Босс. Развод по расписанию

— Молчи, — не оборачиваясь, мягко отвечает мама.

— Суд идет! — с наслаждением орет Аркадий. Он прыгает по жердочке, и клетка мелко дребезжит.

Валерия бросает быстрый взгляд на клетку, потом снова на меня.

— А у вас интересная семья, — говорит она.

Я чувствую, как рядом напрягается Алина. Плечи чуть поднимаются, пальцы сжимаются в замок. Но я уже слишком хорошо знаю такие сдвиги.

Охранник наконец подходит вплотную.

— Пойдемте.

— Уже иду, — говорит Валерия.

И действительно идет. Без истерики и без дешевого упрямства. Спокойно, с достоинством, от которого хочется скрежетать зубами. У двери только оборачивается:

— Если все—таки захотите, чтобы про Лаб—Нет когда—нибудь спросили до публикации, а не после — вы знаете мою фамилию.

И выходит.

Дверь закрывается.

Я несколько секунд смотрю на дверь.

— Прекрасно, — говорю я.

— Возражаю! — немедленно отвечает Аркадий.

Егор ржет уже не скрываясь, откинувшись на спинку стула. Лариса белеет от злости, ее пальцы сжимают блокнот, скулы напряжены.

Алина молчит. Стоит, не двигаясь и смотрит в окно.

Лариса уже кипит.

— Нам нужно срочно сработать на опережение, — говорит она. — Если у нее есть видео, это уйдет в городские каналы еще до вечера. Надо дать свою версию раньше.

— Нет, — говорю я.

Она моргает. Я вижу, как она переваривает отказ, как ищет способ обойти.

— Но если мы не перекроем повестку, ее сформируют без нас.

Людмила Павловна кивает. Она сидит с идеально прямой спиной, сложив руки на коленях.

— Зато не будет скучно.

Лариса поджимает губы. Ей хочется спорить дальше, она перебирает аргументы, но не решается.

— Съемку заканчиваем, — говорю я.

Фотограф оживает.

— Совсем?

— Совсем.

— Хорошо, что мы успели сделать хорошие кадры…

— Все материалы мне, — обрываю я. Голос жестче, чем я планировал. — Сначала я смотрю сам. Никуда ничего не уходит.

Фотограф кивает и быстро начинает собирать оборудование.

Максим подходит ближе, протягивает телефон. На экране городской чат.

— Уже написали, что у вас закрытая семейная съемка, и кто—то из прессы прорвался.

— Фото есть?

— Пока нет. Только текст.

— Хорошо. Значит, работаем с тем, что уже есть. Без паники.

— Без паники, — повторяет он. Я слышу, что он говорит это скорее себе, чем мне.

Лариса резко выдыхает. Я чувствую ее напряжение за метр.

— Я просто не люблю, когда вакуум заполняют за нас.

— А я не люблю, когда начинают бегать быстрее, чем думают.

На секунду воцаряется тишина. Я слышу собственное дыхание.

Людмила Павловна, конечно, не может не вставить свои 5 копеек.

— А я не люблю холодный чай, но почему—то меня никто не спрашивает.

Егор прыскает. Даже фотограф отворачивается, чтобы не улыбнуться, его плечи дергаются.

Алина стоит у окна. Не оборачивается. Я вижу ее отражение в стекле — бледное и слишком спокойное.

Телефон в руке вибрирует. Я смотрю на экран. Незнакомый номер.

Открываю сообщение.

Валерия Савельева:Если захотите, чтобы про Лаб—Нет однажды спросили до публикации, а не после, я готова поговорить не для протокола.

Я блокирую экран и кладу телефон в карман.

Алина смотрит на меня. В ее глазах холодное, тяжелое понимание.

— Максим, машину через пять минут, — говорю я.

— Понял. — Он кивает и выходит.

— Куда едем? — спрашивает Егор. Я слышу в его голосе любопытство.

Я перевожу взгляд на Алину.

— Домой. Пока домой.

Людмила Павловна улыбается слишком мягко.

— Как приятно. Семья все—таки едет домой вместе.

Аркадий тут же орет из клетки, будто только этого и ждал:

— Развод!

Я беру пиджак со спинки стула, надеваю, поправляю галстук. Все ровно. Все под контролем.

Должно быть.

Глава 10. Алина

Я стою у зеркала в спальне и смотрю на свое отражение. Оттуда на меня смотрит женщина, которую я когда—то знала: красивая, умная, живая. Сегодня ее аккуратно встроили в чужую предвыборную кампанию.

