Босс. Развод по расписанию

Я захожу в свой кабинет, бросаю сумку на стул.

— Скажи Наташе, чтобы не плакала. Скажи, что я сама позвоню в администрацию. И пусть она выдохнет и сделает чай. Всем. И себе.

— А ты?

— Я разберусь с документами.

Ира кивает и выходит. Я остаюсь одна. В кабинете пахнет моим любимым маслом для диффузора — цитрусы и что—то деревянное.

На столе кипа бумаг. Заявления, отчеты, списки, сметы. Все важно. Все требует решений. Здесь нет места «надежным семьям» и «крепким тылам». Здесь есть женщины, которые приходят с историями, которые не влезают в новостные заметки.

Я сажусь, открываю первую папку. Пальцы сами набирают номер администрации.

— Доброе утро, это Алина Громова из «Женсовета». Мне нужен Игорь Сергеевич. По вопросу документов.

Пауза.

— Да, я подожду.

Смотрю в окно. На улице серое небо, мокрый асфальт, женщина с коляской пытается зайти в дверь, и кто—то из наших волонтеров уже бежит открывать.

— Игорь Сергеевич, здравствуйте. У нас проблема. Ваш юрист сказал моей сотруднице, что наши документы «недостаточно обоснованы». Я хочу понять: это недостаточно обосновано для вас или для отчета, который вы никому не покажете?

Я чувствую, как внутри что—то выпрямляется. Не злость. Не ярость. Просто — я здесь. Я умею это делать. Этого у меня не отнять.

И ни одна новость про «надежную семью» не отменяет того, что я знаю свое дело.

Через десять минут разговора выясняется, что «недостаточно обосновано» означает «мы забыли посмотреть ваши документы, но теперь посмотрим». Игорь Сергеевич обещает перезвонить. Я не верю, но записываю время в блокнот. Буду звонить сама. Через два часа.

Кладу трубку.

В дверь стучат. Не успеваю сказать «да», как Наташа влетает с чашкой чая.

— Там какая—то женщина пришла, — говорит она и ставит чай на стол. —Говорит, что у нее проблема с жильем. Я сказала, что ты занята, но она ждет. Уже полчаса.

— Зови.

Наташа уходит. Я делаю глоток чая. Горячий.

В кабинет заходит женщина лет пятидесяти. В пальто, которое видало лучшие времена. Смотрит на меня с надеждой и недоверием одновременно.

— Алина Викторовна?

— Да. Присаживайтесь.

Она садится на край стула. Пальцы сжимают сумку.

— Мне сказали, вы поможете.

— Постараюсь. Рассказывайте.

Через несколько минут женщина выходит с бумажкой для Иры, которую я нацарапала на обороте старого отчета: «Позвонить в ЖЭК—3, написать запрос, если не ответят — выйти на главного инженера через знакомую из департамента».

Она смотрит на меня так, будто я уже все для нее уладила.

На самом деле я просто знаю, кому звонить. Этот список собирался десять лет. По крупицам. По знакомствам. По одолжениям, за которые потом приходилось платить.

.

Я выхожу в коридор и почти сразу натыкаюсь на Наташу. Она стоит с планшетом и лицом человека, который только что узнал, что земля плоская.

— У нас проблема, — говорит она.

Я иду за ней в общий зал. Там, у окна, сидит девушка лет двадцати пяти с ребенком на руках. Ребенку месяцев восемь, не больше. Девушка смотрит в одну точку. Сумка у ног с вещами. Я узнаю этот взгляд. У нас тут часто бывают такие взгляды.

— Она пришла полчаса назад, — шепчет Наташа. — Говорит, что выгнали из съемной квартиры. Соседка приютила на ночь, но дальше некуда. Кризисная квартира занята.

Я смотрю на девушку. На ребенка, который спит, прижавшись к ее плечу. На ее пальцы, которыми она гладит его спинку — машинально, как будто это единственное, что она еще умеет.

— Дай мне телефон соцзащиты.

— Я уже звонила, — Наташа не двигается. — Они сказали, что для срочного размещения нужна справка из полиции.

— Справка делается три дня.

— Я знаю.

— А куда ей с ребенком на три дня?

— Не знаю.

Мы стоим и смотрим друг на друга. Я знаю, что она все сделала. Я знаю, что сейчас моя очередь.

— Дай телефон.

Наташа протягивает планшет. Я листаю контакты, нахожу нужный. Нажимаю вызов.

