Знамя на пустыре

- Любому хорошему биологу ясно, что уничтожение первичного леса влечёт за собой лишь деградацию экологической системы вплоть до вымирания специфических животных и даже микроорганизмов, необходимых для естественного баланса леса, - вставил Антон.

- В семидесятые экономика острова полностью зависела от дереводобывающей и обрабатывающей промышленности. С того периода учёные умы создали машины, позволяющие опустошить гектар леса, разделав деревья на части, за день. Странно, что с тех лет столько шума в мире о истреблении тропических лесов, тогда как в цивилизованной Канаде оно шло не меньшими темпами тихо и мирно до самых девяностых, - возмущался Уотт. - Кстати в восемьдесят восьмом активист охраны природы Рэнди Столтмэнн занялся поисками крупнейшего дерева в стране. Тогда, как в Штатах они все давно известны, у нас ясности по поводу нынешней ситуации не было. С пятидесятых в долине Кармана была известна девяностопятиметровая ситкинская ель, открытая Майком Гаем – сотрудником «Мак Миллан Блудела». Столтмэнн решил внести ясность во что бы то ни стало и посвящал поискам всё свободное время. Он не нашёл самое высокое дерево, но зато составил карты дорог лесоповальщиков, которые явно направлены в сторону долины Кармана, что несло в себе угрозу существованию самого высокого дерева, из известных на данный момент. Стало ясным, что в ближайшие пять лет пилы взвоют в уникальной долине – живому кафедральному собору полному гигантов! Столтмэнн начал кампанию против уничтожения рощи и сумел привлечь внимание Канадского комитета Дикой Природы. Это стало переломным пунктом в безнаказанной деятельности лесоповальщиков на острове. Рэнди Столтмэнн много скитался по лесам и создал каталог последних гигантов, которые отнюдь не защищены законом и могут стать добычей лесоповальщиков12… Завязалась информационная борьба. Делались фильмы и фотовыставки о гигантах долины Кармана, предлагалось развитие туризма. В ответ работники «Мак Миллан Блудел» заявляли, что туристические тропы там слишком опасны и прочий вздор. Добрая сотня зелёных активистов в следующем году расположилась в Долине в палаточном городке, фотографируя и рисуя деревья. Их кумиром была Эмили Карр, родившаяся в Виктории в 1871 году. Она стала первой художницей конкретных деревьев, воспевая их красоту в прозе и стихах. Подключились и певцы. Активисты блокировали дороги, но иных из них подвергали аресту. В девяностом году лесорубы начали громить лагеря зелёных, случались драки. Компания заголосила о создании рабочих мест, которые зелёные студенты – сынки богатых родителей, нагло отнимают у народа. Кен Ву – тот самый активист из Западно-канадского комитета Дикой Природы, ратует за блокаду подступов к последним участкам первичного леса острова силами зелёных. Он надеется пробудить в обывателе чувство ответственности за истребление ещё уцелевших древних первичных лесов. Он - выходец с Тайваня и потому сумел написать воззвания на китайском и распространять их среди выходцев из Китая, которых здесь у нас процент немалый. В 1970-е Гржимек, подобным же образом, боролся с варварским избиением детёнышей и взрослых тюленей на Лабрадоре и кампания удалась. Правда, позже вновь началось то же самое.

Продираясь сквозь густые заросли мечевидных папоротников, оба молодых человека подошли к подножию гигантского Одинокого дага. Дерево поражало воображение своей высотой, а толщина ствола подавляла, вынуждала человека сознавать своё полное ничтожество пред величием природных сил. Антон с Уоттом догадывались, что залезть на даг без опыта будет трудновато, но не предполагали, что настолько изнурительно. Устал Антон на подъёме от своего сидяче-городского образа жизни. В руках его, привыкших вынимать увесистые камни мостовых и вставлять новые, силы было немало, но от быстрого карабканья по верёвке сбивалось дыхание. Оказавшись почти на верхушке лесного великана, Уотт с Охотиным встретили, живущего среди ветвей уже два дня, коллегу по зелёному движению. Первым делом, он уверил их, что всё это время испражнялся в полиэтиленовый пакет, который непременно сам доставит вниз, а также напомнил, что, после полудня, сюда обещал подъехать бизнесмен от туризма, которому вряд ли придёт в голову взбираться на верхушку для переговоров с ними. Пришлось срочно спускаться вниз.