Хуже всего, что я все еще хочу его. Сегодня тело сказало об этом громче, чем я могла себе позволить. Как будто внутри до сих пор живет прежняя я — та, что не знала ни белого фона, ни фотографа с командой “чуть ближе”, ни этой унизительной легкости, с которой я снова встала рядом с ним.

Отвратительный день. Отвратительная съемка.

Я стягиваю халат с плеч и на секунду замираю. Кожа на талии до сих пор помнит его ладонь. Не тепло. Не нежность. Просто точку, где меня снова выключили как отдельного человека и включили как “супругу кандидата”.

Вот это слово и хочется сжечь первым.

Супруга.

Как будто у меня нет имени, работы, своих людей, своей жизни. Как будто все, что я делала годами, можно без потерь переложить в папку “женское тепло” и приложить к его кампании.

И Лариса это уже поняла. Вот что особенно мерзко.

Я даже не ревную — слишком взрослая для этой дешевой радости. Но я очень хорошо видела ее лицо. Этот взгляд женщины, которая мысленно уже встраивается в новую конструкцию и аккуратно выдавливает из нее меня. Она точно знает, какая женщина должна быть с Костей. И это точно не я.

Меня начинает тошнить от одной этой мысли.

Дверь за спиной открывается. Я вижу Костю в зеркале.

Он останавливается на секунду. Взгляд скользит по комнате, по кровати, по мне. Потом он берет с кресла подушку. Как по расписанию.

Я поворачиваюсь к нему.

— Ты даже сегодня ничего не скажешь?

Он замирает у двери.

— Не сейчас.

Я коротко смеюсь. Горько, на выдохе.

— Конечно. Когда у нас что—то идет не так, у тебя всегда не сейчас.

Он поворачивает голову ко мне.

— Алина…

— Что? — я пожимаю плечом. — Иди. У тебя кабинет. Подушка. Проверенная схема.

Он смотрит на меня еще секунду. Потом выходит. Дверь закрывается тихо, но я все равно слышу этот звук — окончательный, привычный.

Я сажусь на кровать.

Полгода. Полгода он уходит туда, как будто это временно. Как будто между нами все еще идет какой—то тихий ремонт, а не разборка несущих стен.

В дверь почти сразу заглядывает мама. Конечно.

— Я могу зайти? — спрашивает она, уже переступая порог.

— Ты уже зашла.

— И то правда.

Она окидывает меня взглядом. Останавливается на лице, на руках, которые я так и не разжала.

— Ну? — спрашивает она.

— Что “ну”?

— Понравилось ли тебе мероприятие?

Я поднимаю на нее глаза.

— Мам, не начинай.

— А я и не начинаю, я продолжаю. Не понимаю, зачем ты все это терпишь. Собрала чемодан и ушла — и гори оно все огнем. Костя мужик сильный, выплывет.

Я невольно хмыкаю. Плечи чуть опускаются.

— Он знал, куда надавить. Он обещал помочь с проектами. А это важно, мам. Это людские судьбы.

— Альтруистка ты моя, — качает она головой. — А о твоей судьбе кто подумает?

Она садится рядом. Ненадолго. И впервые за весь вечер говорит тише:

— Но тебя бесит не только то, что он тебя использует.

Я молчу. Смотрю на свои руки.

— Тебя бесит, — продолжает мама, — что ты на него все еще реагируешь.

Я поворачиваю голову. Встречаюсь с ее взглядом — спокойным, безжалостным, любящим.

— Спасибо. Очень поддержала.

— Кто—то же должен открыть тебе глаза.

Пауза. Я слышу, как за стеной тикают часы. Как мама дышит — ровно, спокойно.

Потом я говорю:

— Завтра поеду к Галине Сергеевне.

Мама кивает. Без удивления.

— Вот и правильно. Она тебе быстро объяснит, во что ты хочешь ввязаться.

Она встает, поправляет воротник и идет к двери.

— Мам.

— Что?

— Я не хочу быть фоном.

Она смотрит на меня долго. Очень спокойно.

— Тогда перестань стоять там, где тебя ставят.

Дверь закрывается. Я сижу еще минуту. Потом беру телефон и пишу Галине Сергеевне: «Завтра можно к вам с утра».

Ответ приходит почти сразу: «Нужно».

Я смотрю на экран и вдруг чувствую не облегчение.

Злость.

