Знамя на пустыре

В те же суетные дни начала лета в город, на своей новой машине, приехал Глеб Глебович. Он с гордостью продемонстрировал брату мощный джип «Тойота», оборудованный для установки палатки на крыше, или же, в случае сильного ветра, ночевки в кабине. Глебу пришлось немало выложить одному умельцу, переоборудующему автомобили на заказ. Джип был идеально приспособлен для дальних путешествий по бездорожью. С работы Глебу пришлось временно уволиться, но он знал, что ему бы вряд ли отказали, если он захочет вернуться, чтобы, при необходимости, съездить в экспедицию для заработка. Братья сделали некоторые запасы и, через день, выехали с намерением проделать Панамериканскую трассу до крайнего юга. В тот же день они уже пересекли границу Соединённых Штатов, где были намерены доехать по побережью до северной Калифорнии, чтобы бегло осмотреть национальный парк «Ред вуд», в котором росло самое высокое дерево, из уцелевших в мире. Учёные намеренно не уточняли, где именно оно находится, чтобы не привлечь лишние толпы туристов и избежать неизбежное строительство для их приёма. Но коллеги подсказали Антону, как пройти к великану, и братья не преминули сфотографировать огромную веллингтонию – секвойю вечнозелёную. Затем братья намеревались пересечь страну до Нью-Йорка, где немного отдохнуть, посетить знаменитые музеи, но также и музей Рериха. Дальнейшие планы были предельно ясными для обоих: заехать в известный православный монастырь близ мексиканской границы и покинуть Штаты, ибо целью поездки была Латинская Америка.

Насладившись последней, хорошо уцелевшей, рощей вечнозеленой секвойи, которая, увы, уступает по толщине секвойя-дендронам, то бишь - мамонтовым деревьям, братья Охотины совершили затяжной рывок на восток по скоростным дорогам, сменяя друг друга за рулём каждые три часа. Благо, молодость позволяла выспаться сидя в эти часы.

- Не зря секвойя – это символ вечности, мощи, мудрости и надёжности, - говорил Антон.

- Согласен. В самую точку, - ответил Глеб.

Очень раздражало почти полное отсутствие классической музыки по радио, как и в Канаде.

- Они так гордятся своей великой державой, а сами неспособны наладить нормальную радиоволну с приличной музыкой. Или радио у нас такое слабое? - возмущался Антон.

- Ладно уж, понять можно: классику народ местный почти не воспринимает больше. Может в Европе с этим обстоит получше. Хочется верить. Но нет здесь даже сколько-нибудь удобоваримого джаза, или рока: одна дрянь – поп-дешёвка, - злопыхал Глеб.

Вымотавшись, решили остановиться в кемпинге лишь в Каштановом штате337. Оттуда за день доехали до Нью-Йорка, оставив джип на платной стоянке в Вестерчестере338. Уже в темноте братья случайно оказались на Бауэри стрит, забитой питейными заведениями. У входа в сравнительно приличный ресторан, где решили поужинать Охотины, когда они уже почти распахнули дверь, до их слуха донеслось улюлюканье шестерых парней-мусульман, шлёпающих по обтянутому заду приятную на вид, стройную блондинку. В ответ на её возмущение, доносилось лишь циничное хамство в её адрес. Братья крикнули в один голос:

– Эй там! Уймитесь! Ведите себя прилично!

- А пошёл ты! – гаркнул в ответ самый дюжий парень и, повернувшись к девице, больно ткнул её пальцем в грудь, за что, впрочем, получил от неё чёткий удар кулаком, расквасивший его губу.

Двое других уже держали её за руки. Блондинка нанесла неожиданный удар в пах обидчика острым носком туфля, а братья уже сцепились с остальными тремя. Обменявшись с защитниками блондинки короткими, резкими ударами, парни предпочли убраться, скорее всего, опасаясь полицию.

- Спасибо вам! – улыбнулась красивая блондинка, но голос её всё ещё дрожал. – Ой, что с Вами? – взгляд её упал на раскрытую ладонь Глеба на которой была кровь.

- Ничего особенного, - смутился Охотин-старший, - слегка пырнули ножом в бок напоследок…

- Какой ужас! Из-за меня! Вам нужно срочно в больницу! Сейчас я поймаю такси. Нет, лучше я позвоню в больницу! – с этими словами, она схватилась за мобильник, но тут же воскликнула, - О, проклятье! Батарея села. У Вас есть телефон? – она строго посмотрела на растерянного Антона.

