Знамя на пустыре

- Да и как прожить русскому, что при деньгах, без Парижа, Монте-Карло и Ниццы уже доброе столетие! – иронизировал Введенский. – Тем более, как нам, дикарям, без английского снобизма? По мне, так нечего нам делать в этом Париже! Тьфу! Как и на юге: среди приморских сосен и виноградников Фавьера, у подножия отрогов Маврских гор живописного уголока Прованса годами съезжается творческая богема со всей Европы в поисках вдохновения. Саша Чёрный построил там свой «пряничный» домик среди сосен, причудливо расписал свой теремок Иван Билибин, Во главе с вдовой Ильи Мечникова поселились здесь и русские учёные, Возник целый cite Russe – Русский городок. Предприимчивые дамы из Одессы возвели там длинные домишки с отдельными комнатушками - дешёвое общежитие, или Авгиевы конюшни213. Кормят в них борщом и пирожками. Но из знойной Африки, господа, в Прованс налетает, временами, душный, обжигающий сирокко. Но именно мистраль лишил рассудка Ван Гога. Мистраля ему захотелось!

- Если не мистраль, то уж точно – абсент, - рассмеялся Заруцкий. - Не идиотизм ли полнейший во всём этом: мистраль, сирокко?

- Мне кажется, что Вы просто слишком сочувствуете Советам, Марина Ивановна, - с мрачным трагизмом промолвила Аларина, как мне показалось, в целях провокационных.

- Вам просто следовало бы поучиться писать стихи на ином уровне214, - заметил Смураго.

- Моим стихам, как драгоценным винам, наступит свой черёд, - тихо проговорила Марина своим стихом, не обращаясь ни к кому, скорее - к стенам, или самой себе.

- Ободранная кошка, а не поэтесса! – с трудом расслышал я бормотание испанки, если и верно понял его. Пилар была уязвлен тем, что внимание общества переключилось на русскую знаменитость.

- Вы понимаете… - вдруг промямлил Сергей Эфрон, хлопая глазами, - с позиций евразийцев215, нам вернее находиться в Праге, чем ещё западнее… А крахмальное бельё снобирующего офицерства – лишь некий атавизм рыцарских доспехов, тогда как сам принцип рыцарства давно забыт…

- Либо уж ехать в Париж, Сергей Яковлевич, либо назад - в СССР216, - отрезала Аларина с загадочной улыбкой. – Третьего не дано!

- Вы способны ослепить и свести с ума, Евгения Александровна, - донёсся до меня гулкий бас Смураго. – Вам это удаётся, как никакой другой женщине.

Поручик Алябьев, уронив красивую кудлатую голову на грудь, продолжал поглощать спиртное, закапав им добротный секретер вишнёвого дерева. Оказалось, что он ещё способен почувствовать мой, полный укоризны, взгляд и, подняв голову, уставился на меня с испугом.

- Ваше Высокоблагородие, не могу остановиться потому, что влюблён, но взоры ЕЁ обращены к другому. Я - инкурабильный пациент…

- Полноте, Ваше степенство. Держите себя в руках, поручик! Если Вам недостаточно моей просьбы, то приказываю Вам, как старший по званию, поскольку Вы числитесь в рядах РОВС.

Он встал, пошатываясь, и, весьма комично, отдал честь, стукнув каблуками. После этого Модест уже не прикасался к алкоголю весь вечер.

- Если Вы хотите укрепить в человеке национальное чувство, самое верное средство – дать ему подольше пожить за границей, - разглагольствовал неподалёку Введенский. - Пребывая в эмиграции, мы остаёмся вдвойне русскими. Наша русская тоска не даст нам здесь офранцузиться даже, если мы свободно изъясняемся на их картавом наречии и любим их историко-культурные ценности больше них самих. Право, сгори Собор Парижской Богоматери, русское сердце откликнется на это глубже французского, начнёт страдать безудержно и безутешно!

Барон де Кресси, нервно подёргиваясь, мерил шагами комнату и вдруг резко удалился, чуть ли не хлопнув дверью. Было очевидно, что он и Евгения ожидают кого-то, но только это удивительная женщина умела скрывать свои чувства.

- Самый близкий нам, нынешним, литератор, и самый правдивый это - Иван Бунин, - рассуждал Старогородский, прохаживаясь подле Введенского. – Позволим зоркому оку Бунина показать нам русский народ. Народ до революции он вывел слишком критично и даже сам сожалел о своей «Деревне». Важно услышать от него о сегодняшнем народе и отличить лицо человеческое от хари бесовской.