Она не уходит. Спать я ложусь с ней, ворочаюсь, сбиваю одеяло, считаю до ста. Она засыпает вместе со мной и просыпается первой еще до будильника.

Я смотрю на часы – шесть утра.

В комнате серо, тихо и холодновато — так бывает только в очень ранние часы, когда дом еще не проснулся. Несколько секунд лежу, глядя в потолок, и сразу понимаю: больше не усну.

Сажусь на кровати, быстро натягиваю джинсы, свитер, собираю волосы в хвост. Двигаюсь тихо, почти на цыпочках, будто не хочу никого будить. На самом деле просто не хочу ни с кем разговаривать. По крайней мере до встречи с Галиной Сергеевной.

Она возглавляет наш женсовет уже тридцать лет. Мудрая женщина. Если кто и способен быстро отделить эмоции от реальности, то она.

На кухне темно. Только мигают зеленые цифры на микроволновке. Пишу маме короткую записку:

«Уехала по делам. Скоро буду.»

Секунду думаю, не написать ли что—то еще. Не пишу.

Тихо закрываю за собой дверь. Спускаюсь по лестнице, и с каждым шагом утро становится чуть реальнее — звуки, воздух, холодный ветер в лицо. Сажусь в машину и выезжаю.

На заправке пахнет кофе и булками. Беру большой стакан капучино и сладкую булочку с маком, хотя есть не хочется. Просто понимаю: если поеду к Галине Сергеевне совсем голодная, голова будет работать медленнее.

Она действительно уже на месте.

В женсовете в семь утра тишина почти церковная. В коридоре пахнет бумагой, пылью, чайником и чем—то цветочным. Дверь в ее кабинет приоткрыта. Я стучу и заглядываю.

Она сидит за столом в очках, читает бумаги и пьет чай из огромной кружки.

— Я тебя жду, — говорит она, даже не поднимая головы. — Проходи.

— Доброе утро, — отвечаю я.

Она снимает очки и несколько секунд просто смотрит на меня.

— Судя по твоему лицу, утро не очень доброе.

Я захожу, ставлю кофе на край ее стола и вдруг чувствую себя школьницей, которую вызвали к директору. Только директор курит, матерится и умеет выигрывать выборы.

— Видела вчера новость, — говорит она. — И комментарии к ней тоже.

— Вы про фотосессию?

— Про нее, — кивает она. — Ты же не о погоде пришла поговорить?

Я сажусь напротив. Пальцы сжимают стакан.

— У меня такое чувство, что мне дали обидную роль Петрушки. И велели улыбаться по отмашке.

— И что? — спрашивает она. — Не нравится тебе эта роль?

Я усмехаюсь. Слабо, криво.

— Я не за сочувствием приехала.

— Слава богу. С сочувствием у меня плохо. С анализом лучше.

— Я знаю. Поэтому и приехала.

— Тогда рассказывай.

Я выдыхаю и рассказываю. Без истерики. Кусками. Фотосессия. Лариса. Мама с Егором. Журналистка. Попугай. Костя. И, конечно, самое отвратительное — то, как убедительно все это выглядело со стороны.

Галина Сергеевна слушает молча. Не перебивает. Только один раз хмыкает, когда я дохожу до Аркадия.

— Умная птица, — говорит она.

— Слишком.

— Нет. Ровно настолько, насколько нужно любой приличной семье.

Я заканчиваю и замолкаю. Смотрю в стол.

Она откидывается на спинку стула, сцепляет пальцы на животе и смотрит на меня так, будто собирается вскрывать без наркоза.

— Ну что, — говорит она наконец. — Кампания у него стартовала. И дальше будет только веселее.

— Я заметила.

— Плохо заметила, если до сих пор сидишь с таким лицом. Тебя не обижают, Алина. Тебя используют.

Я молчу. Потому что именно это и бесит сильнее всего.

— Он берет не только твое лицо, — продолжает она. — Он берет твою репутацию. Твою работу. Твой вес в городе. Ты для него сейчас не жена. Ты ресурс.

— Очень приятно.

— Нет. Очень полезно это вовремя понять.

Я опускаю взгляд на стакан с кофе.

— И что мне теперь делать?

Галина Сергеевна смотрит на меня с почти раздражающей прямотой.

— Баллотироваться.

Я поднимаю глаза.

— Что? В каком смысле?

— В прямом. Иди в мэры сама.

Секунду я просто смотрю на нее. Потом смеюсь. Коротко, нервно, не веря своим ушам.

— Это вы сейчас шутите?

— Сейчас не до шуток. Тебе не кажется?