- Мы только что приехали в эту страну и пока ещё… - промямлил Охотин-младший.

- Беру такси! – она кинулась чуть ли на середину улицы, но машин было мало и те набитые пассажирами.

- Да будет Вам, - спокойно сказал Глеб, явно рисуясь своим хладнокровием, - ведь рана пустячная, неглубокая – я это чувствую. Надо лишь залепить её пластырем, чтобы не марать одежду. Я зайду в аптеку. Да и заслуги нашей никакой: эти подонки были обкуренными и не были способны толком сопротивляться.

- Хорошо, мы идём вместе, и я Вам помогу продезинфицировать рану, - вынуждена была согласиться незнакомка.

Глебу вдруг захотелось ощутить тепло её рук: «До чего же хороша! Её произношение никак не американское. Но и не британское. Откуда она?» После посещения аптеки, они присели на скамейку, быстро остановили кровотечение и посыпали рану антисептиком. Но незнакомка продолжила настаивать на звонке в больницу.

– Если я Вам в тягость – звоните. Иначе не хотелось бы туда. Как нет смысла и обращаться в полицию – их лиц я не запомнил, а вы? – невозмутимо отозвался Глеб.

- Всё! Мы идём ко мне на квартиру, которую я снимаю уже полмесяца. Там есть всё необходимое и можно будет в любой момент связаться с врачом.

- Уговорили, - улыбнулся Глеб, переглянувшись с братом, - А Вы – смелая. Приглашаете к себе в жилище двух совершенно незнакомых людей.

- Я занимаюсь скалолазанием, что подразумевает некоторую выдержку, улыбнулась незнакомка и представилась, - Моника Пиркхаймер.

Братья назвали свои имена.

- Вам, наверное, не просто произносить моё странное имя именно так? – улыбнулся Глеб.

- Совсем уж так – да, пожалуй… Вы, наверное, из России?

Глеб кивнул, издав звук утверждения.

- А Вы не из Германии ли?

- Вы угадали. Здесь я проездом после соревнований по скалолазанию в Йосимити-парке.

- Как Вы покоряли сам Эль-Капитан?

- Вы тоже разбираетесь в горах? Соревнования были не на нём, но я попробовала Эль-Капитан немного. Чтобы пройти всю стену следует иметь больше силы в руках…

- Я занимаюсь прохождением ледников. На такой серьёзной скальной стене чувствовал бы себя новичком, - улыбнулся Глеб. – Эль-Капитан это не мой уровень, увы.

- Но такси нам, всё же, понадобится. Ведь я живу в Сохо – достаточно далеко для ночного времени. Это даун-таун южного Манхэттена.

Наконец, Антон поймал свободную машину и вскоре они подъехали к старому многоквартирному дому с чугунными элементами столетней давности.

- В XIX веке в Сохо339 находились текстильные фабрики. До середины 1980-х здесь преобладали художественные галереи, и значительная часть богемы обитала в таких домах, - рассказывала Моника.

Вскоре они сидели в тесной квартирке Моники, которая разогревала нехитрый, вполне американский, ужин с толстой «неаполитанской» пиццей и немногочисленными анчоусами, разбросанными по ней. Долго длилась беседа о тонкостях скалолазания и альпинизма и Антону показалось, что брат с немкой полностью очарованы друг другом. Антон ощущал себя лишним: «Для неё я, конечно же, юнец. Да, Глеб и красивее меня. Но, кто знает? Ведь все лавры достались брату от того, что его пырнули. А если бы я был ранен?» Наконец, разговорились об истории. Всё началось с того, что Моника пыталась произнести имя Глеба именно на русский лад, но это не звучало. Тогда она заметила, что именно имена определяют всё, как и язык, употребляемый с рождения. Услышав, как братья называют друг друга, она стала воспринимать их, как русских из России, а не канадцев.

- У немцев немало общего с русскими в исторической судьбе, - говорил Глеб, - особенно в том плане, что англосаксы и евреи считают себя в праве учить их и продолжать попрекать историческими ошибками, требовать искупления исторической вины, словно сами они и вовсе безгрешны. А ведь британцы творили расистский беспредел во всех колониях, как никто другой, а евреи установили настоящий геноцид русской культуры в России двадцатых годов. Но об этом западная историография как бы не ведает и эти факты не признаёт. То, что Сталин, к примеру, спас перед войной из зоны немецкой оккупации сотни тысяч евреев – забыто, а всего лишь несколько сотен политработников-евреев, репрессированных с конца тридцатых, не забыты, потому что этим Сталин лишил еврейских коммунистических лидеров власти. Впрочем, даже Каганович уцелел… Сталин совершил множество преступлений, особенно по отношению к русскому крестьянству, разгромив его окончательно, но, в отличие от своего предшественника, он хотя бы сделал и что-то положительное.