- Вы выбрали удачное место для рождения новой концепции в туризме, ребята, - встретил их бодрой репликой рослый, с животиком, бизнесмен, представившийся Джастином Уортоном Эблуайтом. - Что же, если мы добьёмся того, что лазание по лесным гигантам станет приносить больше дохода, чем их окончательное уничтожение на древесину, то их остатки будут спасены. Таковы законы общественного прогресса, увы.

- Я бы добавил – законы дикого общества, более варварского, чем обитавшие здесь прежде индейцы, которые не опустошали свои леса, - вставил Уотт.

- Закону развития общества нет дела до Вашего мнения, мой друг. Он существует независимо от чьего-либо мнения, - рассмеялся Джастин. - Почему же, по-Вашему, выжили до сих пор африканские слоны и носороги? Только потому, что правительства поняли: живыми они принесут больше дохода, если их показывать туристам. Больше, чем выгода от продажи последних бивней с рогами. Только эта простая мысль венца природы позволяет выживать гигантофауне Африки по сей день. Бедные страны и средства на борьбу с браконьерами находят.

- В таком случае, этот хомо и не сапиенс вовсе, - добавил Охотин.

- Ну ладно, прочь эмоции – ближе к делу, - продолжил Эблуайт. – Мысль об авантюрном туризме с лазанием по кронам мне показалась привлекательной: кэнопи-туры, новый вид как бы скалолазания и проч и проч13…

Электропила издала отвратительный визг и въелась в могучую твердь старого толстого красного кедра, продолжая терзать его плоть, вынуждая содрогаться крону. Вдруг, взвизгнув тоньше обычного, пила застыла. Работник компании припомнил все, надлежащие для такого момента, не совсем цензурные слова. Пилу починили, покопавшись добрый час, благо с ними в бригаде был один парень – мастер на все руки. Работников «Блудела» в тот день удивило, что многие деревья, и особенно крупные, помечены инженером лесоповала не оранжевой, а зелёной пластиковой лентой, что означало «не подлежат повалу». Крушителям леса было невдомёк, что за несколько дней до того, как повальщики прибыли на новый участок, вслед за тем инженером, маркирующем деревья, тайком следовал Антон Охотин, который заменял часть оранжевых лент на зелёные. Слышащийся некогда Антону СТОН леса, глубоко потряс его. Когда Охотин, на этот раз, проснулся в лесу в палатке, он сразу подумал: «Я же не склонен к галлюцинациям, чёрт возьми! Но это же опять знакомый стон! - говорил он сам себе, просыпаясь, ощупывая нос и уши. – Это не бред, не розыгрыш: я один в лесу на многие мили и слышу этот стон!» После той ночи Антон твёрдо решил выкрасть со склада лесоповальщиков немного зелёных лент, а заодно и оранжевых, чтобы незаметнее было. Дело удалось и новые оранжевые направились прямиком в мусорный бак. После тяжёлого дня слежки за инженером, в бак полетели и, побывавшие на стволах, ленты оранжевого цвета. Вечером проголодавшийся Антон жадно давился сухими печеньями в своей тесной палатке. Сначала его одолевали мрачные мысли и напрашивались параллели между Островом Ванкувер и средневековой Англией: «С четырнадцатого века Робину Гуду уже негде было бы прятаться на всём острове, лес практически свели к началу Столетней войны... Робину Гуду было где затаиться лишь в его двенадцатом столетии...» Постепенно фантазия Охотина превращала, увиденные дебри с толстыми реликтовыми деревьями и папоротниками, в первозданный мезозойский лес, в котором бродили мирные травоядные динозавры, а то и в каменноугольный - с папоротниками и плаунами чудовищных размеров. В ту ночь Антону снились зловещие острия папоротников-мечей, злобные лесорубы, но уже не преследовал СТОН ЛЕСА.