- Находясь здесь, он уже не сможет быть объективным, - парировал Введенский.

- Наконец-то! – с облегчением воскликнула Евгения, когда в гостиной появились два неприметных, с первого взгляда, человека.

Поскольку я оказался в тот миг ближе других к вошедшим, Бельская поспешила представить мне сухопарого человека лет пятидесяти:

- Прошу, Глеб Гордеевич, перед Вами Максим Викторович Глаголев – инженер и профессор, о котором мы с Вами уже говорили. Максим Викторович, Глеб Гордеевич – полковник РОВСа, - затем она кивнула на плотно сбитого блондина с бычьей шеей, удостоив его лишь кратким замечанием. – Наш друг – Кшиштоф Ковальский.

На лице поляка мелькнула тень: его самолюбие шляхтича было уязвлено и его не то, чтобы поросячьи, но при некоторой воле фантазии - свиные глазки налились кровью. Тогда я ясно понял, что в его взгляде прослеживается что-то отдалённо свиное: это был взгляд сосредоточенно-озабоченного матёрого секача.

- Н-да, сударыня, пока ещё - друг, - горделиво тряхнув головой, с сильным акцентом, отозвался он. – Наша дружба в Ваших руках.

- Очень рад видеть Вас здесь, Глеб Гордеевич, - улыбнулся Глаголев, скользнув по мне своими не по возрасту старыми, усталыми, но углублёнными в себя, глазами.

Услышав имя инженера-профессора, к нам протиснулся Отто Хорст, который тоже захотел быть представленным:

- Уверен, что нам будет о чём поговорить, господин профессор! –взволнованно заговорил он по-русски. – Германии необходимы такие люди, как Вы. Немцы умеют быть благодарными!

- «Одни лишь немки рождают. Все остальные женщины мечут» - ведь так говорят в Вашей стране, сударь? - язвительно и вызывающе бросил немцу Кшиштоф.

- Вам, наверное, виднее, сударь, что у нас говорят, - раздражённо ответил Отто.

- Похоже, Евгения Александровна, что Ваш инженер в Париже уже - секрет полишинеля, - негромко усмехнулся я.

- А хоть бы и так! Тем скорее нам, русским, надо начать использовать его открытие, - с вызовом ответила Бельская. Она сосредоточенно смотрела в одном направлении, призывая кого-то взглядом.

- Я к Вашим услугам, дорогая Евгения Александровна, - подошёл к нам промышленник Скотобойников, обращаясь к Бельской с особым почтением.

- Сысой Евлампиевич, - очаровательно улыбнулась красавица, грубо изваянной образине купца, - именно сейчас мы с Вами, как нашим финансистом, а также Глебом Гордеевичем, как представителем наших вооружённых сил, сядем за круглый стол вместе с профессором Глаголевым. Барона де Кресси и графа де Растиньяка я также приглашу, чтобы и Франция, по возможности, поддержала нас. Наш граф Анри, как говорится - Plus royaliste que le roi. Да, да - более монархист, чем сам король. И, поскольку Польша крайне заинтересована в уничтожении большевицкой власти, господин Ковальский может сесть с нами.

Евгения провела нас в другую, небольшую, комнату, где мы расселись за круглым столиком, более напоминающим место для сеансов спиритизма, чем, скорее всего, грешил барон. Бельская исчезла за другой дверью и вскоре вернулась с раздражённым лицом:

- Думаю, мы все простим барону его временную немочь: он не может проснуться…

- Переживём, - лаконично заметил профессор. – Ближе к делу, господа.

В нашу комнату заглянул Отто, но Евгения попросила его «закрыть дверь с другой стороны, простив за некоторую резкость». Вслед за немцем сюда заглянула Аларина и тогда, Евгения хлопнула дверью перед её носом, сокрушаясь, что здесь нет замка.

- Русский народ ждёт освобождения от красного ига, которое по сути своей – иудейское. Вы, профессор, уверяете, что можете помочь нам в решении этой задачи, - начала Бельская.

- Вы уверены, что он ждёт? – усмехнулся невозмутимый профессор, не изменяя своего пустого, скользящего взгляда даже в сторону такой красотки. Казалось, что он отделяет себя от русского народа по одному ему известной причине.

- Русский народ показал свой подлинный лик, точнее - звериную харю, - с гонором шляхтича быстро заговорил Кшиштоф. - Русские не способны ни к какому развитию, культуре, просвещению. Русский мужик - хам и раб, быдло! Ему требуется кнут!

