Знамя на пустыре

- А вы слышали, господа, что кое-кто начинает посмеиваться над деятельностью РОВСа якобы лишённой смысла с момента его основания?

- Пора бы таким позатыкать рты! – гневно бросил офицер – ветеран Стальной дивизии Корнилова, а после и Добровольческой армии. Фамилию его я запамятовал.

- Дай мне волю – перестрелял бы таких, как собак! – бросил ветеран Уссурийской дивизии Крымова, которому поддакнул горец из Туземной конной, ставшей известной, как Дикая дивизия Великого князя Михаила Александровича.

- Господа, - собравшись с мыслями, дал я им отповедь человека, немного сведущего в политике, - подобные методы борьбы к добру никогда не приводят. Нам следует усерднее работать, чтобы доказать всей эмиграции, что мы – надежда на спасение нашей армии. В этом самая важная сторона деятельности РОВСа, разве не так? Патриотическое воспитание молодых военных кадров, их боевая закалка – что может быть важнее?

Этими словами я опять же попытался сделать шаг к подчеркиванию важности предложения Беляева. Стало неловко перед самим собой. Потом Кутепов произнёс с пафосом188:

- Как только иго коммунизма будет свергнуто с нашей помощью или без неё, мы сольемся с бывшей Красной армией в единую Русскую армию! И только наша внепартийность и служение общегосударственным целям сделают это слияние возможным, иначе была бы увековечена Гражданская война. Не делайте из этого заявления вывод, что я верю в какую-то «эволюцию» самого большевизма… Нет, коммунистический строй может гнить, но не может эволюционировать. Я верю, что рано или поздно у русского народа найдется достаточно сил, чтобы сбросить это иго!

Когда мы расходились было довольно поздно, и я торопился прибрать бумаги в кабинете, пряча их в надёжный сейф, не желая волновать Ф, ждущей меня к ужину. В это время помощник сказал, что ко мне просится на минуту всё та же Богданова-Бельская. Я был раздражён, но дал согласие. Когда эта особа появилась на пороге, я сразу оговорил, что не располагаю для разговора более, чем пятью минутами. Она заявила, что больше ей и не требуется и пригласила меня, а также, кого угодно ещё из членов РОВСа, на вечер у барона де Кресси, назначенный на послезавтра. По её словам, там должен быть и сам загадочный инженер – творец сверхоружия, ставшего чаяниями многих людей того времени. Я оговорил, что если и приду, то непременно с соратниками, обещал подумать и записал адрес барона. В конце концов, любой белый генерал потенциально заинтересован в таком оружии для освобождения России. Кто знает, может быть сам Кутепов захочет заглянуть туда? Когда эта роковая женщина удалилась, я облегчённо вздохнул и побежал домой, поминая её про себя недобрыми словами, ведь коль она - Богданова-Бельская, такого знаменитого рода, то, судя по всему – незаконно рождённая, а от таковых проистекает половина всех интриг в Европе.

Сам Александр Павлович, конечно же, не пошёл туда, но меня попросил настоятельно там быть, весьма заинтересовавшись магически действующим словом «сверхоружие». Чтобы «сплотить там ряды единомышленников», я пригласил с собой Старогородского, конечно же, Ведищева с Заруцким и Смураго. Ксаверий уже повлёк за собой и Введенского. Ф предпочла остаться с нашим сыном, и я вполне её понимаю.

- Иван Калита, как и Зубатов – лица малопривлекательные с позиции морали личностной, но ведь оба - русские патриоты, сделавшие державе немало добра. Поэтому я бы не стал подходить с одной меркой к морали государственной и частной, - доносился из гостиной незнакомый хрипловатый голос, когда Богданова-Бельская открыла дверь и повела нас по прихожей.

Речь держал высокий тощий человек в потрёпанной форме врангелевского пехотного капитана, которая похоже не стиралась, не гладилась уже не первый месяц. Тут я заметил, что рядом с этим человеком лежит таксистская форменная фуражка: «Очередной Попов…» «Жалко человека: похож на храброго и честного боевого офицера, а рука его дрожит, опрокидывая очередную порцию коньяка в ненасытную глотку. Он уже не верит в будущее нашей армии и обречён спиться. Обидно до слёз. А то, что он небрежно одет, явившись по приглашению этого загадочного барона де Кресси, которого пока нигде не видно, даже неплохо: почему бы ему не повести себя эдаким Шульгиным? Ведь не к Государю же православному он явился189?» - подумал я.

- Прошу знакомится, Глеб Гордеевич, а также все соратники РОВС, с Вами прибывшие, имена коих я, увы, сразу запомнить не смогла, - щебетала Евгения Бельская, - перед вами капитан Нащокин. И пусть легкомысленные парижане называют Аверкия Аксентьевича Поповым – Бог им судья. Да и глупость людская – дар Божий, как говаривал сам Бисмарк.