— Галина Сергеевна…

— Что “Галина Сергеевна”? Ты десять лет тянешь женсовет. Ты знаешь город лучше половины тех, кто сидит по кабинетам. Ты умеешь говорить с людьми. И, в отличие от него, ты хотя бы знаешь, где у этого города болит.

Я перестаю улыбаться.

Она замечает сразу.

— Вот, — говорит она тихо. — Уже лучше. Смех закончился, мозг включился.

— Это безумие.

— Нет, милая. Безумие — это стоять рядом с ним на фотосессии и делать вид, что ты декоративное приложение. А это вполне разумный ответ.

— Он меня уничтожит.

— Попробует. Но для начала подавится.

Пауза.

— Я не политик, — говорю я.

— А ты думаешь, он родился в пиджаке и с программой развития города? — пожимает плечами она.

Я молчу.

Она подается чуть вперед.

— Иди в мэры сама, Алина. А женсовет тебя поддержит.

И вот тут я почему—то перестаю слышать кабинет. Чайник. Коридор. Шум за окном. Все становится тише.

Потому что фраза все еще звучит как безумие.

И уже не совсем как шутка.

Я сижу неподвижно несколько секунд. Потом чувствую, как пальцы разжимаются — а я даже не заметила, что сжимала их в кулак.

Поднимаюсь и выхожу из кабинета.

На секунду останавливаюсь в коридоре.

Тот же линолеум. Те же двери. Тот же запах бумаги и вчерашнего чая. За стеклом кто—то уже машет шваброй — начинается обычное утро, как будто ничего не произошло.

Как будто мне только что не предложили перевернуть собственную жизнь. Делаю глоток кофе. Он уже остыл и стал неприятно сладким.

Иди в мэры сама.

Фраза звучит в голове чужим голосом. Спокойным. Уверенным. Без права на истерику.

Я выдыхаю и иду к выходу. На улице холодно. Воздух чистый, ранний, еще не тронутый разговорами и новостями. Машин мало. Людей почти нет. Мир выглядит так, будто все можно начать сначала.

Ненадолго. Сажусь в машину, ставлю кофе в подстаканник и просто сижу, не заводя двигатель.

Руки на руле. Тишина.

Я не думаю “да”.

Я не думаю “нет”.

Я думаю о Косте. О том, как он стоял под белым фоном и делал вид, что все под контролем. О Ларисе, которая уже знает, какой я должна быть. О женщинах, которые приходят ко мне и говорят: “Вы поможете”.

И о том, что вчера меня поставили в кадр.

А сегодня впервые предложили выйти из него.

Закрываю глаза на секунду. Потом открываю. Телефон на пассажирском сиденье вибрирует.

Сообщение от Егора:

«Ты где? Бабушка уже строит планы по спасению мира.»

Я усмехаюсь. Коротко, одними губами. Завожу машину. Решение можно отложить.

День — нет.

Глава 11. Алина

Телефон звонит, когда я уже перестраиваюсь в правый ряд у длинного светофора на выезде из центра. На экране Ира.

Я беру сразу, тревожное предчувствие холодной струйкой пробегает по спине.

— Да?

На том конце шум, голоса. Кто-то что-то говорит слишком громко, потом Ира выдыхает прямо в трубку:

— Алина, только не нервничай.

Я перестраиваюсь в правый ряд и уже чувствую, как внутри что-то собирается.

— Поздно. Что случилось?

— ДК нас снимает.

Я даже не сразу понимаю фразу. Настолько она идиотская.

— В каком смысле “снимает”?

— В прямом. Только что позвонили и сказали, что завтра в большом зале будет срочное совещание по подготовке общественных мероприятий. Нам предлагают перенести все… — Ира запинается. — На после выборов.

Я секунду молчу.

Перед глазами вспыхивает все сразу: коробки с наборами, списки у стойки, мамы, которые уже звонили и уточняли, можно ли прийти с коляской, старики, которые по три раза спрашивали, не изменилось ли чего и будет ли где присесть.

— Кто звонил? — спрашиваю я ровно.

— Сначала администратор. А потом они еще сказали, что если мы хотим сохранить площадку, можно “обсудить формат совместного социального мероприятия”.

Вот теперь все встает на место. Это не просто перенос из-за накладки или хаоса, это присвоение. Чужую живую работу хотят быстро пристегнуть к чьей-то кампании.

Я разворачиваю машину так резко, что с соседнего сиденья соскальзывает сумка.