- Если Вы сейчас же не прекратите эту мерзость, я вызову Вас к барьеру! – я в гневе и раздражении прервал поток его красноречия.

- Матка боска! Думаете Ковальский испугается русского полковника? – нагло усмехнулся тот в ответ, подёргивая пшеничный ус. – Сам король польский нам пан-брат, ведающий страх рокоша. На то и Вольность златая! Что мне полковник!

- Ковальский, требую, чтобы Вы сейчас же покинули эту комнату! – свирепо произнесла Евгения.

- Только Вам, прекрасная пани, может подчиниться потомок сарматов217! – зловеще отозвался Кшиштоф, пытаясь прильнуть губами к её ручке, но был отвергнут и быстро вышел вон.

- Парвеню, - процедила сквозь зубы Бельская и тут же продолжила. - Итак, господа, кроме графа де Растиньяка, вы все знаете какой великой тайной является изобретение профессора. Специально для Вас, граф: имеется техническая возможность создавать магнитные поля невиданной силы, - Евгения немного замялась, и я вставил, цитируя слова моего странного посетителя:

- Магнит способен подавлять психику, внушить законопослушание.

- Великолепно! – воскликнул Растиньяк.

- Поддержат ли нас французы? – резко спросила его Евгения.

- Не правительство, нет. Но частные лица – мои соратники-роялисты… Сейчас Франция тратит деньги, которых не заработала – немецкие репарации. Республиканцы намерены обложить налогом состояния крупной буржуазии. Она это чует и начинается утечка капитала за рубеж. Им не до России после войны. Нелёгкое время…

- Сысой Евлампиевич, Вы даёте нам средства на изготовление аппаратов? – не меняя тона продолжала Евгения.

- Всё зависит от Вас самой, Женечка, но и от размера необходимой суммы, конечно же. Я – не Савва Морозов и не Юсупов, а так, скажем – самарский купец средней гильдии. Но, как говорят в Самаре, «ежели надо, так у нас муки хватит испечёнными блинами дорогу до Владивостока выстлать».

- Глеб Гордеевич, что скажете Вы? – нервно спросила Бельская

- Хорошо. Обещаю обсудить эту тему со своим начальством, - уклончиво ответил я. -Изобретение должно быть продемонстрировано…

- Со своей стороны, я переговорю со знакомыми в японском посольстве, готовыми нас поддержать, - сказала Евгения.

- Осторожнее с ними надо. Половину Сибири оттяпать себе хотят, - заметил я.

Когда мы покидали комнату, к профессору тут же подлетели Отто Лемке, Юлия Аларина и Александр Блудов. В тот миг в моей голове впервые возникло подозрение о её связи с красными, а Блудов лишний раз подчеркнул связь своих интересов с британскими: они оба пытались остаться с профессором наедине.

- Германия имеет достаточно средств, господин профессор, Вы можете сейчас же заключить контракт с нашей организацией! – убедительным тоном вещал Лемке.

- Не забывайте, профессор, что меч Зигфрида карлик Миме выковывает в преисподней, тогда как меч Ильи благословляет калика - угодник Божий, - шепнул я на ухо профессору, но казалось, что его холодный рассудок не трогают образные сравнения.

Реальные деньги со стороны Германии, скорее всего, его занимали гораздо больше: профессор отошёл в сторону под руку с Лемке... Здесь во мне взыграла некая смутная ревность и мне впервые захотелось привлечь Глаголева на нашу сторону: «А что, если инженер не блефует? Вдруг это чёртово сверхоружие уже им открыто и не хватает лишь средств на доработку и изготовление? Ведь совсем недавно никто не мог поверить в аэроплан… По большому счёту, поскольку нет больше былой России, я бы скорее отдал такое оружие красным, чем тевтонцам, или англичанам…» Когда профессор завершил обсуждение с немцем, его подхватил под руку Блудов. Общаться с Алариной профессор не пожелал.

- Господа офицеры! – обратилась Бельская ко всем, сидящим в гостиной. – Нам нужны те, кто верит в спасение России от большевистской чумы. Мы имеем вполне осуществимый план и нам требуются люди, готовые на отчаянные поступки!

- Мы к Вашим услугам! – голоса Смураго и Алябьева слились в один.