- Полностью согласна с Вами, - сказала Моника. - Всё очень непросто было в то время. Мой дед брезговал поддержать выскочку-лавочника Гитлера, поскольку был аристократических кровей, мечтал вернуть кайзера, но его брат… Словом, дошло до того, что родной брат, член СС, сажает моего деда за решётку…

Моника настояла на том, чтобы Глеб спал на её кровати, а сама она, с Антоном расположилась на полу, в спальных мешках. Что больше всего удивило Антона, она пару раз вставала ночью к Глебу и щупала его лоб на предмет начала жара. Через несколько дней рана Глеба начала затягиваться, и он отблагодарил Монику за гостеприимство и сказал, мол, пора и честь знать.

- Ваше гостеприимство заходит столь далеко, что разрушает все мои представления о таковом в северной Европе, - улыбнулся Глеб. Он мог сказать простые фразы на немецком, что забавляло хозяйку квартиры.

- Давай уж перейдём на «ты», все втроём, - ответила Моника по-немецки. – Но я не вижу никакого неудобства, которое я должна испытывать, по-твоему, со своей стороны. Мне кажется, что мы очень мило провели время. Думаю, что тебе не следует торопиться, тем паче, что вы едете в опасные экзотические страны. Давайте сначала посетим музеи Нью-Йорка, как вы и планировали. Я ещё не успела побывать в музеях. Куда вам торопиться?

Глеб согласился. Тогда впервые зашла речь о цели их путешествия и его маршруте. Услышав, что они собираются в Техас, Моника заметила, что она была бы не против, если они подвезут её на юг к её подруге – будет как раз по пути. Братья не возражали. Антону показалось, что Глеб несказанно рад этому. Три дня они посветили Метрополитену, музей коллекции старых мастеров Фрика, Рериха и Музею естественной истории. В последнем музее братьев больше всего удивили масштабные фрески в фойе, с фигурами, под которыми они обнаружили имена Витте, Набокова-старшего и прочих знакомых лиц из русской истории. Постепенно Охотины сообразили, что речь идёт о подписании Портсмутского договора с Японией, в ходе визита министра Витте, коего за это прозвали Графом Полусахалинским. Моника же была под впечатлением от глубины познаний Глеба в живописи и совершенно очарована его рассказами о художниках и стилях в Метрополитене, не говоря о профессии Глеба, связанной с владением альпинистской ледовой техникой.

- Всё же Николай Рерих, как бы интересен он не был и в качестве художника, и как личность, остаётся, в моих глазах, неким изменником русской идее. Ведь он полностью позабыл, отверг своё увлечение древнерусскими мотивами, углубившись в буддистское восприятие мира, - говорил Глеб, выходя из музея Рериха. – Как-то не вяжется образ чуть ли не святого пацифиста из России с небоскрёбом в этом городе, выстроенным для Рериха… Сама атмосфера в музее оставляет много вопросов: ведь Николая осудила американская общественность после того, как стало ясно, что он вёл двойную игру, получая деньги и от мецената-янки, и от секретных организаций СССР. Здесь же всё сводится к негласной реабилитации Рерихов, замалчиванию фактов, как и в России, как и в Индии. Рерих повёл себя нечестно, но радует то, что русский, раз в жизни, надул американцев, а не наоборот.

- Но чем-то очаровывают его пейзажи, завораживают. Наверное, особым чувством гор и ламаистских монастырей, - отозвалась Моника, не вникнув в слова друга.

Садовник

Лишь добродетельный человек имеет право быть атеистом

С. Морешаль

Охотины не преминули проехать через приток реки Саваны на границе Джорджии с Южной Каролиной, где некогда, в убогой лачуге, пропахшей коровами, под старым тюльпанным деревом, обитал их дед Андрей, когда отец ещё не родился. Ветхий дом не сохранился, как и, окружавшие его тогда, леса болотных кипарисов. Постояли на берегу реки, пытаясь представить себе, утраченную ныне, пышность лесов. Краем глаза Антон заметил, что брат с Моникой взяли друг друга за руки. «Если так будет продолжаться, то вскоре мне придётся спать в кабине, уступив палатку в их распоряжение, - подумал Антон. – Но чему здесь удивляться, если он поразил её гораздо более глубоким знанием немецкой живописи, да ещё столь отдалённой эпохи».