Нащокин с искренней приветливостью, пожал каждому из нас, РОВСовцев, руку, поскольку сразу разглядел в нас военную косточку. В рукопожатии его уже ощущалась вялость кисти нездорового человека. С Введенским и Стародоврским он поздоровался со сдержанной холодностью, явно подозревая в них «интеллигентов, погубивших Россию», хотя Ксаверий Павлович отнюдь не относился к левой интеллигенции. Офицеры тут же перебросились названиями полков, в которых они служили, и Аверкий, услышав, что мы с Ведищевым – дроздовцы, стал разговаривать с нами с особой приязнью и почтением. Введенский и Старогородский постепенно отмежевались, усевшись в уголке вместе с каким-то толстяком - купеческого вида и человеком средних лет с немецким акцентом. Нашей офицерской группе были представлены также молодой донской хорунжий, ныне – наездник парижского цирка – лихой усач Кондратий Дормидонтович Могильников, а также – уралец средних лет. Звали этого кудлатого коренастого крепыша с суровой складкой на лбу Агап Викулович Костромитинов. Из последующей беседы выяснилось, что оба казака склоняются к возвращению в Россию и почти что поверили посулам большевиков якобы ищущих царства справедливости. Оставалось недоумевать: от чего все эти странные люди приглашены к таинственному барону? Или для этого достаточно было быть ветераном Белой армии? Подошёл к нам и рыхловатый совсем юный человек в очках и штатском, который представился поручиком Алябьевым из мелких помещиков. Модест Всеславович Алябьев вызывал противоречивые чувства. Весь облик этого, вечно простуженного, юноши с розовыми пятнами на щеках – возможно, возникших от юношеских угрей, подчёркивал одну истину: такой человек не мог быть полезным на фронте. Он говорил больше других, взахлёб, иногда нарочито не выговаривая букву эр, чуть брызгая слюной, в порыве доказать своё, желая подчеркнуть важность своих знаний, могущих оказаться значимыми в общем деле:

- Господа, мне посчастливилось погово-оить с гене-ал-лейтенантом Александром Дмит-иевичем Нечволодовым, служившим в Японскую войну военным агентом в Корее, но и успевшим и побить японцев. Так вот, господа, Александр Дмит-иевич, пе-ед самой Ге-еманской, подготовил для нашего па-авительства специальный доклад о масонстве в Европе. К приско-обию, никто тогда не об-атил на этот мате-иал должного внимания. Сейчас гене-ал в Париже сотрудничает с ду-угими исследователями иудейства и масонства, издающими свои статьи в «Долой зло!190». Не кажется ли вам, что и РОВС следовало бы отдать должное этим исследованиям?

- Отнюдь не исключаю этого, но не имею времени на это на данный момент, - ответил я этому экзальтированному юноше.

Модест продолжал говорить горячо, с апломбом и много, хотя и с простуженной гнусавостью. Постепенно я перестал вникать в его умозаключения. Бесчисленные замыслы о будущем устройстве человеческого общества, роящиеся в его голове, не давали ей работать в должном направлении. Его лощёно-снобические манеры, желание выставить напоказ знание французского на уровне достойном высшего света, вызывали моё полное неприятие.

Постепенно наш офицерский кружок начал рассасываться и разошёлся по гостиной. Евгения вновь оказалась рядом со мной и представила мне испанскую художницу, живущую где-то на севере Франции - Пилар Ремедиос Гонзаго – подсушенную годами даму неясного возраста с точёным, строгим профилем. Анфас её лица отсутствовал напрочь. Поскольку последнее время, в свой редкий досуг, я упражнялся в испанском, надеясь попасть к Беляеву, то невольно попробовал перевести её имя. Выходило «Столп и Помни Бога». Обе женщины, на своём совершенном французском, заговорили о балете Дягилева, вовлекая меня, но я едва успевал за их мыслью. Познаний в этом языке мне всегда не хватало. Мне подумалось, что если Евгения и из бастардов, то образование она имела на самом высоком уровне.

- Вы прекрасно выглядите сегодня, Пилар, - Евгения улыбнулась собеседнице.

- Рядом с Вами недостаточно просто хорошо выглядеть, - ответила испанка.

- А Ваше платье просто поражает воображение. Не из салона ли мод «Ирфе» оно? – засыпала вопросами Евгения.