Им вторили Анри де Растиньяк, оба казака, Нащокин и, с некоторым скепсисом, Ведищев. Меня удивило, что Заруцкий остался в стороне. Объяснялось его поведение лишь одним: подле него стояла Юлия, которая, очевидно, успела изложить ему грубое отношение к ней Бельской. Поляк смерил всех нас презрительным взглядом, подливая себе в рюмку водки.

- Что есть Русский общевоинский союз? – с жаром вопрошала Евгения. - Это - несколько сот тысяч офицеров в возрасте от двадцати пяти до тридцати пяти! Таким людям с четырёхлетним опытом Великой войны, с более, чем трёхлетним - Усобицы только воевать и воевать. Это же огромная сила, которую не зря панически боятся большевики! Да здравствует Русский общевоинский союз!

- Мы с Вами, ведите нас! – кричал уже Модест Алябьев.

- Остановите этих крикунов, Евгения Александровна, - брезгливо поморщился на Алябьева профессор Глаголев.

- Я - боевой офицер и много раз чудом уцелевал, пулям не кланялся, - резко заговорил Георгий Смураго. - Не знаю, чем Вы занимались во время этих двух войн, профессор, но мне кажется, что оружие в руках не держали. И я не позволю Вам разрешать себе такой тон с нами, офицерами!

- Да, и я не церковным титором, поди, служил, - вставил с хрипотцой круглоголовый, поседевший Мефодий Ведищев, грозно глядя на профессора.

- И что вы этим хотите сказать? – высокомерно ухмыльнулся Глаголев. – А я в это время находился в Америке, где сделал открытие, могущее вернуть вам вашу Россию без помощи вашего ратного мастерства, которое не слишком-то помогло Колчаку, Деникину и Врангелю.

- Не позволим белорубашечнику издеваться над ветеранами! – вспылил пьяный Аверкий Нащокин.

- Умерьте немного свой пыл, капитан, - посоветовал я ему. – А Вы, профессор, прекратите разговаривать в таком тоне с офицерами.

- Не понимаю о чём Вы, полковник? – недоумённо повёл плечами профессор.

- Подумайте сами и ведите себя посдержаннее.

- Не знаю к чему Вы придираетесь. Я не сказал ничего оскорбительного.

- Фальшивый монетник, в каторгу его! – закричал вдруг, вероятно в адрес инженера, совершенно пьяный Аверкий Нащокин.

- Капитан, попрошу Вас выйти на время из помещения, - строго сказал я ему.

- Полковник, я – первопоходник218! Попрошу не обращаться со мной, как с мальчишкой! – огрызнулся Нащокин.

- Пусть инженер отвечает за свои слова! – гневно бросил Алябьев.

Евгения раскинулась в кресле, равнодушно-задумчиво покуривая длинную папиросу в янтарном мундштуке.

- Я член «Союза Первопоходников» под управлением Думы Союза и не позволю какому-то инжеришке, - начал было Нащокин, но сбился с мысли.

- Мы поддержим капитана, коль до дела дойдёт, - высказался молодой донец, поведя лихо закрученным, чёрным усом.

- Ты тово, прахфесар, говори, да не заговаривайся тут! – внушительно молвил уральский казак. - Учён он тут, поди, шибко. Не таких видали.

Вдруг Евгения начала, с завыванием, декламировать Туроверова:

- «Мы отдали всё, что имели, тебе, восемнадцатый год, твоей азиатской метели, степной - за Россию – поход». Умоляю вас, господа, не продолжать ссоры!

- Меня не оставляет чувство, господин полковник, - вдруг подошёл ко мне Отто, - что у большинства русских не все чашки в буфете.

- Что Вы сказали? – переспросил я.

– Это перл немецких поговорок. Примерно, как в русском - не все дома.

- Возможно, - предпочёл я самоустраниться от неприятных замечаний, но и уязвить немного немца, - для меня аспекты психологии - малодоступная тема.

- Как говорится в другой немецкой присказке - Богемские деревни. То бишь – глухомань, Брянский лес в три часа ночи по-русски.

- Вы просто полиглот, господин Лемке.

- Бабушка по матери моей была из Богемии родом, ха-ха. То есть, я, в каком-то смысле потомок таборитов и чешников, а сам при этом - патриот Великой Германии.

- Право, Ксаверий Павлович, в этой гостиной слышны какие-то средневековые страсти, призывы этой новой русской Жанны Д’Арк, - доносилось со стороны уголка, занимаемого Введенским. – И всё это, вместо того, чтобы составить коалицию, куда вошли бы либералы, радикалы и даже умеренные социалисты. Пусть и монархисты – не вижу здесь ничего предосудительного. Только такая коалиция могла бы послужить зерном будущего правительства России. Потому, к сожалению, и невозможен сговор между русскими эмигрантами-политиками.