В ходе приближения к границе Луизианы с Техасом, Моника начала рассказывать, что подруга её, родом из Голландии, стала присылать столь странные письма, что они уже начинают настораживать. Именно поэтому, Моника сочла своим долгом навестить подругу. Всё началось с того, что брат подруги, антрополог, окончил школу живописи и поехал в США, где побывал в резервациях апачей. Брат был полностью очарован их культурой, рисовал их жизнь в их традиционном стиле. Годами он углубляется в их быт, изучая язык индейцев. Подруга уверяет, что её брат уже признан апачами своим и ему остаётся жениться на скво. Но, что-то изменилось в его отношениях с индейцами, брат вернулся в Голландию и опускается там, пребывая в безделии. Пристрастился ещё в резервации к наркотическим грибам, кажется, продолжает курить дрянь. Сестра его тоже хочет кардинально изменить свою жизнь, осев в Америке. Ей требуется простор – необозримость горизонтов, а в Голландии она лишена этого. Темнело, Охотины сильно утомились поочерёдно сидеть за рулём в тот знойный вечер и машину вела Моника. Неожиданно они оказались подле старого дощатого дома с открытой верандой, окружённого деревьями, со свисающими лоскутами мхов. Номер дома полностью совпадал с адресом, имеющимся у Моники. Строение выглядело не слишком приветливо, а небольшой сад перед верандой выглядел запущенным, порос бурьяном. Моника ни разу не была у подруги со времён её переезда из Голландии. Они общались уже несколько лет только по электронной почте, или телефону.

- Иди и звони, Моника. Когда мы убедимся, что тебя приняли со всем подобающим гостеприимством, мы поедем искать гостиницу, - сказал Глеб.

- Что ты! Какая гостиница в этой глуши? Вы так измотались сегодня! Если и не пригласит она вас ночевать под одной крышей, то спите в своей палатке, или салоне джипа. Нам и втроём там хватало места, - возразила Моника, нетерпящим возражений, тоном.

- Ладно, убедила, - буркнул Глеб.

Вопреки ожиданию, открывшая дверь взъерошенная и столь же неухоженная, как её сад, женщина пригласила всех в дом сразу же тоном, не терпящим возражений. Похоже, что она была очень рада лицезреть Монику.

- Эмма Леони фан Хэндт, - протянула Охотиным сухую, прохладную руку странная особа, смерив их вопрошающе-настороженным взглядом, свойственным людям, сознающим свои слабости, если не пороки.

Братья не могли себе представить, что молодая особа, пусть даже одинокая, может жить в таком свинарнике. Гостиная оказалась смесью рабочего кабинета, заваленного бумагами, с уборной актрисы и прачечной: на потёртом диване красовались вперемешку стиранные и грязные, мятые и глаженные трусы и бюстгальтеры. Хозяйка лишь слегка сдвинула принадлежности интимного туалета в сторону и предложила гостям располагаться на диване поудобнее. Тем же самым были увешаны кресла и стулья и, казалось, что платяных шкафов с вешалками в этом доме вовсе не существует. Трюмо было залито опрокинутым, и не вытертым до сих, пор коньяком, запах которого преобладал, смешиваясь с табачным из переполненной пепельницы, и недопитого, ещё теплого кофе из отодвинутой, чуть в сторону, чашки. Из холодильника, установленного ближе к кухне, подтекала струйка мутноватой, несвежей водицы. Рабочий стол был усеян скомканными бумагами, огрызками нечиненых карандашей. На стенах висели авангардистские картины весьма эротической и эксгибиционисткой направленности. Одна из них представляла нечто, напоминающее отвратительную физиономию, скорее всего, женщины, в расчленённом, экспрессионистском стиле. Единственный зрячий глаз этого монстроподобного образа с расслоённым ликом преследовал, находящегося в комнате повсюду, в какой бы угол он не забился. От его взгляда братьям было не по себе. Второй глаз, вроде бы с бельмом, смотрел куда-то в сторону, а вернее – в никуда.

- Чувствуйте себя как дома, гости дорогие, - произнесла хозяйка, но как-то растерянно, без улыбки. – Тут любой посетитель всегда, как дома. Люблю раскрепощённых людей.

Эмма ткнула длинным, не накрашенным ногтем в кнопку проигрывателя и до слуха братьев донеслась приглушённая музыка кого-то из известных минималистов.