Длинные гудки. Потом усталый женский голос, который бывает у людей, когда они целый день говорят «нет».

— Социальная защита, Марина Викторовна.

— Марина Викторовна, здравствуйте. Это Алина Громова из «Женсовета» У нас ситуация.

— Какая?

Я коротко пересказываю. Девушка. Ребенок. Выселили. Некуда.

Марина Викторовна молчит. Я слышу, как она перекладывает бумаги. Как вздыхает.

— Алина Викторовна, я понимаю. Но у нас нет мест.

— Я знаю. Мне нужно на несколько дней.

— Тем более. Кризисная квартира занята.

— А если я найду, куда ее пристроить на время, вы возьмете дальше?

Пауза.

— Если документы будут в порядке.

— Какие документы?

— Ну… — она тянет. — Справка из полиции. Паспорт. Свидетельство о рождении. Заявление. И направление от нас.

— То есть чтобы получить направление от вас, ей нужна справка из полиции. А чтобы получить справку из полиции, ей нужно направление от вас?

— Алина Викторовна, я не придумывала правила.

— Я знаю. Я просто уточняю, правильно ли я понимаю абсурд.

На том конце провода тишина. Потом Марина Викторовна говорит тише:

— Слушайте. Если вы найдете ей место на пару дней, я оформлю документы задним числом. Но вы меня не называйте.

— Я никогда вас не называю.

— Я знаю.

Я сбрасываю звонок. Наташа смотрит на меня с надеждой, которую я не заслужила.

— Места нет, — говорю я.

— А ты звонила…

— Я звонила узнать, что места нет официально.

Наташа хмурится. Потом понимает.

— О. Я сейчас.

Она уходит в свой кабинет. У нее там тоже список. У всех нас есть списки. Людей, у которых есть диван на одну ночь. Или соседка, которая не откажет. Или знакомая, у которой была похожая ситуация и которая теперь возвращает долг, потому что когда—то мы ей помогли.

Я подхожу к девушке. Сажусь рядом. Она смотрит на меня. Глаза сухие, но я знаю, что это ненадолго.

— Как вас зовут?

— Оля.

— Оля, мы сейчас что—нибудь придумаем. Вы чай будете?

Она кивает. Я делаю знак волонтеру, который уже стоит с чайником. Он приносит кружку. Оля берет ее, и я вижу, как ее пальцы дрожат. Она не пьет. Просто греет руки.

— Ребенка как зовут?

— Миша.

— Хорошее имя.

Она смотрит на сына. Тот спит. Не просыпается.

— Я не знаю, что делать, — говорит она тихо. — Я никому не нужна.

— Это не так.

— Я уже всем звонила. Никто не может.

— Я могу.

Она поднимает глаза. В них — то самое, от чего я до сих пор не научилась отворачиваться. Надежда, которая боится поверить.

— Правда?

— Правда. Но не быстро. Придется подождать.

— Я умею ждать.

Я улыбаюсь. Коротко.

— Тогда выпейте чай. Он остынет.

Оля делает глоток. Потом еще один. Ребенок шевелится, она начинает его укачивать, и я вижу, как ее плечи понемногу опускаются. Не расслабляются, просто перестают быть на уровне ушей.

Наташа возвращается через пять минут. Кивает мне из коридора.

Я встаю, подхожу к ней.

— Есть одна женщина, — говорит она тихо. — У нее комната свободна. Сказала, что может принять на пару дней.

— На пару дней — это хорошо. А дальше?

— Дальше будем думать.

Я киваю. Возвращаюсь к Оле.

— Нашлось место на пару дней. Потом посмотрим.

Она смотрит на меня. Ее губы дрожат. Она не плачет. Я вижу, что она сдерживается из последних сил.

— Спасибо, — говорит она.

— Не за что. Потом тоже кому—нибудь поможете.

Она кивает. Я помогаю ей собрать сумку. Ребенок просыпается, смотрит на меня мутными глазами, потом снова засыпает. Наташа уже пишет адрес, объясняет, как пройти. Оля слушает, кивает, но я вижу, что она почти не понимает. Она просто держится.

Я провожаю ее до двери. На пороге она оборачивается.

— Спасибо вам.

Я улыбаюсь и киваю.

Они уходят, а я стою у двери и думаю не о том, что помогла. А о том, что это опять не решение. Просто еще одна отсрочка.

А завтра придет новая Оля. Или через неделю. И ты снова будешь звонить, просить, уговаривать, искать диваны и справки, которых нет, и правила, которые придумали люди, которые никогда не держали на руках чужого ребенка в чужой квартире.

