Босс. Развод по расписанию

— Не начинай.

— Я профинансирую два твоих проекта.

Она замирает. Я вижу, как ее пальцы разжимаются на груди. Как она делает вдох. Осторожный, как будто воздух может обжечь.

— Три.

— Два.

— Три, Костя.

Пауза. Я смотрю на нее. Считаю. Вдох— выдох. Она взгляд не отводит. Она готова спорить дальше. Она готова биться за каждую цифру. Как тогда, в институте, когда спорила о курсовой. Я помню это лицо.

— Хорошо. Три.

Тишина.

Она смотрит на меня. Долго. Так долго, что я чувствую, как воздух в комнате становится тяжелым. Ее губы едва заметно дрожат. Плечи опускаются.

— Ты… — голос у нее ломается, становится тихим, почти шепотом. — Ты опять все покупаешь?

— Я предлагаю решение.

— Ты предлагаешь сделку!

— Это эффективно.

Она смеется. Резко. Один звук, вырвавшийся из горла. Я смотрю на ее лицо, и не понимаю, смех это или что—то другое. Она разворачивается. Я вижу, как ее плечи напряжены, как она сжимает кулаки, идя к спальне.

— Ты невозможен.

Дверь хлопает. Не сильно, но я слышу, как дрожит стена.

— Развод! Развод! — орет из кухни попугай. Громко. Назойливо.

— Замолчи, — говорю я. Желваки шевелятся на скулах.

Он не замолкает. Продолжает кричать, перебирая лапами по жердочке, я слышу этот ритмичный стук, как будто он считает секунды до моего поражения.

— Я сказал — замолчи.

Тишина.

Я стою посреди комнаты. Секунда. Две. Слышу, как в груди стучит сердце. Громко. Я считаю удары. Раз. Два. Три.

Все под контролем. Должно быть.

Дверь открывается. Она выходит. Лицо бледное, глаза сухие, я вижу, она уже не плакала. Не будет. Резко хватает чемодан за ручку и снова скрывается в спальне. Дверь не закрывается. Она остается приоткрытой. Я слышу, как чемодан ударяется о кровать. Как она дышит. Часто. Глубоко.

Тишина.

— Суд постановил! — тихо говорит попугай.

Я стою посреди комнаты. И впервые за долгое время не понимаю, что будет дальше. Я не чувствую контроля. Только пальцы сжимаются и разжимаются на манжете. Снова. Снова. Снова.

Глава 3. Алина

Я просыпаюсь не от будильника, а от яркой мысли.

Я что, правда согласилась?

Лежу с закрытыми глазами еще секунду. Может, если не двигаться, все это рассосется само. Вчерашний разговор, чемодан, Костя с его лицом человека, который не брак спасает, а согласовывает поставку мебели в новый офис.

Не рассасывается.

Я открываю глаза и сразу вижу чемодан. Он стоит у двери в спальню, ровный, молчаливый, как укор. Все еще здесь, значит, я тоже здесь. Значит, вчерашнее: «развода не будет» — не приснилось. Значит, я действительно собиралась развестись, а в итоге каким—то образом выиграла тендер на роль жены.

У меня внутри все сжимается. Не красиво и не драматично, а просто тупо сводит живот, как перед плохой новостью, которую уже услышала, но организм все еще надеется, что произошла ошибка.

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок. В голове всплывают вчерашние фразы кусками, как плохой монтаж. «Конструктивно». «Профинансирую». И еще что—то… что—то про выборы.

Я хмурюсь.

Выборы?

Нет, подождите. Я поворачиваю голову к чемодану, будто он сейчас обязан мне все объяснить.

Он что, правда сказал про выборы? Или мне на нервной почве уже послышалось? Потому что это бред. Абсолютный. Я собираюсь разводиться, а он между делом сообщает что—то про мэрию? Так не бывает.