Скандал разразился неожиданно. Лидеры зелёных сами спрашивали своих: «кто мог додуматься вставлять в стволы деревьев гвозди, которые нанесли страшные раны работникам «Блудела» с их электропилами?» Вопрос остался без ответа. Зелёные коллеги уверяли Ти Джэй Уотта и Кен Ву, что никто этим не занимался. «Я бы и рад бы гвозди вставить, - подумал Охотин, - и дерево такую мелочь не ощутит, и блуделцам наказание, но слишком уж далеко заходит такое наказание: не увечить же людей». Купленная «Мак Миллан Блуделом» пресса усердно поливала всех зелёных без разбора грязью в статье «Активисты-радикалы готовы обречь людей на смерть»: «Всем понятно, что произойдёт с цепью пилы, вращающейся со скоростью восемьдесят пять километров в час, если пила нарвётся на коварно вбитый в ствол бедного дерева гвоздь! Так называемые защитники природы задумали это чёрное дело, нанесшее неизлечимые раны сотрудникам лесоповала, оставившее их семьи без кормильцев!» Сотрудник «Блудела» Горд Исон выступил в «Солнце Ванкувера» со статьёй, проводящей параллели между гвоздями в стволах и минированием противопехотными минами. Настроение в обществе менялось не в пользу зелёных – «грязных студентиков – сынков богатеньких родителей». После такой газетной кампании было безнаказанно арестовано около тысячи активистов! Неожиданно, честный врач, приглашённый зелёными в больницу, доказал, что подобные раны не могут быть нанесены электропилой. Выяснилось, что случайные изувеченные люди были подкуплены «Блуделом» после попадания в автомобильную аварию, а вовсе не были лесоповальщиками! Когда журналист ворвался в палату, где лежали раненые и начал обвинять врача в коррупции, Антон не сдержался и дал журналисту в морду. Охотина арестовали одним из последних, но вскоре всех их выпустили, ибо разоблачение подтасовки фактов стало очевидным.

В гостях у племянника Николая Второго

В тиранстве без тирана есть что-то отвратительнейшее, нежели в царской власти. Там знаешь, кого ненавидишь, а тут - анонимное общество политических шулеров и биржевых торгашей, опирающееся на общественный разврат, на сочувствие мещан, опирающееся на полицейских пиратов и на армейских кондотьеров... В демократии - страшная мощь разрушения, но, когда она примется создавать, теряется в ученических опытах, в политических этюдах... Действительного творчества нет.

А. Герцен в период разочарований

Оказавшись на свободе, Антон заметил множество писем, извещений о телеграммах от родни, лежащих в его почтовом ящике. Из них он узнал, что родители и старший брат разыскивают его уже несколько дней. Дело в том, что Охотиных пригласил себе в Торонто сын Великой княгини Ольги Александровны, Тихон Николаевич Куликовский-Романов. Поскольку это была большая честь для монархиста Охотина-старшего, он со старшим сыном, Глебом, недоумевал куда же пропал Охотин-младший. Они хотели его скорее оповестить, чтобы съездить на Восток страны всем вместе. Оказывается, до потомка Александра Третьего, через эмигрантские источники, дошли сведения о том, что прадед Антона, Глеб Гордеевич, был свидетелем многих печальных событий истекающего века, и князь надеялся узнать что-то новое от потомков полковника Врангелевской армии. Антон тут же бросился звонить отцу.

Квартира потомка Царской фамилии на окраине Торонто поразила своей скромностью. Отец Антона торжественно передал в руки Тихона Николаевича ксерокопию рукописи своего деда. С первых же слов, брошенных друг другу, хозяин и старший гость почувствовали родство душ, как и их супруги. Стены сына Великой княгини от морганатического брака с ротмистром Кирасирского лейб-гвардии полка Николаем Алексеевичем Куликовским были увешаны монархическими реликвиями, старыми фотографиями, в основном – родителей и деда - Александра Александровича Романова. Обстановка дома завораживала молодых братьев Охотиных, сначала не участвующих в общей беседе. Братья заметили в углу стол, уставленный старыми оловянными солдатиками многих родов войск в российской форме Императорской армии разных периодов. Конец восемнадцатого и весь девятнадцатый век, в виде добротно раскрашенных солдатиков, были представлены на этом столе. Хозяин квартиры говорил отрывисто и прочувственно, вспоминая людей, которых лично помнить он не мог, поскольку родился лишь в 1917 году, в Крыму. Но эмоциональность его рассказов заражала окружающих. Вся семья Охотиных попала во власть этих воспоминаний, передаваемых с замечательной живостью. Ему хотелось бы вернуться в Россию ушедшую, но для этого необходима машина времени, увы. Если гостям захочется когда-либо посетить его – он будет рад. Неужели они не надумают повстречать старика ещё разок, послушать замечательные рассказы его покойной матери о той, лучшей России? Никогда не следует ставить крест на прошлом.