Я возвращаюсь в кабинет. На столе новая папка. Сверху стикер от Иры: «Юрист опять не пришел. Консультации перенесены. Звонила женщина из Пушкино, сказала, что у нее все горит, я записала на пятницу, но она, кажется, не доживет до пятницы. Городская субсидия до сих пор не переведена. В районной комиссии потеряли письмо. То, которое мы отправляли заказным. С уведомлением. И которое они подписали».

Я смотрю на стикер. Потом на папку.

Через час я уже вхожу в ритм. Звонки, бумаги, люди, вопросы, которые начинаются с «Алина Викторовна, вы не могли бы…» и заканчиваются «…ну, тогда мы надеемся только на вас». Я киваю, подписываю, уточняю, перезваниваю. Чай давно остыл, но я все равно пью. Вкус потерян, но нужен сам процесс — держать что—то в руках, пока решаешь чужие судьбы.

В кабинет заглядывает новая волонтерка. Молодая, в модных очках, с блокнотом, в который она, кажется, записывает все подряд. Я ее видела мельком — Ира кого—то приводила на стажировку. Она стоит в дверях, мнется.

— Алина Викторовна?

— Да.

— Я… извините, что отвлекаю. Я просто хотела… ну, в общем, я вас узнала.

Я поднимаю голову от бумаг. Жду.

— Вы же жена Константина Громова?

— Да, Константин Громов мой муж, — отвечаю я.

— Я просто… — она смущается, перебирает блокнот. — Просто сегодня утром в новостях писали, что ваш муж идет в мэры. Я сразу подумала: надо же, какое совпадение, мы тут у вас, и вдруг такое. Вы, наверное, теперь будете вопросы решать еще быстрее, да?

Я смотрю на нее. Она искренняя. Она думает, что делает комплимент. А я слышу старое, привычное: не сама, а чья—то.

— Да, конечно, — говорю я. — Все мои заслуги официально вступят в силу после его инаугурации.

Она смеется. Не понимает. Кивает, что—то записывает в свой блокнот и выходит.

Я остаюсь одна. Смотрю на закрытую дверь. Чувствую, как внутри поднимается что—то. Не злость. Злость была бы продуктивней. Это другое. Это то, что накапливается годами, когда тебя каждый раз представляют через кого—то. Чью—то жену. Чью—то дочь. Чью—то мать. И никогда — просто тебя.

В кабинете становится тихо. Я смотрю на список звонков. Вера Сергеевна. Марина Викторовна. Еще три номера из департамента, которые я набирала, потому что «это не мой вопрос, перезвоните другому». Четыре обещания «мы посмотрим». Ноль результатов.

Квартиру нашли. Но это не решение. Это латание дыр. Я делаю это десять лет. Латаю. И каждый раз думаю: может, в следующий раз система сработает сама. Не срабатывает.

Я беру телефон. Набираю номер, который знаю наизусть.

— Департамент социальной политики, — голос равнодушный, как автоответчик.

— Мне нужен Александр Дмитриевич.

— Его нет.

— А когда будет?

— Не знаю.

— Тогда дайте кого—нибудь, кто отвечает за программу кризисного размещения.

— Секунду.

Я жду. Слышу, как на том конце провода перекладывают бумаги. Как кто—то смеется. Как жизнь идет своим чередом.

— Алло. Слушаю.

Новый голос. Женский. Тоже равнодушный, но чуть живее.

— Здравствуйте. Это Алина Громова из «Женсовета». У меня вопрос по кризисной квартире.

— По какой именно?

— По той, которая стоит пустая уже три месяца. На Ленина, 17.

Пауза.

— А откуда вы знаете?

— Потому что я звоню по ней каждый месяц. И каждый месяц мне говорят: «Ждем согласование».

— Ну, ждем.

— Три месяца?

— Алина Викторовна, я понимаю ваше возмущение. Но у нас есть процедура.

— Какая процедура? Квартира готова. Мебель завезли полгода назад. Ремонт сделан. Ее можно использовать. А она стоит.

— Это не ко мне вопрос.

— А к кому?

— К тем, кто согласовывает.

— Кто именно?

Молчание. Я слышу, как она вздыхает. Как набирает воздух, чтобы сказать то, что говорит не в первый раз.

— Понимаете, программа кризисного размещения… она сейчас на паузе.

— В каком смысле?

— Бюджетные средства перераспределены. Временно. На другие направления.