Я медленно провожу ладонью по лицу. Во рту сухо. Я коротко, зло выдыхаю в потолок.

Нет, меня бесит даже не то, что он меня удержал. Хотя и это тоже. Меня бесит, как именно он это сделал. Будто я не жена, с которой прожил двадцать лет, а подрядчик. Будто можно просто назвать цену, согласовать условия и поставить подпись внизу.

Три проекта. Смешно.

В груди ноет тяжелое, вязкое раздражение. Я смотрю на чемодан еще раз и вдруг понимаю, что дело уже не в том, уйду я или нет. Дело в том, что Костя, кажется, всерьез решил, будто можно взять наш разваливающийся брак, прикрутить к нему скотчем слово «выборы» и выдать это за рабочий план.

У меня медленно, очень медленно поднимается бровь.

Ладно.

Сейчас выясним, что именно вчера было бредом: моя жизнь или его выборы.

Телефон звонит как раз в тот момент, когда я встаю с кровати.

Я даже могу не смотреть кто это. У мамы есть суперспособность появляться тогда, когда в моей жизни очередная катастрофа.

Я беру телефон.

— Да, мам.

— Ну? — говорит она так бодро, будто уже взяла скалку и стоит в прихожей. — Как я понимаю, ты не ушла?

Я опускаюсь обратно на край кровати и провожу пальцами по виску.

— Не совсем.

На том конце становится тихо. Очень тихо. Настолько, что я почти слышу, как мама закрывает глаза и медленно, с достоинством человека, которого жизнь уже ничем не удивит, делает мысленный фэйспалм.

— Так, — произносит она наконец. — Давай еще раз. Медленно. И словами.

Я вздыхаю.

— Я сказала, что ухожу.

— Умница.

— Он сказал, что развода не будет.

— Вот тут уже интересно.

— Потом… — я морщусь, вспоминая. — Что—то про выборы.

— Что значит «что—то»?

— В смысле… он сказал, что собирается в мэры. Кажется.

— Кажется?

— Мам, это звучит настолько бредово, что я до сих пор не уверена, не придумала ли это сама.

— Нет, — сухо говорит мама. — Ты бы до такого не додумалась. У тебя фантазия здоровая.

Я невольно фыркаю.

— В общем, да. Выборы. И ему… нужна идеальная семья.

Пауза.

Потом мама очень спокойно, слишком спокойно, спрашивает:

— Я сейчас правильно поняла?

— Что именно?

— Что мой зять, вместо того чтобы нормально развестись, решил отложить это мероприятие, потому что собрался захватить город?

— Примерно.

— И для этого ему нужна не жена, а массовка в кадре?

— Примерно, — повторяю я уже тише.

— И ты должна не разводиться, а подыграть?

Я смотрю на чемодан.

— Да.

Мама молчит еще секунду.

— У него температура? — спрашивает она. — Или амбиции совсем мозг сдавили?

Я улыбаюсь уголками губ.

— Не исключаю оба варианта.

— Господи, — выдыхает мама. — Я всегда знала, что он с придурью, но чтоб настолько. Это уже не характер, это диагноз с галстуком.

Я закрываю глаза и чувствую, как внутри становится чуть легче. Совсем чуть—чуть. Ровно настолько, чтобы не задохнуться от абсурда в одиночку.

— Развода пока не будет, — говорю я. — Формально.

— Формально? — в голосе мамы появляется опасная мягкость. — А неформально?

— Неформально я, кажется, подписалась на роль жены по временному договору.

— Боже, — говорит мама. — Он даже ваш брак умудрился оформить как служебную записку.

— Именно.

На этот раз мы молчим уже вдвоем. И это хорошая пауза, без необходимости что—то срочно объяснять.

Потом мама говорит:

— Я завтра приеду.

Я тут же открываю глаза.

— Не надо.

— Надо.

— Мам.

— Я не спрашиваю, Алина. Я ставлю тебя перед фактом.

Я невольно выпрямляюсь.

— Мне почти сорок лет.

— Отлично. Значит, сама откроешь мне дверь.

— Я серьезно.

— И я серьезно, — отрезает она. — Во—первых, ты в этом цирке явно одна не справляешься. Во—вторых, я хочу посмотреть в глаза человеку, который решил, что можно использовать мою дочь как предвыборный баннер.

Я закусываю губу, чтобы не засмеяться.

— Мам…

— Что «мам»? — она даже не пытается звучать мягче. — Заодно порадую зятька.

Вот тут я все—таки смеюсь. Коротко и хрипло.

— Ты невозможна.

— Это у нас семейное, — парирует она.

— Не устраивай ничего, ладно?

— Я? — мама делает оскорбленную паузу. — Алина, я приличная женщина. Я просто приеду, посмотрю, оценю. Возможно, тяжело вздохну ему в лицо.

— Это звучит как угроза.

— Это звучит как материнская поддержка.

Я опускаю взгляд на босые ноги, на холодный пол, на чемодан, который все еще стоит у двери, как нелепое доказательство того, что я собиралась жить иначе уже сегодня. И вдруг понимаю, что внутри стало не легче, но устойчивее. Я не одна, вот в чем разница.

— Ладно, — говорю я. — Приезжай.

— Конечно приеду.

— Только без пирога.

— Почему?

— Потому что, если ты приедешь с пирогом, это будет выглядеть как подготовленное наступление.

— А я и не говорила, что не готовлюсь, — невозмутимо отвечает мама.

Я улыбаюсь уже по—настоящему.

— Все, иди, — говорит она. — И выясни у своего народного избранника, он в мэры собрался или в палату с мягкими стенами.

— Обязательно.

— И, Алина…

— Что?

— Ты не одна в этом дурдоме.

У меня на секунду сжимается горло.

— Я знаю.

— Вот и умница.

Связь обрывается. Я смотрю на потухший экран еще несколько секунд, потом кладу телефон рядом с собой. И впервые с утра понимаю, что хочу выйти из спальни не потому, что надо. А потому, что очень интересно посмотреть в глаза человеку, который, возможно, действительно собрался в мэры.

Потом взгляд сам цепляется за чемодан, и до меня наконец доходит.

А если действительно выборы?

Настоящие. С людьми, камерами, буклетами, интервью и этой особенной городской атмосферой, когда из каждого угла на тебя смотрит чей—то натянутый кандидатский оскал.

Я медленно выдыхаю — просто прекрасно.

Это он сейчас всерьез решил, что можно взять мой разваливающийся брак, приклеить к нему улыбку скотчем и выдать за семейную ценность? Меня в кадр, Егора в кадр, себя в костюм — и все, можно покорять политические вершины.

У меня даже губы дергаются. Нет, это уже не «мне больно». Это уже чистый исследовательский интерес. Очень хочется посмотреть, как именно ты собираешься провернуть этот цирк, Константин.

Я встаю, натягиваю халат поверх футболки и выхожу из спальни.

На кухне пахнет кофе и поджаренным хлебом. Утро обычного человека, у которого не разваливается семья.

Костя стоит у стола в светлой рубашке, уже застегнутой на все пуговицы, кроме верхней. Рукава опущены, галстук лежит рядом, аккуратно, будто ждет своей очереди. Костя держит чашку так спокойно, словно вчера мы не превратили наш брак во временное соглашение сторон, а просто обсудили список покупок.

Меня это почему—то бесит сильнее всего.

Он поднимает глаза.

— Доброе утро.

Я останавливаюсь в дверях.

— Серьезно?

Он чуть хмурится.

— Что именно?

— Все, — говорю я и подхожу к столу. — Вот это твое лицо. Этот кофе. Эта рубашка. Этот тон. Как будто вчера не брачный кризис случился, а обычный вторник.

— Формально сегодня среда, — замечает он.

Я смотрю на него несколько секунд.

— Иногда мне кажется, что тебя в детстве уронили головой на уголовный кодекс.

Он делает глоток кофе.

— Я так понимаю, ты уже проснулась.

— Нет, Костя, я все еще сплю. И мне снится, что мой муж собрался в мэры.

Пауза.

Он ставит чашку на стол.

— Я рассматриваю такую возможность.

— Рассматриваешь?

— Да.

— А вчера ты говорил так, будто уже принимаешь присягу.

— Я говорил о перспективе.

— А я, — киваю, — вчера говорила о разводе. Но, видимо, у нас были разные приоритеты.

Он пропускает это мимо. Как всегда.

— Решение принято, — говорит он ровно. — Кампания начнется уже завтра.

Я облокачиваюсь на спинку стула и смотрю на него в упор.

— То есть я правильно поняла: ты правда идешь в мэры.

— Да.

— И правда считаешь, что я должна остаться и изображать счастливую жену.

— Я бы не использовал слово «изображать».

Я коротко смеюсь.

— Конечно. Глупое слово. Давай заменим. Что у тебя там? «Формировать устойчивый положительный семейный образ»?

Он выдерживает паузу.

— Примерно.

— Примерно, — повторяю я. — Господи, какой же ты иногда… даже слов приличных не хватает.

Он берет галстук, расправляет его на ладони. Нервничает, я это замечаю по тому, как медленно он двигается. Но лицо у него все такое же собранное, будто мы обсуждаем рабочую поездку.

— Это временная мера, Алина.

— Конечно. Всего—то полгода моей жизни. Или сколько там у тебя на семейную стабильность заложено?

— Это в интересах всех сторон.

Я закрываю глаза на секунду.

— Скажи еще «взаимовыгодное сотрудничество», и я клянусь, я запущу в тебя тостером.

Он чуть склоняет голову.

— Я не думаю, что бытовая техника поможет нашему диалогу.

— А твоя политическая карьера, значит, поможет?

Он смотрит на меня прямо.

— Да.

Вот так. Без колебаний, без паузы, без «возможно». Это даже восхищает… где—то очень глубоко… в том темном месте, где обычно живет раздражение.

— А я в этой прекрасной конструкции кто? — спрашиваю я. — Жена? Партнер? Элемент декора?

— Член семьи.

— Спасибо, что уточнил.

— Алина.

— Нет, правда. Очень полезно, а то я уже начала путаться в терминологии.

Он проводит большим пальцем по манжете. Так—так… Значит, все—таки не железный.

— Это нужно пережить спокойно.

— Спокойно? — я смотрю на него почти с нежностью. — Костя, я вчера собиралась от тебя уходить. А сегодня ты говоришь мне, что я, оказывается, должна красиво остаться.

— Не должна. Но это разумно.

— Для кого?

— Для нас.

— Не ври мне. Для тебя.

Пауза.

Он не отвечает сразу. И этого уже достаточно.

— И для Егора тоже, — говорит он наконец.

Я выпрямляюсь.

— Даже не начинай.

— Я не начинаю, я констатирую факт. Резкий развод в разгар кампании ударит по всем.

— Ах вот оно что. Значит, сын у нас тоже включен в пакет услуг?

— Егор не пакет услуг. Егор мой сын, — повторяет он.

— Надо же, вспомнил. Мне особенно нравится, как у тебя все это звучит. Так тепло. Так по—домашнему. Почти слышу музыку из рекламы майонеза.

Он открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в прихожей грохает дверь.

Пауза.

Потом знакомый голос:

— О—о—о! Ничего себе. А вы чего оба дома? Меня встречаете, что ли?

Глава 4. Константин

— Привет, — говорю я. Голос звучит бодрее, чем нужно.

— Здарова.

Егор вваливается на кухню боком, с рюкзаком на одном плече, с мятой спортивной сумкой в руке и с лицом человека, который ночь провел в автобусе. Футболка вылезла из джинсов, волосы слиплись.

Он останавливается на пороге, переводит взгляд с меня на Алину и замирает на долю секунды. Этого ему хватает. Подростки всегда чувствуют фальшь раньше взрослых. Егору достаточно трех секунд.

— Так, — говорит он с интересом. — У нас семейный сбор или кто—то умер?

— Егор, — одновременно говорим мы с Алиной.

Он поднимает брови.

— О, синхрон. Страшно даже.

Алина первой приходит в себя.

— Как доехали? — она подается вперед, поправляет халат, и я вижу, как она старается выглядеть естественно. — Ты ел вообще? Как выступили?

Егор ставит рюкзак на пол с таким видом, будто тот весит килограммов сто.

— По порядку или как обычно, в двух словах?

— По порядку, — говорит Алина.

— Доехали ужасно. Ел плохо. Выступили нормально. Но жесть как устал и хочу спать.

Я отодвигаю чашку с кофе и уточняю:

— Какой результат?

Егор смотрит на меня.

— Нормальный, пап. Мы не на допросе.

Я пытаюсь включиться, а получается допрос…как всегда.

— Я не веду допрос. Я просто спрашиваю.

— Я третий.

— Почему не первый?

— Пап, потому что первый Муха.

— Что еще за прозвища? — возмущается Алина.

— Ой, все, не начинай. — Егор отмахивается и замечает клетку с Аркадием, накрытую покрывалом.

— А чего этого закрыли? — спрашивает он. — Он вчера что—то не то сказал? Или вы просто удалили свидетеля из зала суда?

Он снимает покрывало одним движением.

Попугай оживает сразу. Встряхивается, топорщит перья. Оглядывает кухню. Сначала на меня. Потом на Алину. Потом на Егора.

— Суд идет! — кричит он. — Встать, суд идет!

Егор смотрит на нас. Усмехается.

— Ну, хоть кто—то тут не притворяется.

— Развод! — не унимается пернатый. — Развод!

Егор кивает с уважением.

— А, ну все, дома ничего не изменилось.

Меня раздражает не его тон. Меня раздражает, что он говорит это так, будто привык. Как будто развал нашей семьи не катастрофа, а домашний фон.

— Очень смешно, — говорю я.

— Я стараюсь.

— Мы не разводимся, — говорю я.

— Ой, ладно, сегодня не разводитесь, завтра разводитесь, — отмахивается Егор. — Надоели ваши качели.

Он разворачивается и направляется к двери.

—Твой отец идет в мэры – сообщает ему Алина.

Я собирался сказать это иначе. Спокойно. По порядку. С аргументами. Но с этой семьей любой план живет ровно до первой реплики.

Егор замирает и медленно разворачивается.

— Что? Ты серьезно? – обращается ко мне.

— Да. – отвечаю.

Он переводит взгляд на Алину.

— А какое отношение это имеет к разводу? – спрашивает ее.

— Кандидату нужна идеальная семья, — сухо отвечает она.

— Нормально, — кивает он. — Это по адресу. Это про нас.

Пауза.

Потом в его глазах появляется тот самый подростковый прагматичный блеск, который невозможно спутать ни с чем.

— Подожди. Если ты станешь мэром… — он смотрит на меня уже иначе, прикидывая. — Мне можно будет пару вопросов в школе порешать? А то там охранник конченый, реально.

Вот это уже мое. Шок закончился, начались расчеты.

— Нет.

— Жаль. А я уже начал видеть плюсы.

— Егор.

— Что? Сын мэра — звучит, конечно, максимально кринжово. Но в целом может быть полезным.

— Костя — козел, — утверждает Аркадий.

— Да, но теперь, видимо, перспективный, — заключает Егор и тянется за печеньем.

Я смотрю на сына, который уже приспосабливается к абсурду, и на Алину, которая сжимает край столешницы так, будто все еще выбирает между тостером и самоконтролем. Из них двоих опаснее не подросток.

Разговор уходит не туда. Вернее, туда, где им всем привычнее — в хаос. Я делаю то, что умею лучше всего: возвращаю его в структуру.

— Завтра в офисе будет фотосессия.

Егор поднимает голову.

— Какая еще фотосессия?

— Для кампании. Фото, буклеты, все остальное.

— А—а, — говорит он. — Конечно. Почему бы и нет. После “я иду в мэры” это звучит даже скучно.

— Нужна семья, — продолжаю я. — Ты и мама. Без опозданий и, желательно, без сюрпризов.

Сын смотрит на меня, потом на мать, потом снова на меня.

— Подожди, — говорит он. — То есть вы сейчас всерьез собираетесь делать вид, что все нормально?

Я выдерживаю его взгляд.

— Я собираюсь сделать то, что необходимо.

— О, — кивает он. — Понял. Мы в жанре плохого ситкома.

Алина тихо, почти ласково уточняет:

— Тебя что именно удивляет? Что он идет в мэры или что мы вдруг нужны ему в комплекте?

— Меня удивляет ваша скорость, — честно отвечает Егор. — Вчера развод, завтра семейная фотосессия. Вы оба психи, но папа чуть системнее.

— Спасибо, — говорю я.

— Это не комплимент.

— Я понял.

Сын откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди, разглядывает нас с таким видом, будто оценивает шансы проекта на выживание.

— Я в это не играю, — говорит он.

Я не хочу давить, но времени на деликатность нет.

— Играешь, — отвечаю я.

— С чего вдруг?

— С того, что ты часть семьи.

— Вот это сейчас манипуляция.

— Это сейчас факт.

Егор прищуривается. Совсем немного. Он может спорить и дальше, но уже понимает, что я не шучу.

— Ладно, — говорит он наконец. — Если там будет нормальный фотограф, я хотя бы аватарку обновлю.

Аркадий довольно переступает на жердочке.

— Слушание откладывается!

— Вот именно, — бормочет Егор и встает со стула. — До завтрашнего цирка.

Я поворачиваюсь к Алине.

Она смотрит на меня слишком спокойно. Значит, все действительно плохо.

— Отлично, — говорит она.

Пауза.

Я уже знаю, что сейчас будет что—то неприятное, но не успеваю просчитать форму.

— Тогда завтра приедет мама.

Я замираю. Вот теперь мне по—настоящему хочется вернуть разговор к разводу.

Он хотя бы выглядел проще.

— Что?

Егор медленно присаживается на стул.

— О—о—о, — говорит он с уважением. — А вот это уже серьезная предвыборная технология.

— Ты хотел семью? — Алина поднимает бровь. — Будет тебе семья. Полным комплектом.

— Алина…

— Что «Алина»? — она встает. Поправляет халат. — Ты сказал: идеальная семья. Ты получишь идеальную семью. В полном составе.

Я смотрю на нее. Она смотрит на меня. Я вижу, что она не шутит.

— Это не смешно, — говорю я.

— А твоя фотосессия? — она наклоняет голову. — Это смешно?

Я молчу.

Она разворачивается и идет в спальню.

— Батя, удачи тебе, — говорит Егор с иронией, встает и уходит следом.

Аркадий расправляет крылья и торжественно орет:

— Суд идет! Суд идет!

И я впервые за утро понимаю, что контролирую ситуацию не полностью. Не критично. Но уже заметно меньше, чем десять минут назад.

Я тянусь к чашке автоматически и только потом замечаю, что пить больше не хочется.

Завтра фотосессия.

И теща.

Такой порядок событий я не планировал.

Глава 5. Алина

Я вылетаю из дома так, будто за мной закрывается дверь камеры. Кофе в термокружке, сумка через плечо, папки с документами, ключи от машины — все это еле умещается в руках, пальцы сомкнулись намертво. Бегу, каблуки проваливаются между брусчаткой, я даже не успеваю злиться, потому что каждое движение — это просто «не упасть, не упасть, не упасть». Кто вообще придумал выкладывать брусчатку на придомовой территории? Добираюсь до машины, выдыхаю, нажимаю кнопку ключа, и в этот момент термокружка выскальзывает из—под локтя, падает под ноги, и крышка открывается. Теплый кофе разливается по туфлям, по колготкам, затекает между пальцев. Черт. Черт. Черт. Я замираю, смотрю на это безобразие и почему—то первая мысль: спасибо, что не на блузку и не на юбку. Хотя колготки тоже жалко. И туфли. И утро.

В машине есть запасные колготки. Всегда есть. Жизнь научила. Сажусь на водительское сиденье, закрываю дверь, стаскиваю туфли. Колготки липнут к ногам, пальцы соскальзывают, резинка трещит. Господи, мне почти сорок лет, а я танцую ритуальные танцы в машине, пытаясь переодеть колготки. Упираюсь в руль, локтем задеваю зеркало, проклинаю все на свете. Надеваю сухие, выдыхаю, прижимаюсь затылком к подголовнику. Секунда тишины. Потом достаю телефон и пишу сообщение помощнице.

Алина: «Буду минут через двадцать. Чуть задержусь».

Отправляю. И сразу пишу в чат волонтеров:

Алина:«Все коробки складываем в восьмом кабинете. Сегодня инвентаризация и распределение».

Пальцы летают по экрану, я не смотрю на клавиши, знаю наизусть. Откидываюсь на сиденье. Глаза закрыты. Выравниваю дыхание. Считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Вот уже десять лет два раза в неделю я приезжаю в отделение общественного движения «Женсовет». Мы помогаем людям в трудной жизненной ситуации. Работа не оплачивается. Никто меня не заставляет, но там я нужна. Там я не «жена», не «мать», не «крепкий тыл». Там я Алина Викторовна. Та, кого боятся бюрократы и ждут женщины с детьми.

Завожу машину. Двигатель оживает с глухим, привычным звуком. Выезжаю на дорогу, и город за окном начинает течь привычной чередой — светофоры, переходы, витрины. На втором перекрестке приходит сообщение от Иры: «Ты видела новости?»и ссылка. Я открываю на красный, успеваю пробежать глазами.

Короткая заметка в городских новостях. Без подробностей. Без комментариев. Просто: «Юрист Константин Громов выдвигается в мэры. За плечами — успешные дела, поддержка областной администрации и, что важно, надежная семья».

Надежная семья.

Я сжимаю руль сильнее. Почему—то именно это цепляет сильнее всего. Смотрю на экран. Фыркаю — коротко, нервно, срываюсь на выдох. Закрываю телефон, кладу на пассажирское сиденье.

У входа в центр паркуюсь. Вхожу.

Запах — как всегда: чай, бумага, детский крем, принтер и еще что—то неуловимое, что я называю «жизнь». В холле суета: кто—то спорит у стойки из—за документов, волонтер тащит коробку с канцтоварами и одновременно пытается поймать упавшую папку.

Ира встречает меня у входа. Лицо у нее такое, будто она только что разнимала драку и успешно проиграла.

— Слава богу, — говорит она. — У нас истерика.

Я не останавливаюсь, иду сразу к себе, она за мной.

— Отлично, — говорю я. — Значит, утро прошло не зря.

— Ты не поняла. Наташа сейчас расплачется при всех, потому что юрист из администрации сказал, что наши документы «недостаточно обоснованы». Я пыталась ее успокоить, но ты же знаешь Наташу. Она начинает плакать, когда кто—то говорит «нет». А если ей сказать «нет, но мы попробуем еще раз», она начинает плакать сильнее.