- Нет ничего страшнее нынешней демократии, - заключил свою речь Тихон Николаевич. - Она безлична, безответственна, а в монархии же известно, кто несёт ответ перед народом. Единственно для России пригодное - русская православная монархия14! Делали и самодержцы ошибки, не без этого. Но разве можно сравнить тот факт, что Россия отдала свои американские колонии, что Александр Второй отдал и Дубровник с островами, чтобы не задеть Англию, как и не вступил в Константинополь в 1878 году ей же в угоду с тем, что сотворили большевики с российскими землями в начале своего узурпаторства? Что они сотворили с народом, верой и культурой?

- О том же пишет и мой дед в этих записках, - вставил отец Антона.

- Сам я всего лишь унтер-офицер, - продолжил Тихон Николаевич, - но моя мама была шефом двенадцатого гусарского полка. Начинал я рядовым в гвардейском полку в Дании. Всегда спрашивал мать: «Почему ты не хочешь принять датское подданство?» Но она упорно не желала. Хотела сохранить символическое российское имперское гражданство. Отец мой – выходец из Бессарабии. Предок его прибыл к Петру Великому гонцом от Молдавского князя. Не так давно, я был приглашён в Финляндию по случаю столетия охотничьего домика в Лангеккоске, где некогда охотился мой дед Александр Третий.

«Родной племянник нашего Государя!» - подавая ему руку при прощании, Антон в душе содрогнулся и готов был прослезиться. В голосе брата он услышал те же напряжённые ноты. Чувствовалось, что брату Глебу каждое слово давалось с трудом. Отец же, не скрывал своих слёз. Мать обнялась с женой Тихона Николаевича.

- Наша сокровенная мечта, - дрогнувшим голосом проговорил старик Куликовский-Романов, - чтобы Свердловск стал навсегда Екатеринбургом и на месте убиения Царя-Мученика и Его Семьи был воздвигнут православный храм. Мы бы ничего для этого не пожалели и смогли бы собрать немало средств для строительства за рубежом. Передать бы нашу фамильную икону-Троеручицу в тот храм могли. Ведь Они молились на неё в свои последние дни.

Едва вернувшись домой, Охотины с прискорбием узнали, что в апреле Тихон Николаевич скончался после второй операции на сердце. Глеб Андреевич, бросив все, накопившиеся на ферме, дела, срочно вновь отправился в Торонто на отпевание Тихона Николаевича в церкви Святой Троицы, но уже без жены и детей15.

Сирил Хатчинсон

Прежде, чем будет повалено последнее дерево,

Последняя рыба будет поймана,

Последняя река запружена,

Осознай, белый, что деньги несъедобны!

Индейская мудрость

Зафрахтованный добротный пропеллерный самолёт дал резкий крен низко над вершинами холмов острова Ванкувер. Неожиданный сильный ветер вынуждал его совершать странные манёвры. Сирил Хатчинсон, выложивший прорву денег за аренду самолёта, занервничал: «Если их чёртов драндулет сдует ветром на одну из скалистых вершин близ Стратконы, им это дорого обойдётся. Да только меня уж не воскресишь и всё дело моих предков будет загублено. Идиоты! Что же они прогноз погоды не изучили?»

- Мистер Хатчинсон, не переживайте, пожалуйста, всё обойдётся. Ветер скоро уляжется, - пробубнил ему на ухо помощник пилота.

Ветер в самом деле улёгся, словно по мановению волшебной палочки.

- Ваше счастье, господа арендаторы, - проворчал себе под нос Сирил и черты его благородного, породистого лица исказила злобная ухмылка.