- О! Мой кофе! Уже остыл, чёрт подери! О Боже, что это со мной? – нервно воскликнула вдруг хозяйка с некой голландской шепелявостью. - Сейчас заварю всем свежий, простите, - смутилась она немного.

Вскоре чашечки свежего, дымящегося напитка были поставлены на, закапанный свечами, журнальный столик, испачканный давно чем-то жирным и липким. Эмма разломила плитку шоколада и предложила по кусочку каждому.

- Как брат? – поспешила спросить Моника, чтобы избегнуть затянувшейся паузы.

- Всё чудит, как обычно. Впрочем, я узнаю о нём всё реже. По-моему, он окончательно переселился из своей квартирки в палатку и, соответственно, не имеет под боком интернета, - вяло отозвалась Эмма. – Ты лучше поведай о себе и о своих спутниках. И не думала вдруг в этот вечер вас увидеть, как и вообще кого-бы то ни было. Всё так неожиданно!

Моника живо обрисовала события в Нью-Йорке и их случайное знакомство.

- Романтично! – рассмеялась Эмма. – В духе лучших традиций: ОН защитил ЕЁ!

- Не вижу повода для подобной иронии, Эмма. Мне было не до смеха там с этими сынами Пророка Мухаммеда. Их было шестеро! - обиделась Моника. – Ты вечно иронизируешь.

- Что ты! Только, если речь заходит о мачизме.

- Какой же тут мачизм, если мужчина защитил женщину, подвергнувшеюся нападению?

- В чистом виде! Уважающая себя свободная женщина способна сама себя защитить!

- Посмотрела бы я на тебя одну против такой оравы молодчиков! Ты опять начиталась опусов миссис Зонтаг? И не тошно тебе до сих пор?

- Представь себе, что нет, ибо в них чистая правда: миром до сих пор вертят самцы, как и нами, увы. Сьюзен Зонтаг – умница! Вы не примите мои слова на свой счёт, Глэ-эб и Антон (ударение она ставила на «А»). Склоняю голову, что вы не убоялись шестерых молодчиков!

- Но Вы же говорите в целом, то есть мы, как раз-таки и должны воспринимать эти слова на свой счёт, - улыбнулся Глеб.

- В какой-то мере Вы правы, конечно, - лишь немного смутилась Эмма. – Но я подразумеваю не порядочных мужчин, а пакостных мачо, как мы говорим, обобщая - viese mannetje340. Цель же женщин, наконец, достичь полной свободы и самостоятельности. А ради благородной цели пригодны любые средства борьбы.

- Что это? Голландское слово? – тихо спросил Глеб у Моники.

- Не обращай внимания. Это просто излюбленное выражение нидерландских феминисток, - ответила Моника.

- Обобщения очень полезны, - улыбнулся Глеб, - даже поучительны. Где-то я прочитал о некоем японском старце, у которого в золочёной клетке жил соловей. Чтобы он не замечал, когда наступает ночь и ему пора спать, а услаждал пением слух хозяина своего постоянно, старик выжег соловью глаза...

- И? – удивлённо и неприязненно уставилась на Глеба Эмма.

- Достиг ли японец того, чего желал, мне неизвестно, но цель его была ясна.

Глеб встретился глазами с непонимающим взглядом хозяйки. Глаза её были весьма красивы, как и тонкое лицо, обрамлённое тёмными волосами. Но постоянное нервное напряжение в этом лице не делало его истинно привлекательном. Скорее отталкивало чем-то мало уловимым. «Интересно, а зачем она подвела себе глаза, если весь день сидит одна и никого не ожидает?» - удивился Глеб.

- Вы, наверное, слишком много Достоевского читаете, Глэб, - попробовала отделаться шуткой Эмма. – Осторожнее! Это может повлиять на психику.

- Всенепременно стану читать меньше, - улыбнулся Охотин.

- Эта злобная феминистка меня лишь раздражает, - сказал Глеб, когда братья ложились спать в машине, отказавшись от ненавязчиво предложенных раскладных кроватей. – И что общего может быть у них с Моникой?!

- Это должно бы озадачить и насторожить тебя, - рассмеялся Антон.

- У меня уже был опыт с женщиной из Торонто, брат мой, - сказал Глеб. – Он оказался настолько печальным и поучительным, что второй раз заблуждаться и ошибаться стало бы непростительной глупостью, поверь мне. Думаю, что Моника – стоящий выбор.