Я закрываю глаза. Прислоняюсь к спинке стула.

— Какие направления?

— Ну… социальная реклама. Информирование граждан.

— То есть вместо того, чтобы дать крышу женщинам с детьми, вы печатаете брошюры?

— Алина Викторовна, я не принимаю эти решения.

— А кто принимает?

Она молчит. Я знаю, что она не скажет. Или не может, или боится. Или просто устала так же, как я.

— Спасибо, — говорю я. — Я сама найду.

Кладу трубку. Смотрю на телефон. На свои пальцы, которые сжимают его до боли.

Десять лет. Я знаю эту систему изнутри. Я знаю эту систему слишком хорошо.

По бумагам она спасает. На деле заставляет искать диван на пару ночей.

Деньги перекидывают из одной статьи в другую. Обещания дают на камеру. Отчеты пишут красивые. А женщины с детьми ночуют у соседок. И я каждый раз ищу диваны. Звоню. Уговариваю. Латаю.

Я думаю о Косте. О том, как легко он будет решать вопросы, когда станет мэром. Ему просто позвонят и скажут: «Константин Петрович, для вас все готово».

А я сижу здесь. И выцарапываю этот город из бумажной волокиты. Потому что, если я перестану — все рухнет. Не система. Система не рухнет. Система будет работать дальше. Будет перекидывать деньги, печатать брошюры, писать отчеты. А люди будут спать на полу.

Телефон вибрирует и возвращает меня в реальность. Смотрю на сообщение от предвыборного штаба Кости:

«Алина, добрый день! Готовим материалы для пресс—релиза. Нам важно подчеркнуть ваш естественный вклад в атмосферу семейной устойчивости кандидата. Не могли бы вы прислать пару фотографий с последних мероприятий? Желательно, где вы вместе с Константином Петровичем. Спасибо!»

Я смотрю на экран. На слова «естественный вклад в атмосферу семейной устойчивости». Кто это пишет? Кто вообще так разговаривает? И почему я должна быть «вкладом»?

Я смотрю на слова «естественный вклад в атмосферу семейной устойчивости». Кто это пишет? Кто вообще так разговаривает? И почему я должна быть «вкладом»?

И вдруг понимаю, что меня уже начали упаковывать. Даже не спросив.

Медленно выдыхаю и закрываю сообщение. Не отвечаю. Кладу телефон экраном вниз. Смотрю в окно.

Я слишком долго была удобной.

Глава 6. Константин

— Константин Петрович, доброе утро.

Лариса встает из—за стола в ту же секунду, как я вхожу, будто была к этому готова заранее. На ней светлая блузка с вырезом глубже, чем допускает рабочее утро, и юбка короче, чем позволяет здравый смысл. Я замечаю это сразу. Не заметить мог бы только слепой.

И именно поэтому никак это не комментирую.

— Доброе, — отвечаю я и прохожу мимо.

На моем столе уже лежит толстая папка с синим стикером:

СЕМЕЙНЫЙ БЛОК

Я останавливаюсь на секунду.

Потом снимаю пальто, вешаю на спинку кресла, кладу телефон рядом с ежедневником и только после этого открываю папку.

Биографическая справка. Выписки из старых интервью. Черновик текста для пресс—релиза. Перечень мероприятий на ближайшие две недели с пометками: семья желательно, семья обязательно, жена в кадре, живой домашний акцент.

Живой домашний акцент.

Я медленно переворачиваю страницу.

На третьем листе подборка снимков: я, Алина, Егор. Официальные, старые, домашние. Фотография с победой Егора в городской олимпиаде. Две с какого—то благотворительного ужина. Одно фото с новогоднего приема, где Алина улыбается в камеру, а я смотрю в сторону, будто уже думаю о другом помещении, в котором должен быть через пять минут.

— Я отсортировала основные варианты, — говорит Лариса у двери. — И попросила Максима прислать архив по семейным мероприятиям. Там, правда, не так много материала.

— Вижу, — говорю я, не поднимая головы.

Это звучит суше, чем нужно. Но сегодня мне не хочется быть мягче необходимого.

Лариса входит, ставит на стол кофе и разворачивает ко мне еще одну папку, тоньше.

— Здесь предварительный план по завтрашней съемке. Фотограф подтвержден. Визажист тоже. Я подумала, что лучше сразу выстроить линию семейного образа, чтобы потом не собирать ее кусками.

Я поднимаю взгляд.

— Сразу?