— Кто сейчас в ДК?

— Я, Наташа и двое волонтеров. И какой-то мужчина пришел уточнить, где завтра вход. И еще молодая женщина с коляской привезла вещи на обменный стол.

Я стискиваю руль.

— Ничего не отменять. Никого не отпускать. Коробки не увозить. Я еду.

— Алина…

— Что?

— Они сказали, чтобы мы “не нагнетали”.

Я коротко, зло усмехаюсь.

— Конечно. И люди останутся без помощи, зато без нагнетания.

Я сбрасываю звонок и прибавляю скорость.

Быстрым шагом я почти влетаю в ДК. Ира замечает меня сразу и бежит навстречу с глазами на мокром месте. Я смотрю по сторонам.

На лавке у стены сидит пожилой мужчина в старом пальто и держит в чуть подрагивающих руках сложенный листок с распечатанным анонсом. Рядом молодая женщина с уставшим лицом и ребенком в коляске. У ее ног пакет с детскими вещами. Она смотрит на всех с выражением лица, не ожидающего ничего хорошего, но все равно с надеждой, что в этот раз их не прогонят.

У меня внутри что-то стягивается в тонкую жесткую проволоку.

— Где директор? — спрашиваю я у Иры вполголоса.

— Наверху. Представитель администрации еще не уехал. Директор с ним в кабинете.

Я киваю, но сначала иду к мужчине.

— Добрый вечер. Вы на завтра?

Он поднимает на меня глаза и встает с трудом, опираясь ладонью о лавку.

— Да, доченька. Мне сказали, с девяти. Я просто хотел понять, где вход, чтобы утром не ходить кругами. А то у сына утром мало времени будет. Он меня привезет.

Я смотрю на этот мятый листок в его руке, на аккуратно застегнутое пальто, на то, как он стоит передо мной с беззащитной вежливостью, которую пожилые люди почему-то сохраняют даже после того, как их много раз отфутболивали.

Проволока внутри меня натягивается еще сильнее.

— Все будет с девяти, — говорю я спокойно. — Вход тот же. Я лично прослежу.

Он кивает, благодарит и идет к выходу, облегченно выдыхая. Он мне верит. Просто потому что очень хочет верить хоть кому-то.

Потом я подхожу к женщине с коляской.

— Вы на обменный стол?

Она сразу напрягается. Будто ждет, что сейчас ей скажут: не туда пришли, поздно, приходите потом, оставьте заявку, вас никто не звал.

— Да… мне сказали, можно вещи сегодня оставить. А то завтра с двумя детьми неудобно.

— Можно, — говорю я. — Все можно. Оставляйте.

Она тоже сразу успокаивается. От одного нормального тона. Вот за это я систему и ненавижу особенно сильно: людям уже достаточно, чтобы с ними просто говорили как с людьми.

— Ира, — говорю я, не оборачиваясь, — помоги женщине с вещами и скажи Наташе, чтобы подготовила накладные.

— Уже.

Только после этого я иду наверх.

В кабинете директора душно. На столе бутылка воды, папка с нашими документами и физически ощутимое напряжение.

Директор ДК сидит сбоку и очень внимательно изучает угол стола. Вид у него такой, будто он уже заранее ненавидит этот день, но хочет, чтобы виноватым в нем оказался кто-то другой.

А напротив стоит тот самый представитель администрации.

Молодой, гладкий, в дорогом пальто. Видимо, действительно собирался уже уезжать, когда удачно смог аккуратно размазать чужую работу по политическому календарю.

Он поворачивается ко мне с улыбкой человека, который уверен, что умеет разговаривать с неприятными женщинами.

— Алина Викторовна, добрый вечер. Рад вас видеть. Мы как раз обсуждаем, как цивилизованно урегулировать вопрос…

— Отлично, — отвечаю я. — Тогда начнем с простого. Кто дал вам право снимать с площадки социальный проект, который готовился месяц?

Он чуть медленнее опускает улыбку.

— Никто ничего не снимает. Речь о переносе.

— После выборов?

— Ситуация требует определенной гибкости.

— Нет, — говорю я. — Ситуация требует подгузников, продуктовых наборов, медконсультантов и юриста для пособий. Все остальное — это уже лирика.

Он улыбается противной протокольной улыбкой.

— Вы, безусловно, делаете важное дело. Именно поэтому я и говорю, что его можно масштабировать в правильной рамке.

— В предвыборной?

В кабинете становится тихо.