Сирил Хатчинсон больше не обращал внимание на увещевания о том, что всё будет прекрасно, что в таких условиях их полёт совершенно безопасен. Лишь пару раз он бросил в адрес команды, мол, он полагает, что эти глупцы многим обязаны его фирме за частую фрахтовку их паршивых летательных аппаратов. «Ах, что Вы! Посадка будет совершенно мягкой, можете быть уверены…» Хатчинсон продолжал изучать простирающиеся под ним лесные угодья, принадлежащие «Блуделу» и сравнивал их с картой лесопосадок. Последние уцелевшие островки первичного леса выглядели сущими готическими соборами посреди ровной поверхности низких «убогих лачуг» одновозрастных лесопосадок. Впрочем, иные острия хвойных «шпилей» превышали среднюю высоту собора… «По-своему, мне даже жалко эти леса, принесшие процветание всему краю и нашему семейству, - размышлял Сирил, - и по-хорошему, их следует заповедать, что сделали наши южные соседи уже четверть века назад. Но, увы, с такими бездельниками, как мой сын можно и по ветру все мои сбережения пустить. Он должен встать на ноги, остепениться, а пока что и эти островки с огромным запасом древесины, благодаря высоте деревьев, придётся пустить под топор. Сколько поколений Хатчинсонов преуспевало за счёт этих лесов? И не мы должны быть признательны Харви Мак Миллану, что наши предприятия слились, а он нам! Сколько энергии привнёс в предприятие мой почтенный папаша! А вся эта болтовня зелёных активистов о том, почему мы оберегаем великолепные храмы прошлого, ценим архитектуру, но презрительно относимся к своей природе – всего лишь вздор, на который можно не обращать внимания. Мы спасаем людей от обнищания, создаём рабочие места уже больше столетия! Если за год и случается травма, или смертный случай при падении дерева так, то - по глупости и неосторожности. Работники наши прекрасно проинструктированы, имеют лучшее оборудование. При подписании контракта, они знают, что идут на небольшой риск, но делают это ради отменного заработка. Человек превыше примитивной растительной жизни. Его благополучие, в конце концов, важнее того, уцелеют ли здесь ещё первичные леса, или их полостью заменят лесопосадки, исправно организуемые нашей лесоразрабатывающей компанией. Всё это вы забываете, господа зелёные крикуны-студенты – такие же сынки состоятельных родителей, способных оплачивать ваше образование. И ещё вопрос, на чём сколотили состояние ваши предки. Уцелеют же плохо доступные старые деревья, растущие на крутых склонах – и хватит для потомков. Пусть зелёные их охраняют и носятся с ними. Чиновники нас поддержат и заткнут вам глотку очередной раз, жалкие студентики! Увы, упадок лесоповала наметился уже к 1980-м: крупных деревьев стало заметно меньше. Среднее дерево из островных великанов приносит до двадцати тысяч дохода, но особенно крупные – до пятидесяти! Да… зрелого леса остаётся на Острове ой, как мало…»

Оказавшись дома, господин Хатчинсон небрежно убрал со стола стопку отчётов по ликвидной древесине, ворча под нос о том, что по схожей причине истощения запасов сосны каури, дела его предшественника некогда худо пошли в Новой Зеландии. Сирил склонился над детальной картой Острова, разложенной на просторном столе его рабочего кабинета. «Самому мне уже не собрать очередной массовый урожай, который вызреет лет через сорок, не раньше. Чадо моё не способно ни к чему… И что эти зелёные не дают покоя мне с их демагогией? Дались они мне! Заглушат, там наверху, все эти слабые возгласы. Я же создал грандиозный арборетум на своём собственном земельном участке. Такой коллекции хвойных в мире не сыщешь! Почему я должен иметь чувство вины перед этим лесом? А мой сыночек? Он не имеет ни малейшего интереса к моему чудо-парку, ни даже к моей прекрасной коллекции живописи и фарфора. Этот поганец способен получать удовольствие лишь от еды, общения со смазливыми бабёнками и езды в шикарных автомобилях. Может быть ещё и от виндсёрфинга и прочей ерунды. В кого он таким уродился? Наш достойный родоначальник стал некогда лондонским биржевым маклером и с тех пор все неустанно трудились во благо семейного капитала. И браки с умом заключали. Прапрадед умудрился жениться на дочери Джона Джекоба Астора - основателя рода американских миллионеров, сделавшего состояние на торговле мехами и земельных спекуляциях и, ставший, в первой половине XIX века, самым состоятельным американцем16. Недаром миссис Астор-Таинственная Роза имела свой салон в Нью-Йорке. Да, капитал по линии моей прабабки был сколочен на разграблении индуистских храмов британскими офицерами, ставшими высшим классом, цветом дворянства, это следует признать. Но кто-то же должен начать, дать толчок в развитии рода. Да, мой отец в конце двадцатых умело пользовался законом о том, что после лесного пожара можно пускать под топор всё оставшееся. Но как устоять здесь пред соблазном подпалить массив, другой? Ведь колонисту было дозволено тогда вырубать для своих потребностей всего пять акров. А крупному нью-йоркскому газетчику требовалось лишь для выпуска воскресного номера больше шестидесяти акров леса. Соединённые Штаты ожидали от нас больших поставок, - мистер Хатчинсон брезгливо присмотрелся к досье своих противников-студентов и прочих активистов. - Иной раз полезно для дела снизойти и глянуть в микроскоп на все эти инфузории, мнящие себя героями. Ба, да это же русское имя! Учится здесь… Казалось бы и живи себе спокойно, так неймётся ему! Вместо прозябания в своём поганом гадюшнике, он обитает в цивилизованной стране и гадит вокруг себя! Проиграли давно Западу, так смирись и молчи. Нет, распирает их! Что за мерзкий народ! Этого типа надо будет наказать в первую очередь…»

