу, что она не злится на меня. Она просто устала.

— Она привыкла, что мужчины кричат на неё, Сава, — говорит она тихо. — Она привыкла, что после крика следует боль. Ты не должен был кричать на неё.

— Я знаю, — говорю я. — Я знаю.

Алиса смотрит на меня, и в её глазах появляется что-то, чего я не могу прочитать. Она подходит ближе к кровати, смотрит на Виолетту, которая спит, и я вижу, как её лицо смягчается.

— Она такая хрупкая, — говорит она. — Но она сильная. Ты видел, как она держалась весь вечер? Как она улыбалась, когда её отец смотрел на неё? Как она не сломалась, даже когда он сделал это с ней?

Я молчу. Я видел. Я видел всё.

— Я останусь с ней, — говорит Алиса. — Ты можешь идти.

Я смотрю на неё. Я хочу сказать, что я останусь. Я хочу сказать, что я не хочу уходить. Но я не знаю, как объяснить это.

— Нет, — говорю я, и мой голос звучит твёрже, чем я хотел. — Сегодня ты здесь не нужна.

Алиса замирает и поворачивается ко мне.

— Что?

— Я сам присмотрю за ней, — говорю я. — Ты можешь идти.

Алиса смотрит на меня, и я вижу, как в её глазах мелькает удивление. Потом она прищуривается, и я понимаю, что она пытается прочитать меня. Она всегда это делает.

— Ты хочешь остаться с ней? — спрашивает она медленно.

— Я сказал, что сам присмотрю за ней, — повторяю я.

— Но ты не умеешь ухаживать за больными, — говорит она.

— Я умею сидеть и молчать.

Алиса смотрит на меня. Потом на Виолетту. Потом снова на меня. Я вижу, как на её лице появляется улыбка — та самая, которую я знаю с детства. Она знает что-то, чего не знаю я.

— Хорошо, Сава, — говорит она, и её голос звучит мягко. — Я уйду. Но если что-то случится...

— Я знаю.

Она подходит ко мне, поднимается на цыпочки и целует меня в щёку.

— Ты хороший брат, — говорит она. — И ты станешь хорошим мужем.

— Алиса...

— Я ухожу, — она улыбается и выходит из комнаты.

Дверь закрывается, и я остаюсь один с ней.

С Виолой.

Я смотрю на неё и понимаю, что Алиса права.

Я хочу остаться здесь.

Я хочу быть рядом.

И это пугает меня больше, чем любой враг.

Я сажусь обратно в кресло, не сводя с неё глаз. Её дыхание становится ровнее, но я всё ещё вижу, как иногда она вздрагивает во сне, как её руки сжимаются в кулаки. Она даже во сне не может расслабиться.

Я смотрю на её лицо — бледное, с веснушками, с тёмными кругами под глазами. Она выглядит такой молодой. Такой беззащитной. Но я знаю, что внутри неё — сталь. Я видел это в ресторане, когда она смотрела на меня с вызовом. Я видел это, когда она сказала, что не боится меня. Я видел это, когда она стояла передо мной и сжималась, ожидая удара, но не просила пощады.