- Эмма раза три за вечер отлучалась в клозет, каждый раз, и непременно во всеуслышание, оговаривая, что идёт пописать, что также настораживает, - продолжал посмеиваться Антон.

Когда Охотиных позвали к завтраку, до них донеслись заключительные слова беседы подруг за чашкой кофе.

- Но он призывает именно к добровольному уходу их жизни, уверяет, что готовит и сам себя к этому, - доносился низкий голос Эммы.

- На твоём месте я бы не принимала его больше, как гостя-собеседника, а ещё лучше, подыскала себе нового садовника, - раздался в ответ красивый, хорошо поставленный голос Моники. – По-моему, в твоём саду работа не продвинулась ни на йоту.

- Наши предки, вне сомнений воспринимали все подобающе: Бог дал, Бог взял. Современный, всепроникающий, атеизм разрушил здоровое и трезвое отношение к смерти. Скоро ОН придёт, и ты всё поймёшь, - произнесла Эмма уже когда братья занимали свои места за столом.

Гостиная продолжала служить сушилкой для всевозможных интимных предметов туалета хозяйки, а вчерашние чашки кофе оставались на журнальном столике невымытыми. «Не признак ли это её депрессивного состояния? Выглядит она старше подтянутой Моники, и кажется какой-то нездоровой» - подумал Глеб. Совместная беседа не клеилась, и Эмма продолжила о том самом садовнике:

- Как-то он зашёл вместе со мной в католический храм и принципиально не стал снимать шляпу. Напоминаю ему, мол, Вас могут не понять… Он заявляет, что не намерен снимать, ибо не считается с правилами христианства, дискредитировавшего себя уже давно, прибавив широко известные факты о нынешних священниках-католиках, которые грешат педерастией и тому подобное. В отношении Церкви, как института, он непримирим. Но при этом типично для него оправдывать буддизм, мол, единственно положительное нечто, да и то - не религия, а более философия.

- Он не оригинален отнюдь, - повела плечами Моника.

- Насчёт буддизма-нерелигии позвольте не согласиться, - вставил Глеб.

- Просто он считает христианство сущим мракобесием, - развела руками Эмма.

- Тебе это импонирует? – удивилась Моника её оправдывающему тону. – Мне подобная мысль неприятна, ведь именно христианство вывело человечество на путь человеколюбия. В Европе всё чаще повсюду в садах и у дверей ставят головы Будд, сидящих Будд. Не скажу, что это радует, ибо те кто их устанавливает, как правило, ничего не смыслят в буддизме.

- Эти люди не ведают, что в Тибете, например, было подлинно теократическое государство с забитым народом и полной властью лам. Ничем не лучше средневековой Европы, не свободнее. Но, сами по себе, оба учения сделали нас лучше, гуманнее, что гораздо важнее всяких отклонений. Разрушающая христианство, современная доктрина успешно вбила европейцам в голову, что разумнее обратиться к буддизму, - добавил Глеб.

- Наверное Вы правы, - примиряюще добавила Эмма Леони. – Антон, Глэб, вы берите, пожалуйста, бутерброды. Моника сама всё сделала. И очень ловко! Я же питаюсь лишь кофе и шоколадом, когда одна. Уж прошу извинить. Даже хлеб помазать нет сил. Но в холодильнике всё есть. Сами берите, что угодно…

- Благодарю, Эмма, нам, в самом деле, следует подкрепиться после дороги, - улыбнулся Антон, чувствовавший голод после отсутствия ужина.

Раздался звонок и Эмма побежала открывать.

- Доброе утро, миссис фан Хэндт, - раздался невыразительный монотонный голос.

- Здравствуйте, проходите. Мы как раз сидим за кофе.

- Вы говорите во множественном числе? – незнакомый голос слегка насторожился.

- У меня гости, входите. Позвольте вам представить мистера Рэндла Вудро Прайса. Это моя подруга Моника, а это Антон и Глэб из Канады.

Пожатие сухонькой руки садовника было еле заметным. Его абсолютно круглые, глубоко запавшие, глаза молчали, как и мимика лица. «Возраст и внешность его было бы весьма затруднительно описать даже сразу после достаточно долгой беседы с ним. Составить словесный портрет и вовсе невозможно, кроме указания на полное отсутствие бровей и яйцевидную форму головы. Но уже цвет его редких волос – неразрешимая загадка» – подумал Антон. Мистер Прайс извлёк из плоской сумки папку со схемами и начал деловито разворачивать наброски будущего сада: