Босс. Развод по расписанию

— Значит так, — говорю я. — Завтра десять тридцать. Без импровизации. Без “смягчений”. Без сюрпризов.

Максим смотрит на меня с сочувствием человека, который искренне хотел бы верить в последний пункт.

— Шеф...

— Что?

— Сюрпризы уже в базовой комплектации.

Я смотрю на него. Потом на Ларису. Потом снова на папку с надписью СЕМЕЙНЫЙ БЛОК.

На секунду мне почти хочется рассмеяться. Не от веселья. От точности формулировки. Блок, действительно. Целый блок факторов, которые я больше не контролирую в той степени, в какой привык.

— Лариса, — говорю я.

— Да?

Я киваю на ее блузку, потом на юбку.

Она не сразу понимает.

— Завтра рабочая съемка. Не прием и не вечернее мероприятие. Оденьтесь сдержаннее.

Пауза выходит короткой, но достаточной.

— Я поняла, — говорит она.

Да, думаю я. Поняли мы оба.

Лариса красивая женщина. Этого никто не отменял. Но когда красоту начинают использовать как инструмент, она быстро теряет эффект.

Она забирает свои бумаги и выходит очень тихо. Максим проводит ее взглядом, потом смотрит на меня.

— Шеф, — говорит он после паузы. — Я сейчас не про дресс—код. Я в целом. Вы в порядке?

Я смотрю на него. Вопрос дурацкий, но, к сожалению, честный.

— Работай, Максим.

— Это не ответ.

— Это указание.

Он вздыхает. Кивает и тоже выходит.

Я остаюсь один.

На столе кофе, ежедневник, папка с семейным блоком и старая фотография, которую кто—то положил сверху всех бумаг. Мы с Алиной и Егором. Лето. Егор еще маленький. Алина смеется. Я смотрю не в камеру, а на них.

Хороший кадр. Не идеальный, но настоящий. Я беру фотографию, смотрю на нее чуть дольше, чем собирался, и кладу обратно.

До этого момента завтрашняя съемка казалась мне рабочим вопросом. Теперь она все больше напоминает проверку на прочность.

Теща. Егор. Алина. Фотограф. Штаб. И попугай, которого лучше бы вообще не существовало, но он существует и, скорее всего, уже готовит показания.

Я делаю глоток кофе.

Телефон вибрирует. Сообщение от Егора.

Егор: «Бабушка уже приехала. Сегодня пирог с грибами».

Через секунду приходит второе.

Егор: «Про фотосессию я ей ничего не сказал. Я жить хочу».

Я смотрю на экран, потом на папку с надписью «Семейный блок».

Надеюсь, пирог с грибами — это просто пирог. И Людмила Павловна не планирует устранить кандидата до начала кампании.

Глава 7. Алина

Ключ в замке поворачивается ровно в тот момент, когда мама ставит на стол блюдо с пирогом.

— Ну все, — говорит Егор, не отрываясь от телефона. — Кандидат прибыл.

Я сижу у края стола с кружкой чая. Аркадий на спинке стула чешет клювом перо и выглядит так, будто тоже ждет представления. Мама поправляет полотенце на плече и даже не поворачивается к двери сразу. Выдерживает паузу, как человек, который знает цену правильному выходу.

Костя входит в кухню, останавливается на пороге и за долю секунды успевает увидеть все: маму, пирог, меня, Егора, попугая. Я почти физически чувствую, как он собирается в свое обычное: держать лицо.

— Добрый вечер, — говорит он.

— Костя, — мама наконец оборачивается и улыбается так ласково, что мне сразу хочется проверить, не подсыпала ли она что—нибудь в грибы. — А мы уж начали волноваться. Проходи. Мы тут без тебя начали. Не обижайся, но народ уже проголодался.

— Я не специально задержался. Дела.

Мама кивает:

— Конечно. Город сам себя не завоюет.

Егор тихо хмыкает, но продолжает смотреть в телефон.

— Как доехали? — спрашивает Костя у мамы, подходя к столу.

— Прекрасно. Дороги у нас прекрасные. Спасибо, что беспокоишься.

Костя кивает и ослабляет узел галстука. Пальцы двигаются медленно, слишком аккуратно. Значит, устал. Или злится. Или все сразу. Вешает пиджак на спинку стула. Мама уже режет пирог так деловито, будто это не ужин, а дипломатическая встреча.

— Я с грибами сделала, — сообщает она. — Ты же любишь.

Костя смотрит на пирог. Потом на маму.