- Удивляюсь, Виктор Витальевич, как Вы можете доверять левым после того, что случилось в Феврале? – покачал головой Ксаверий.

- Я сужу в масштабах всего человечества…

- И масштаб всей Вселенной не умаляет ценности Имперской России. А все, кто пытались её разрушить, пожинают свои деяния в виду торжества большевизма. Не пора ли пересмотреть свои взгляды критически и окончательно: принять простую мысль, что при самодержавии нам всем было лучше? - рассудил Старогородский.

- Пожалуй, мне трудно не согласиться с Вами, - растерялся Введенский. – Хотелось бы мне поговорить об этом с образованным православным священником. Ведь Грааль, некогда питавший святое причастие Православной Руси, иссяк.

- Позвольте, учёные мужи, но, по-моему, христианство давно пора соединить с «Критической философией» Канта и создать здравую философскую систему, которая займёт достойное место взамен, погрязшего в суевериях, православия, – к ним неожиданно подсел инженер Глаголев, с исключительно брезгливой, усталой миной. – Именно так советовал поступить ещё Фонвизин младший, господа.

- Все декабристы были, по сути, враждебны русскому народу и Фонвизин мне не пример, - возразил Ксаверий.

- Ваше право не доверять моему мнению, сударь, - снисходительно усмехнулся Глаголев. – Да только в наше время любая святость более неприменима. С ней одни лишь хлопоты, да душевные терзания. К примеру: я хотел бы завещать свой свой скелет для анатомических целей, во славу науки. Если меня сдерживает христианский взгляд на действительность, то есть – искажённый, то я не могу совершить сей благородный поступок.

- Эх, времена были, - мечтательно промолвил, изрядно подвыпивший, Введенский, - мог я себе позволить сесть в российский экспресс, каких, возможно, и у британского короля нет: стекла во всю стену, какой-то весь литой, блиндированный, чистота! Разница с первым классом лишь в том, что у нас не было жёлтых кожаных кресел. В швейцарскую бы санаторию сейчас, да на лечение…»

5. Стадный инстинкт

Довоенный уют был мёртв, Европа дичала.

С. Аверинцев

Как бьётся сердце, горестно и громко,

Когда вхожу, крестясь, в чужой, наёмный дом

С своей уж ветхою котомкой!

И. Бунин

«Возвращаясь после визита к заболевшему коллеге, я наткнулся на капитана Нащокина там, где красный фасад бара «Дыра в стене» выходит на Итальянскую улицу, близ авеню Оперы и Итальянского бульвара, где в любое время можно было приобрести хоть опиум, хоть кокаин. Капитан имел помятое лицо и присутствие его именно в этом месте наводило на горькие раздумья. Он не заметил меня, а мне не захотелось смущать его. Да и чем бы я мог ему помочь? Не набрасываться же на него, как на юнца Алябьева? На другой день я почувствовал, закрадывающуюся в душу, тревогу за судьбу юного горячего поручика Алябьева и решил навестить его. Чтобы дойти до его логова, пришлось пройти кварталы Тампль и Марэ, где на вывесках, афишах и витринах преобладал один язык – идиш. Был в «Парижском Израиле» свой театр и кинотеатр, свои бани и библиотеки. Влюблённый Модест Алябьев лежал на кушетке с головой, обмотанной полотенцем, которое он обильно пропитал уксусом, и молча страдал. В комнате стоял тяжёлый уксусный дух, и я поспешил раскрыть окно, обращённое на шумную улицу. Впрочем, от преобладания душевной тоски, поручик не обращал внимания на головную боль.

- Это не любовь, Ваше Высокоблагородие, - мрачно проговорил он, - но – фатум. Конец всему. Умоляю Вас назначить ЕЙ свидание для меня. Иначе мне конец. Я не хочу пока покидать этот мир, хотя я почти уверен, что смог бы умереть достойно.

Мне стало жалко мальчишку: не приведи Господь – сопьётся, а то и хуже – пальнёт в себя – револьвер у него есть.

- Хорошо. Обещаю Вам, что передам всё виновнице Ваших мучений, - попытался я его утешить. – А пока что напрягите силу воли военного человека и держите себя в руках. А главное, не забывайте о непростительном грехе самоубийства. Это недостойная смерть!

- Я Вам так благодарен, Ваше Высокоблагородие!