- Эй, ты - Энтони Окотайн? – резко окликнул кто-то Антона, возвращающегося домой. Ударение в его фамилии было поставлено, как обычно, на первый слог.

- Да я, - по возможности равнодушно ответил Охотин, хотя тон обратившегося к нему хамоватого крепкого парня, вызвал неприятное впечатление своей грубостью.

- Ты, паскудник, гвозди в деревья вбивал? – с угрозой в тоне проговорил дюжий парень. – Из-за тебя другана моего покалечило, тварь!

Антон вяло огрызнулся, мол, давно известно, что это – враньё, и презрительно повернулся к парню спиной, начав удаляться, сознавая, что такого бугая ему всё равно не одолеть, так хоть с честью можно выказать ему полнейшее презрение. Но из-за угла улицы навстречу ему шагнул второй, ещё менее миниатюрный, чёрный малый. Чудовищные размеры этого парня не оставляли никаких надежд. Охотин вспомнил о своем прадеде полковнике Белой армии Глебе Гордеевиче и представил себе, как бы тот повёл себя в его положении, будучи окружённым разъярённой бражной питерской матроснёй семнадцатого года: «Главное не проявить признаки страха, сохранять полнейшее презрение на лице. Мне легче: я не офицер Русской армии и мне можно не бояться несмываемого унижения от прикосновения чужих конечностей к моему лицу».

- Не упускай его, Клаубер! – крикнул за спиной Антона первый малый чёрному. – Дави гниду!

- Будь покоен, Билли, - пророкотал тот басом.

Негр опустил тяжеленую ручищу с густо татуированными бицепсами на плечо Антона, глумливо скалясь. Сохраняя гробовое молчание, он медленно выплюнул окурок на асфальт, обдав Охотина дымом. Желая напоследок немного бравировать, Антон заметил, что сорить на улицах считает последним делом. Первый удар нанёс стоящий сзади – подло и больно – по почкам. Антон был крепок, но никакими боевыми искусствами он не владел, а двое парней знали своё дело. Весом Антон тоже не мог взять – долговязого поджарого парня легко повалили наземь. Антон вскочил вновь и даже заехал один раз белому в зубы. Но отбивался Охотин всё безуспешнее, потом упал на бок, прикрыв руками лицо и голову. Били долго и грамотно. Антон лежал, покуда нападавшие не устали работать ногами. Вдруг над головой поверженного Охотина зажурчало и тёплая, смрадная жидкость обдала лицо избитого. Он с трудом открыл заплывшие кровью глаза и понял, что на него мочатся. Антон сделал усилие, чтобы откатиться в сторону, или даже подняться, но ударом ноги был послан на прежнее место. Он уже терял сознание, но смутная мысль продолжала брезжить в его мозгу: «Я опозорен: на меня помочились».

- Напрасно ты это… Босс на то указания не давал, - прозвучал голос белого. – Как бы потом не отчитал нас за твои дурацкие причуды, Клаубер.

- Если ты меня не заложишь, паскудник Билли, то босс о том не узнает. А мочусь я на кого хочу, и когда хочу, баста! Иной за золотой дождь и спасибо скажет. У каждого своё хобби.

- Не, зря ты так. Неприятности могут быть.

- Зануда ты, Билл, но люблю я тебя. Ты – единственный порядочный белый. Если ты заметил, то умываю я только белую жертву, а чёрных – никогда.

- За что ты так нас не любишь, Горилла?

- Не доверяю я белым. Чёрный парень всегда честнее, открыт, прям. А от вас не знаешь, чего ждать. Думаешь белые просто так перестали нас притеснять, от избытка доброты душевной?

- Нет, не думаю… И не задумывался над этим.