— Люблю, — говорит он после едва заметной паузы.

— Вот и хорошо. Значит, у нас хотя бы что—то в семье стабильно.

Аркадий расправляет крылья и торжественно орет:

— Суд идет!

Егор не выдерживает, откладывает телефон и ржет в голос.

Костя медленно садится напротив меня. Я вижу, как у него на секунду дергается челюсть. Совсем чуть—чуть, почти не заметно. Но я замечаю.

Мама ставит перед ним тарелку.

— Ешь, Костя. Завтра тяжелый день. Фотосессия, семья, ответственность. Все сразу. Даже жалко тебя.

— Не стоит, — говорит он коротко.

— Да я уже поняла, — кивает мама. — Ты у нас человек сильный. Справишься.

Я беру чашку двумя руками, чтобы не рассмеяться. Горячий фарфор греет пальцы. Костя бросает на меня быстрый взгляд. Заметил. Конечно, заметил.

— Я завтра с вами поеду, — говорит мама, продолжая резать пирог. — Надо же поддержать семейное мероприятие.

— Мам, — произносит Костя очень ровно, — это просто фотосессия.

— Конечно, — она кладет кусок ему на тарелку. — А я просто любимая теща.

Егор снова фыркает. Я делаю вид, что мне срочно нужно поправить рукав.

Костя поворачивается ко мне.

— Алина, — говорит он спокойно, — ты могла бы предупредить, что мама приедет сегодня.

Я открываю рот, но мама отвечает раньше:

— А ты мог бы предупредить, что идешь в мэры. Но, как видишь, вечер все равно как—то состоялся.

Костя замирает на секунду. Потом медленно переводит взгляд с мамы на меня.

— Я не просил, — говорит он негромко, — превращать семейный ужин в совещание.

— А что, — мама поднимает бровь, — ты хотел поговорить о погоде? Или о том, как прекрасен твой галстук? Или сделать вид, что ничего не происходит?

Егор прикрывает рот ладонью. Я смотрю в свою чашку. Аркадий довольно топорщит перья.

Костя делает длинную паузу. Не адвокатскую. Другую.

— Спасибо за ужин, — говорит он наконец. И звучит это почти искренне.

Мама смотрит на него несколько секунд.

— Пожалуйста, — отвечает она проще, чем я ожидала.

Костя берет вилку. Я смотрю на него, на маму, на Егора, который уже залипает обратно в телефон. На Аркадия, который явно разочарован, что никто не обращает на него внимание.

Завтра у нас фотосессия. Сегодня — только репетиция.

Ночью дом наконец затихает, но не успокаивается. Я слышу, как мама возится в гостевой комнате, как Егор роняет что—то у себя и потом шепотом ругается, как Аркадий один раз сонно говорит: «Аркаша хороший», — и снова замолкает.

Костя заходит в спальню поздно, уже после душа, в тишине, будто проверяет, сплю ли я. Я лежу лицом к окну и не шевелюсь. Он несколько секунд стоит у двери, потом забирает с кресла подушку и выходит.

Я слышу, как в кабинете тихо закрывается дверь. А завтра нам нужно будет изображать семью.

Хуже всего то, что мы, скорее всего, справимся.

Меня будит не будильник, а голос мамы из кухни:

— Егор, если ты пойдешь на фотосессию в этой майке, я лично скажу фотографу, что ты сирота!

Я открываю глаза и несколько секунд лежу неподвижно, пытаясь понять, хочу ли я вообще вставать в этот день.

Не хочу.

Но за стеной уже слышно, как хлопает дверца шкафа, как Аркадий орет: «Возражаю!», как Егор отвечает ему что—то сонное и нецензурное, а мама, судя по интонации, уже успела взять командование на себя.

Я сажусь на кровати, провожу ладонями по лицу и чувствую, как под ребрами медленно оживает раздражение. Надо встать, умыться и пережить эту фотосессию без уголовных последствий.

В ванной я сталкиваюсь с Костей.

Он уже в рубашке. Волосы еще влажные, рукава закатаны, в руках галстук. Мы оба замираем на секунду, слишком близко для людей, которые вчера собирались разводиться, а сегодня должны улыбаться в объектив.

— Доброе утро, — говорит он.

— Спорный вопрос, — отвечаю я.

Из кухни доносится мамино:

— Алина! Разберись со своим сыном! Он хочет надеть черт знает что.

Я закрываю глаза на секунду.

Костя чуть поворачивает голову в сторону кухни. По его лицу, как всегда, ничего не понять.

— Мама уже включилась? — тихо спрашивает он.

— Не включилась. Возглавила, — так же тихо отвечаю я.

Из кухни что—то с грохотом падает, и тут же раздается голос Егора:

— Я не повезу клетку на коленях! Он тяжелый, злой и слишком много знает.

Аркадий мгновенно подхватывает:

— Развод!

Я перевожу взгляд на Костю. Он смотрит на меня.

И в эту секунду становится окончательно ясно: никакой “подготовки” уже нет. Все началось. Просто фотографа пока не привезли.

Глава 8. Алина

Фотограф оказывается из тех мужчин, которые с первой секунды говорят всем «солнышко», «отлично» и «мы сейчас сделаем красоту», как будто работают не с людьми, с детьми перед утренником.

Я понимаю, что ненавижу его еще до того, как он просит меня встать “чуть ближе к мужу”.

Малый зал на третьем этаже выглядит так, будто не смог определиться: конференция здесь будет или провинциальная свадьба. Световые стойки, белый фон, кресло, диван, высокая ваза с ветками, которые кто—то зачем—то решил назвать “домашним уютом”. На отдельном столике вода, салфетки, пудра, расчески, кабели и клетка с Аркадием.

То есть все уже плохо.

Костя стоит у стены и разговаривает с Максимом вполголоса. В темном костюме, в белой рубашке, с лицом человека, который собирается пережить операцию без наркоза и не доставить этим удовольствия врачам. Егор сидит на подлокотнике дивана, уткнувшись в телефон. Мама оценивающе оглядывает помещение.

Лариса держится рядом с Костей на полшага ближе, чем требует обычная служебная дистанция. На ней темная обтягивающая юбка чуть ниже колен, светлая закрытая блузка, волосы собраны. Но глаза у нее все равно колкие. Особенно когда смотрят на меня.

— Алина Викторовна, — щебечет визажистка, подлетая ко мне с кистью, — буквально секундочку, я только уберу лишний блеск.

— А если убрать лишний блеск со всей моей жизни? — спрашиваю я.

Она нервно смеется, не понимая, шучу я или нет.

Мама понимает.

— Это не к вам, милая, — говорит она визажистке. — Это к администрации города.

Костя бросает на нас короткий взгляд. Слишком короткий, чтобы считаться вмешательством. Достаточный, чтобы я заметила: он все слышит.

Фотограф хлопает в ладоши.

— Так, мои хорошие, начинаем! Сначала классика. Кандидат, супруга, сын. Потом более живые семейные. Потом расширенный состав.

— Какой еще расширенный состав? — спрашивает Егор, не поднимая головы.

— Это, — говорит мама и расправляет плечи, — видимо, я.

Фотограф смотрит на нее с профессиональным восторгом.

— Обожаю вовлеченных родственников.

— Осторожнее с желаниями, — бормочет Егор.

Я встаю рядом с Костей. Слишком рядом.

Вот это всегда и оказывается самым подлым. Не разговоры, не новости и даже не штаб. А эти несколько сантиметров воздуха, которые тело вспоминает быстрее головы.

Рукав мужа касается моего локтя. Случайно.

Или нет.

Я чувствую запах его одеколона — сдержанный, знакомый до раздражения. В горле почему—то становится сухо. Я скрещиваю руки на груди, но фотограф тут же страдальчески морщится.

— Нет—нет—нет, так мы закрываемся! Нам нужно доверие, тепло, легкость. Давайте руки расслабим. Вы не на бракоразводном процессе.

Из клетки раздается яростное:

— Разво—о—од!

В зале повисает пауза.

Я закрываю глаза на секунду. Егор давится смехом. Максим делает вид, что проверяет что—то в планшете. Лариса смотрит на клетку так, будто готова лично свернуть Аркадию шею.

Фотограф, надо отдать должное, быстро приходит в себя.

— Боже, какая прелесть. Он говорящий?

— К сожалению, — говорит Костя.

— К счастью, — поправляет мама.

Фотограф решает, что это тоже шутка, и смеется один.

— Так, отлично, отлично. Живенько. Мы это любим. А теперь встаньте, пожалуйста, ближе. Константин Петрович, руку на талию супруге.

Я поворачиваю голову к Косте.

Он смотрит на фотографа так, будто прикидывает, можно ли сломать человеку челюсть без свидетелей.

— Это обязательно? — спрашивает он.

— Для ощущения близости — да.

— Ощущение близости у нас и так богатое, — бормочу я.

— Алина, — тихо говорит Костя, не глядя на меня.