Из окна пахнуло каким-то мерзким душком.

- Что за леший? – удивился я.

- В старых домах, как этот, - гундосо пояснил Модест, хлюпнув носом, - на каждом этаже подле лестницы имеется клозет без сиденья. Уборные эти соединяются с выгребными ямами, содержимое которых, ассенизаторы выкачивают иной раз, по ночам. Не дай Бог, чтобы в такую ночь, пусть в самый разгар лета, Ваше окно оказалось открытым. А тот запашок, что Вы сейчас услышали… так разве ж это зловоние? Да и полно вокруг дешёвых пивных и забегаловок у нас по левобережью от которых так и тянет кислятиной. Там простой народ глушит дрянное красное вино бутылками. Стал нищ здесь, как Иов… Так проходит земная слава, как говорили римляне…

- Бодритесь, юноша! Ведь пребывание в тоске и печали суть безделье, а в Ваши годы следует трудиться, - сказал я ему на прощание.

За оживлённой улицей появилась набережная Сены, на которой с утра сидели парижане, вооружившиеся бамбуковыми удочками, и полностью сосредоточенные на поведении поплавков из гусиных перьев. Протяжные вопли буксиров нисколько не смущали рыбаков. Париж разделился на «запад» и «восток»: на западе царили правые, прочно обосновавшиеся в историческом центре, а с востока столицу охватывал беспокойный «красный пояс». Водораздел как в прямом, так и переносном смысле слова проходил по Сене. Я знал, что среди рыбаков находятся все мои знакомые казаки – Бешметов, Костромитинов и Могильников, и что, по большей части, им попадается лишь мелкая плотва. Самым прискорбным было то, что занимались они этим отнюдь не для развлечения. Свой скудный улов они приносят домой, жарят и съедают вместе с мягкими костями, а если с уловом повезёт - сбывают часть добычи в едальни, где её продают с жареной картошкой, наряду с фламандскими ванильными вафлями. Инвалид войны, ставший уличным скрипачом, неумело пытался сыграть «Розы Пикардии». Его инструмент требовал хорошего настройщика. Бросив случайный взгляд на основание общественного писсуара, в виде, улиткой завёрнутого, квазилабиринтика из крашенного кровельного железа на тонких ножках, я заметил чьи-то знакомые поношенные желтые с чёрным лаковые туфли большого размера. Их обладателем оказался тот самый казак Костромитинов. Он не заметил меня, а я постарался «не заметить» его. Подмышкой он держал коротенькую удочку.

Через день Бельская вновь заходила ко мне на служебное место, но я разочаровал её, сказав, что наш генерал никак не может поддержать их задумку деньгами. В случае же успеха, мы смогли бы посодействовать им военной силой, что мало устраивало Евгению. Когда она была готова уйти, я попросил её встретиться с поручиком Алябьевым и объяснил по какой причине. Евгения отнеслась к возможности самоубийства юноши с сочувствием и согласилась прийти в, оговорённое мною место в определённый час. Вечером следующего дня мы с поручиком ожидали её возле входа в метро, которые, с недавнего времени, в Париже стали обозначать фонарями в виде белого шара на высоком столбике, с завитками из кованого железа. Откуда-то доносились звуки живой музыки, передаваемой по «Радио Париж»219. Радиовещание уверенной поступью входило в европейскую жизнь. Было довольно прохладно – осень давала о себе знать. Маленькое лето Святого Луки220 миновало и Алябьев ёжился – ему нездоровилось. Он нескончаемо поправлял свой дурацкий галстук невероятной расцветки. Появившаяся Евгения только разозлила меня своим сегодняшним обликом «женщины-вамп»: тонкая линия выщипанных бровей её контрастировал с яркой косметикой, которую до сих пор я у неё не замечал, да и не нужна была она с её внешностью. Прюнелевые туфельки, роскошные боа из перьев, серьги в стиле «ар деко» и «кубистская» сумочка привели поручика в окончательное замешательство, если не умопомрачение. Мы спустились в метро и, когда Модест не мог нас слышать, я высказал ей своё недоумение по поводу её нового амплуа, идущего вразрез с целью сегодняшнего общения:

- Или Вы намерены окончательно охмурить бедного поручика?

- От чего бы и нет? Нам очень нужны храбрые молодые люди, готовые спасать Россию, - последовал легкомысленный ответ, после которого мне захотелось поскорее уйти, и я уже проклинал тот час, когда вмешался во всё это из лучших побуждений.