Директор ДК начинает очень внимательно изучать угол стола. Помощник замглавы чуть медленнее садится на стул.

— Я бы не стал так формулировать.

— А я стала. Потому что у меня нет времени на подбор выражений. Вы хотите, чтобы мы завтра не помогали людям, а украшали чью-то кампанию. Так?

— Вы утрируете.

— Нет. Я перевожу с административного на русский.

Он выдыхает и сцепляет пальцы.

— Послушайте, Алина Викторовна. Вам же самой выгоднее встроить акцию в большую городскую повестку. Будет поддержка, ресурсы, медийное сопровождение…

— Мне завтра нужны не медийное сопровождение и не большая повестка. Мне завтра нужны зал, столы, электричество, и чтобы старики, которые приедут к девяти, не услышали на входе: “извините, вас перенесли ради красивой картинки”.

Он уже не улыбается.

— Вы мешаете конструктивному разговору.

— Нет. Это вы все время пытаетесь подменить его сделкой.

Я вижу, как директор ДК чуть поводит плечами. Ему физически неуютно. Ну и отлично. Не все же только мне.

Представитель администрации откидывается на спинку стула.

— Мы не отменяем. Мы просим перенести.

— Для женщины с младенцем, которая экономит на смеси, “перенести” и “отменить” — это одно и то же.

Он открывает рот, явно собираясь сказать что-то гладкое и бессовестное, но я не даю.

— Внизу сейчас сидит пожилой мужчина с распечатанным анонсом. Он приехал уточнить, где утром вход, чтобы не ходить кругами. Рядом женщина с коляской привезла вещи на обменный стол, потому что завтра ей неудобно тащиться с двумя детьми. Хотите, я их сейчас сюда приглашу? И вы лично объясните им, что у нас тут не отмена, а гибкость?

Тишина становится плотнее.

Директор наконец поднимает глаза. Помощник замглавы смотрит на меня уже без благожелательной вежливости, а просто как на человека, которого не удалось быстро положить в правильную папку.

— Вы драматизируете, — говорит он.

— Нет. Я просто единственная в этой комнате, кто помнит, ради кого все это завтра проводится.

Я достаю из папки договор и кладу на стол.

— У нас с ДК все согласовано. Письменно. Месяц назад. У нас подтвержденные партнеры, график, волонтеры, логистика и люди, которых уже обзвонили. Если вы хотите это сорвать, замечательно. Тогда мне нужен официальный письменный отказ с формулировкой: “День помощи людям, оказавшимся в трудной жизненной ситуации, отменен в связи с более важным совещанием по подготовке общественных мероприятий”.

Директор вздрагивает раньше, чем успевает это скрыть. Помощник замглавы смотрит на бумагу, потом на меня.

— Никто так не напишет.

— Конечно, — киваю я. — Потому что устно вы можете говорить все, что угодно. А письменно только то, за что готовы отвечать.

Он молчит.

Я добиваю уже тише:

— И еще. Если завтра к девяти здесь не будет нашей акции, люди все равно придут. И будут задавать вопросы. Не мне, потому что я свою часть сделала. Не сделаете вы.

Вот тут я вижу, что попадаю. Не в совесть, конечно, это было бы слишком оптимистично. В расчет. Он быстро смотрит на директора ДК. Потом на телефон. Потом снова на меня.

И в этой короткой паузе я вдруг очень ясно понимаю, как у них все устроено: пока речь идет о безликом “мероприятии”, можно двигать, переносить, встраивать, оптимизировать. Но как только появляется риск, что у этого мероприятия возникнут лица, голоса и формулировки, которые потом неудобно будет пересказывать наверх, вся их гибкость становится гораздо менее уверенной.

Он встает.

— Одну минуту.

Выходит в коридор с телефоном.

Директор остается со мной и делает вид, что занят бумагами. Я стою у окна и смотрю вниз, во двор. Там волонтеры разгружают коробки. Белые, коричневые, с наклейками, с подписями маркером. Чужая нужда аккуратно расфасована по категориям. Смесь. Крупы. Подгузники. Бытовая химия. Гигиена. Консультации. Документы.

Помощник замглавы возвращается минут через семь. Лицо у него все еще собранное, но на правом виске проступила едва заметная жилка. Хороший знак.

— Ваше мероприятие остается, — говорит он сухо. — Совещание перенесут в малый зал.

Я смотрю на него секунду.

— Очень благородно с вашей стороны.

— Не надо ерничать.

— А не надо было пытаться сдвинуть людей под политический календарь.