— Что?

— Не сейчас.

— Конечно. У нас же рабочий момент.

Фотограф, не улавливая подводного течения, сияет.

— Вот! Уже отлично. Уже искрит. Супер. Константин Петрович, смелее. Вы же муж.

Ладонь Кости ложится мне на талию.

Я вздрагиваю так незаметно, как только могу. Тело реагирует раньше достоинства. В животе собирается глупое, злое напряжение.

Костя тоже это чувствует — я понимаю это по тому, как на секунду сжимаются его пальцы. Совсем чуть—чуть. Потом он тут же ослабляет хватку. Слишком поздно.

— Отлично, — почти стонет фотограф. — Вот так. Алина Викторовна, посмотрите на мужа. Не в зал, не на меня, а на мужа.

Я медленно поднимаю глаза. Он уже смотрит на меня.

И вот это хуже всего.

Потому что в его взгляде нет ничего показного. Ни натянутой нежности, ни игры, ни дежурной улыбки кандидата. Просто знакомая собранность. Усталость. Контроль. И что—то еще, очень старое, почти забытое: это его внимательное, тихое выражение, с которым он когда—то слушал меня по—настоящему.

На секунду я забываю, где мы.

Фотограф щелкает серией.

— Да, да, да. Вот это не теряем. Очень хорошо.

Лариса делает шаг вперед.

— Может, Алине Викторовне чуть опустить плечи? Сейчас взгляд получается слишком...

— Живой, — перебивает мама.

Лариса поворачивается к ней.

Мама улыбается.

— Простите, я подумала, вы ищете слово “живой”.

Максим резко кашляет в кулак. Я почти слышу, как Костя внутри выдыхает.

Лариса держит лицо.

— Я имела в виду — напряженный, — говорит она.

— Так у нас и ситуация не расслабляющая, — любезно отвечает мама. — Было бы странно, если бы девочка светилась счастьем. Мы же не в лотерею выиграли.

Фотограф нервно смеется снова. На этот раз уже осторожнее.

— Все прекрасно, — говорит он. — Напряжение — это тоже энергия. Нам важно, чтобы в кадре была правда.

— Вы с правдой поаккуратнее, — советует Егор, не отрываясь от телефона. — У нас ее тут много. Она плохо контролируется.

Аркадий, будто дождавшись реплики, торжественно орет из клетки:

— Суд идет!

Фотограф хлопает себя по бедру.

— Нет, ну это золото. Все, потом сделаем пару кадров с попугаем. Это фирменная деталь. Это запомнится.

Следующий кадр он решает сделать “более домашним”. Это всегда плохая формулировка.

— Так, Егор сюда, ближе к родителям. Нет, не как на экзамен. Расслабленно. Да, вот так. Константин Петрович, можно чуть наклониться к жене. Алина Викторовна, не уходите корпусом. Вы сейчас как будто стараетесь держаться подальше.

— Так и есть, — говорю я.

— Алина, — тихо произносит Костя.

— Что? Я в кадре честная.

Егор, стоя между нами, бормочет:

— Боже, вы реально как плохой ситком.

— Не болтай, улыбайся, — говорит мама сзади.

— Я не умею улыбаться под угрозой, — отвечает он.

— Научишься. Взрослая жизнь еще и не такому научит.

Фотограф вдруг меняет тактику.

— Нет, стоп. Все отходят. Мне нужен только муж и жена. Сын потом. Бабушка потом. Попугай потом. Сейчас просто вы двое.

Воздух в зале меняется мгновенно.

Даже Лариса это чувствует.

— Может, сначала семейный общий? — предлагает она слишком быстро. — Чтобы не выбиваться из плана.

— Нет—нет, — отмахивается фотограф. — Здесь есть кадр, его надо ловить. Не мешайте мне.

Костя смотрит на фотографа так, будто мысленно сокращает дистанцию между ними до удара. Я встаю перед белым фоном. Костя рядом. Никого между нами. Никого, кто отвлечет. Никого, на кого можно перевести взгляд.

— Ближе, — говорит фотограф.

Мы не двигаемся.

— Еще ближе. Вы не соседи, вы самые близкие друг другу люди.

У меня что—то дергается под ребрами. Костя делает полшага. Я тоже. Теперь между нами воздуха почти нет.

— Отлично. А теперь не позируйте. Просто посмотрите друг на друга, как будто вам есть что вспомнить.

Вот скотина.

Я поднимаю глаза. Костя уже смотрит. И мне вдруг становится страшно от того, насколько это легко. Не прикосновение. Не роль. Не насилие ситуации.