— Это рационально, — говорит она, слегка улыбаясь. — Учитывая, что времени мало.

Рационально.

С утра это слово преследует меня с какой—то почти издевательской настойчивостью.

Я делаю глоток кофе. На секунду хочется просто сидеть молча и смотреть в окно. Но папка на столе напоминает: молчание — роскошь. Особенно когда ты сам загнал себя в ситуацию, где семейный кризис нужно оформлять в пресс—кит.

— Максим у себя? — спрашиваю я.

— Да. Позвать?

— Через пять минут.

Лариса кивает, но не уходит. Стоит у стола так, будто ждет, когда я сам спрошу ее мнение. Не хочу, но приходится.

— Что еще?

Она оживляется.

— Я свела в одну папку все, что прислал штаб, — говорит Лариса, раскладывая бумаги и наклоняясь вырезом чуть ниже, чем следовало бы. — И добавила несколько соображений от себя. Политтехнолог утром прислал общую рамку по семейному блоку, но там пока все довольно сыро.

Конечно, думаю я, сыро. И Лариса уже решила, что лучше всех знает, как это досушить.

Вот теперь я поднимаю глаза полностью.

— Каких именно соображений?

— Не по существу, — быстро уточняет она. — Скорее по подаче. По визуальной логике. По тому, как лучше встроить ее в семейный контур.

Встроить.

Я молчу. Лариса принимает молчание за разрешение.

— У Алины Викторовны сильный типаж, — начинает она профессионально, почти мягко. — Это само по себе хорошо. Но если мы говорим именно о семейном блоке, я бы сместила акцент. Чуть меньше общественной резкости, чуть больше домашнего тепла, спокойствия.

Я слушаю молча.

Все это я уже слышал. В других словах. В своей собственной голове. И только сейчас, произнесенное чужим голосом, это звучит по—настоящему мерзко.

Я ставлю чашку очень аккуратно.

— Продолжайте.

— Например, не делать упор на ее жесткие фото с мероприятий. Не брать кадры, где она с документами, в активной позиции, спорит, что—то требует, ведет. Это дает ненужное напряжение в кадре. А нам нужна семья, а не спор характеров. Чтобы рядом с вами считывалась не вторая сильная фигура, а тепло, поддержка, дом.

Каждое слово формально безупречно.

— Сильная женщина рядом с кандидатом — это хорошо, но лучше дозированно, — говорит Лариса.

Слово «дозированно» она произносит с особой аккуратностью. И вот это уже не из штаба и не из методички. Не из общей рамки. Это лично ее вкус. Ее представление о том, какой должна быть женщина рядом со мной.

— В кадре не должно быть ощущения конкуренции, — продолжает она. — Нужна поддержка, тепло, правильный баланс.

От этого только хуже.

— И что вы предлагаете? — спрашиваю я.

— Больше семейных акцентов, — Лариса листает свои бумаги. — Сын. Совместные кадры. Более теплая одежда. Более мягкий визуальный ряд. Можно чуть увести Алину Викторовну от общественной линии в сторону личной — дети, дом, семейные мероприятия. Это считывается лучше.

Я смотрю на нее несколько секунд. Достаточно долго, чтобы улыбка у нее стала осторожнее.

— Считывается кем?

— Избирателем, — отвечает она уже тише.

— То есть, — говорю я, — вы предлагаете сделать мою жену удобнее.

— Нет, что вы. Я предлагаю смягчить.

Пауза.

— Скорректировать акцент.

— Чтобы она не выглядела слишком самостоятельной рядом со мной?

Лариса моргает. Один раз. Потом второй.

— Я бы не формулировала это так.

— А как бы вы это формулировали?

Она расправляет плечи. Держится. Молодец.

— Я бы сказала, что в семейном образе важен баланс. Избирателю должно быть комфортно. У него не должно возникать ощущения конфликта внутри пары.

Я откидываюсь на спинку кресла.

Вот оно.

Та же логика. Моя. Только вынутая изнутри, очищенная от моих оправданий и сказанная чужим голосом.

Нам нужен комфорт, нужен баланс, нужна правильная картинка. Чуть меньше ее, чуть больше удобства, чуть мягче, чуть теплее, чуть тише.

И если назвать это профессионально, почти никто даже не заметит, что на самом деле речь идет о человеке. О том, чтобы человека подвинуть в сторону, если он занимает в кадре слишком много места.