Легкость.

Как будто тело действительно помнит. Как будто привычки никуда не делись: как стоять рядом, как дышать в одном ритме, как неосознанно подстраиваться. Я замечаю, что сама чуть разворачиваюсь к нему плечом. Что не держу дистанцию. Что смотрю не в камеру, не поверх него, а на него самого.

И он отвечает тем же.

Фотограф снимает быстро, почти не дыша.

— Да... Вот это. Не уходите. Не ломайте. Отлично.

Я слышу только щелчки затвора и свое сердце, которое почему—то стало биться не там, где надо.

Костя еле заметно наклоняет голову.

— Все в порядке? — спрашивает он так тихо, что этого никто не должен услышать.

— Нет, — так же тихо отвечаю я.

И это, по—моему, первая честная вещь между нами за последнее время. Его пальцы снова касаются моей талии. На этот раз не как инструкция фотографа. Как движение человека, который тоже на секунду забылся.

Щелчок.

Еще один.

И в этот момент Лариса говорит чуть громче, чем нужно:

— Константин Петрович, у вас галстук слегка ушел.

Мы одновременно отстраняемся. Слишком быстро.

Фотограф почти воет:

— Нет! Ну зачем! Такой был кадр.

Мама, стоя сбоку, сухо замечает:

— Потому что у некоторых людей аллергия на чужое счастье.

Лариса переводит на нее взгляд.

— Простите?

— Ничего, — мама улыбается. — Просто возраст. Иногда думаю вслух.

Егор утыкается лбом в ладонь.

Я отворачиваюсь, будто поправляю волосы. На самом деле мне нужно несколько секунд, чтобы выровнять лицо. Щеки горят. Пальцы тоже. Я ненавижу все это. Фотографа. Фон. Свет. Белую стену. Руку Кости на своей талии. Себя — особенно.

Потому что какая—то часть меня только что не играла. Какая—то часть меня только что была там по—настоящему.

— Все, — говорит фотограф. — Теперь можно с сыном. И потом бабушку. И обязательно попугая в финале. Это будет бомба.

— Это будет уголовное дело, — бормочет Костя.

Егор подходит ближе.

Максим в этот момент подходит к Косте, наклоняется к нему и что—то говорит на ухо. Очень тихо. Я не слышу слов, но вижу, как меняется лицо Кости. Не сильно. Совсем чуть—чуть. Но я отлично умею читать эти почти незаметные сдвиги.

— Что? — спрашиваю я раньше, чем успеваю подумать.

Он поворачивается ко мне.

Пауза выходит короткой, но нехорошей.

— Внизу журналисты, — говорит он. — Кто—то все—таки слил про съемку.

Фотограф замирает с камерой в руках. Егор поднимает брови. Мама медленно распрямляет плечи.

Аркадий, будто только этого и ждал, радостно орет из клетки:

— Суд идет! Суд идет!

И почему—то именно в этот момент я понимаю: все, что происходило до сих пор, действительно было только репетицией.

Глава 9. Константин

Максим подходит ко мне в тот момент, когда фотограф уже собирается щелкнуть снова. Он наклоняется ближе и тихо говорит на ухо:

— Внизу журналисты. Кто—то слил инфу.

Пальцы на талии Алины застывают. Я резко убираю руку. Она поворачивает голову, чувствует мое напряжение.

— Что? — спрашивает она. Голос ровный, но ее плечи чуть подбираются.

— Внизу пресса, — говорю я. — Охрана держит вход, но это только начало.

В комнате меняется воздух почти физически. Фотограф застывает с камерой в руках, не дожимая кнопку. Егор поднимает голову от телефона и смотрит на меня с любопытством человека, который ждет развлечений. Людмила Павловна, наоборот, заметно оживляется.

Аркадий в клетке радостно орет:

— Суд идет!

Я медленно перевожу взгляд на клетку. На попугая, который топорщит перья и явно доволен собой.

— Вот это сейчас главная угроза, — говорю я.

Максим коротко кивает. Пальцы теребят планшет, видно, что он нервничает.

— Их сюда не пропустят. Охрана сказала, что у нас закрытое мероприятие.

— Хорошо. — Я окидываю комнату взглядом, считаю людей, предметы, риски. — Тогда съемку на паузу. Дверь закрыть. Клетку с пернатым накрыть.

— Возражаю! — немедленно откликается Аркадий.

Егор фыркает. Плечи трясутся, но он сдерживается.

— Поздно. Он уже вышел в эфир.

Лариса, которая до этого стояла у стены с блокнотом, достает телефон. Ее лицо становится озабоченным, она быстро печатает, чуть нахмурив брови.

— Я предупрежу штаб. И позвоню нашему пиарщику.

— Предупреди, — говорю я. — Но без истерики. У нас обычная семейная фотосессия, а не государственный переворот.

— Пока, — тихо замечает Алина.

Я бросаю на нее взгляд. Она уже снова собранная, холодная. Губы сжаты, руки скрещены на груди. Но глаза следят за каждым моим движением.

Правильно.

Фотограф осторожно кашляет. Опускает камеру, смотрит на меня с надеждой человека, который хочет уйти, но боится спросить.

— То есть... перерыв?

— То есть две минуты тишины, — отвечаю я. — И никакой самодеятельности.

Людмила Павловна складывает руки на груди. Ее подбородок чуть приподнят — поза, которую я знаю много лет. Она готова к бою. Или к интервью. С ней никогда не угадаешь.

— А я—то думала, самое интересное уже началось.

— Нет, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Самое интересное начнется, если ваш любимый попугай даст интервью раньше меня.

Аркадий шуршит в клетке — я слышу, как он перебирает лапами по жердочке, — и с удовольствием сообщает:

— Развод!

В комнате становится настолько тихо, что я слышу собственное дыхание. И дыхание Алины. Она не смотрит на меня. Смотрит в пол.

Я медленно выдыхаю. Чувствую, как желваки заходили на скулах, и заставляю себя расслабить челюсть.

— Да, — говорю я Максиму, не отводя взгляда от клетки. — Именно поэтому я не люблю все живое в кадре.

Максим молчит. Кивает и тихо сглатывает.

Дверь открывается резко, быстро, точно.

В зал проскальзывает девушка в светлом плаще, с телефоном в руке и с лицом человека, который пришел не знакомиться, а фиксировать. Охранник влетает за ней через секунду — запыхавшийся, красный, бесполезный. Она уже внутри. Уже зафиксировала своим профессиональным взглядом все, что ей нужно.

Телефон в ее руке поднимается сразу. Короткое профессиональное движение, без дрожи.

— Добрый день, — говорит она. — Валерия Савельева, «Городской курс».

Лариса делает шаг вперед. Корпус напряжен, плечи расправлены.

— Вам сюда нельзя.

Валерия даже не смотрит на нее. Смотрит на меня.

И в этот момент Аркадий, как назло, расправляет крылья — я слышу сухой шелест перьев — и орет на весь зал:

— Развод! Развод!

Егор давится смехом, пытается сдержаться, но у него плохо получается. Людмила Павловна, наоборот, подбирается, будто ей наконец выдали достойную сцену. Спина прямая, подбородок приподнят.

Я смотрю на Валерию.

Она не дергается. Не улыбается. Просто слегка уводит телефон на клетку и возвращает обратно на меня. Хорошо работает. Ненавижу журналистов, которые хорошо работают.

— Телефон уберите, — говорю я. Голос ровный, но внутри все сжимается.

Она опускает руку. Не сразу, но не спорит. Рука замирает на уровне пояса.

— Константин Петрович, — говорит она спокойно, — это уже семейный блок кампании?

— Это закрытая съемка, — отвечаю я. — И вы здесь без приглашения.

— Поняла, — кивает она. — Тогда коротко. Лаб—Нет вы тоже не комментируете?

Вот теперь в комнате становится тесно.

Я чувствую, как воздух меняется. Как Максим рядом со мной очень тихо втягивает воздух, как Лариса замирает с блокнотом, не понимая, но уже чувствуя.

Краем глаза я вижу Алину. У нее едва заметно ползут вверх брови от того, что Валерия зашла не туда, куда обычно лезет пресса, а глубже.

— Нет, — говорю я.

— Не комментируете — повторяет Валерия. Голос нейтральный, но я слышу в нем крючок.

— Не обсуждаю университетские архивы с людьми, которые прорываются на закрытые съемки.

— То есть архивы все—таки есть? — оживляется она.

— То есть вы очень быстро делаете выводы.

— Работа такая.

Людмила Павловна не выдерживает первой. Встает с дивана, поправляет воротник.

— Девочка, — говорит она почти ласково, но я знаю этот тон — в нем сталь, — если уже снимаешь, сними и меня, только с удачного ракурса. Я тут единственная без политических амбиций.

— Это спорно, — бормочет Егор с усмешкой.