Я смотрю на фотографию в папке. Алина на каком—то мероприятии в центре. Волосы собраны, рука на папке, взгляд прямой, собранный. Она там живая. Настоящая. Злая, если надо. Упрямая. Неудобная. Именно поэтому ее невозможно перепутать с фоном.

Пауза. Пальцы на секунду замирают на краю стола.

— Нет, — говорю я.

Лариса слегка хмурится.

— Простите?

— Ничего не смягчать. Ничего не корректировать. И точно ничего не уводить.

— Но если мы—

— Лариса.

Она замолкает.

Я говорю спокойно. Даже слишком спокойно.

— Алина не нуждается в доработке. И не является элементом упаковки. Оставьте факты. Без стилизации.

Лариса держит лицо. Но я вижу, как у нее чуть напрягается подбородок.

— Я хотела как лучше.

— Я не сомневаюсь.

— Просто иногда со стороны виднее.

— Вот это меня и не устраивает.

Пауза.

Она кивает. Чуть резче, чем обычно.

— Поняла.

Максим стучит в дверь и тут же просовывает голову в кабинет.

— Шеф, можно?

— Заходи.

Он заходит с планшетом, двумя распечатками и выражением лица человека, который уже знает, что день будет длинным, но еще надеется, что не очень унизительным.

— У нас подтвержден фотограф на завтра, — говорит он. — По времени предлагает десять тридцать. Пятнадцать минут на постановку, потом семья, потом индивидуальные кадры.

— Где?

— В малом зале на третьем. Там свет нормальный, фон можно быстро поменять. — Максим листает планшет. — Базово: вы, Алина Викторовна и Егор. По времени укладываемся.

— И Людмила Павловна, — говорю я.

Максим замирает.

— Простите?

— Завтра приедет теща.

Пауза.

Он очень медленно опускает планшет, как человек, которому только что сообщили о технической неисправности, не предусмотренной инструкцией.

— Ясно, — говорит он наконец. — Тогда это уже не базовый состав.

Лариса поджимает губы.

— Теща — это риск, — говорит она. — Непредсказуемая энергетика. На семейной съемке лучше избегать...

— Поздно, — говорю я. — Она приедет.

Максим кивает так, будто подтверждение катастрофы лучше самой катастрофы.

— Ясно. Тогда нужно будет либо встроить ее как часть расширенной семьи, либо ограничить присутствие.

— Попробуй ограничить Людмилу Павловну, — говорю я.

Он смотрит на меня очень серьезно.

— Не буду.

— Правильно.

На секунду в кабинете становится почти тихо. Потом Максим листает планшет, и я вижу, как он собирается с духом. Это видно по тому, как он пролистывает одну страницу, потом другую, потом возвращается обратно.

— Есть еще одна идея.

— Уже опасно, — замечаю я.

— Возможно. Но если смотреть чисто с точки зрения живости кадра...

Он выдерживает паузу. Зря. От этого его идеи никогда не становятся лучше.

— Попугай, — говорит Максим.

Лариса смотрит на него с недоумением.

— Что?

— Попугай. Аркадий. Он может сработать как домашний акцент. Живой, узнаваемый, неформальный. Семья, уют, все такое. Если посадить его Егору на руку или оставить где—то в кадре, будет цеплять взгляд.

Я молчу секунду.

— Для фото — возможно, — говорю я. — Но только без журналистов.

Максим кивает быстрее, чем обычно.

— Это и так закрытая съемка. Только фотограф, визажист и свои.

— Хорошо, — говорю я. — Потому что в кадре его реплики никого не интересуют. А вот если рядом окажется хоть один диктофон, мы получим не семейный блок, а головную боль от конкурентов.

Максим хмыкает и опускает взгляд в планшет.

Лариса уже прокручивает идею дальше:

— Тогда его можно оставить как деталь. Не в центре, а фоном. На спинке кресла, рядом с Егором или в руках у Алины Викторовны. Это даст ощущение живого кадра.

Я смотрю на нее, потом на Максима.

— Клетку на съемку не тащить, — говорю я. — И если он начнет орать, фотограф снимает молча и без комментариев.

— То есть попугаю быть? — уточняет Максим.

Я делаю короткий вдох.

Теща. Сын. Алина. Теперь еще и Аркадий.

— Попугаю быть, — говорю я.

Лариса молчит, но я вижу, что она мысленно уже раскладывает завтрашнюю съемку по секундам и поправляет чужие лица в воображении.

Я закрываю папку с семейным блоком с тем звуком, который означает: обсуждение закончено.