- Что Вы? С моими доходами мне в пору ходить в юсуповский кабачок «Мезонетт», а не в «Ирфе»191, что для американок с бешенными деньгами, сорящих ими ради знакомства с князем, убившем Распутина. Но будет нам о пустом… В провале сезона двадцать первого года повинен Ларионов, которому удалось уговорить Дягилева доверить ему не только декорации, но и хореографическую сторону балета. Танцевальная сюита «Квадро фламенко» с декорациями Пикассо тоже не вызвала восторга публики, - сказала испанка.

- Но осенью восприятие публики исправила постановка «Спящей красавицы» со Спесивцевой в Лондоне. Тем не менее, Дягилев оказался на грани разорения, артисты стали разбегаться, и его антреприза едва не прекратила своего существования. Но Коко Шанель пожертвовала на восстановление труппы немалые средства, - добавила Евгения, очаровательно улыбаясь мне. От вида её, завораживающе-чарующего лица становилось не по себе…

- Но и сезон двадцать второго года нельзя воспринимать как возрождение труппы, - продолжила Пилар. - Ни опера Стравинского «Мавра», ни, поставленный Нижинским, балет «Лиса» не имели успеха.

- Зато в прошлом году появился Серж Лифарь и, представленный в Монте-Карло, старый репертуар с лишь одной новинкой - «Свадебкой» на музыку Стравинского, были встречены с восторгом, - вставила Евгения.

- «Голубой экспресс» на либретто Жана Кокто – подлинная находка нового сезона, - не унималась Пилар с вдохновением. – Над балетом работали Лоран, Пикассо и Шанель. Дягилев рассчитывает на «новую эпоху современного неореализма, с претворением его в танце». Именно так он сам выразил свою мысль в последней беседе со мной.

- А как вы относитесь к современным теософам? – спросила вдруг свою собеседницу Евгения Богданова-Бельская.

- Скажу, что Штейнер мне интересен, но Анна Безант нагоняет тоску…

- Однажды я оказалась в обществе Дмитрия Мережковского с Зинаидой Гиппиус и Философовым, которые встретились с Штейнером. Случилось это недавно, здесь, в Париже, на улице Ренуар 127. Но Мережковский оказался предубеждённым против Штейнера, а Гиппиус, как прежде – в розовом192, не идущем к её рыжим волосам, с открытыми до колен ногами, восседая на кушетке, лорнировала Штейнера, словно курьёзный объект. На лбу её сияла изумрудная капля, подвешенная на тонкой цепочке. Говорила она капризным скрипучим голосом. «Мы бедны, мы наги и жаждем193! - возглашал Мережковский. - Мы томимся по истине!», хотя всем было очевидно, что вовсе они не томятся, но глубоко убеждены в том, что давно познали ту самую истину. «Откройте нам последнюю тайну!» - требовательно кричал Мережковский, на что Штейнер парировал: «Сначала откройте мне предпоследнюю!» Основываясь на идеях петербургского Религиозно-Философского Общества, Гиппиус пытается создать в эмиграции «Союз непримиримых» - инкубатор идей, род тайного общества, чтобы бороться с влиянием большевизма. Когда Зинаиду спросили, что ей дороже Россия без свободы, или свобода без России, она ответила «свобода без России и потому я здесь, а не там».

- А что без России делать с этой свободой? Зинаида Гиппиус высказывается против восстановления самодержавия, - вставил я. – Поэтому нам с ней не по пути. «Большевики - новое самодержавие. Они - сегодняшний день самодержавия, монархия – вчерашний» - заявляет эта странная особа. Скорее уж прав Бердяев, утверждая, что виновны прежде всего народники, социалисты, анархисты, русские просветители, происходящие от Белинского. Это они низвергли Россию в темную бездну, а большевики лишь сделали последний шаг.

Эта чудная особа Гиппиус была мне не по душе давно. Вспоминались рассказы знакомых, как в разгар революции пятого года Зинаида Николавна кокетничала с парламентскими деятелями, по сути – заговорщиками. Поговаривали – встречалась с самим Савинковым на улице Теофила Готье в Париже. Именно Зиночка подбила убийцу Савинкова разродиться опусами под псевдонимом Ропшин. Тогда ещё миловидная, высокая, тощая блондинка с рыжевизной, Зиночка любила надевать всё белое, подражая принцессе Грёза. Прохаживаясь среди именитых гостей с блуждающей улыбкой Джоконды на устах, она могла навязать свои неумные вопросысамым вкрадчивым тоном: «А Вы, сударь, в чём декаденствуете?» Принимая причудливо-поэтические позы, она будоражила иные умы. Уверяли, что она стала считать себя неким воплощением греховности, роковой женщиной. Её муж полностью поошрял её прозвище Белой Дьяволицы. А как заигрывала с партией кадетов! Более того, оба они с мужем сравнивали террористов с первыми христианами, оправдывая любой террор! Наконец, погрязли в изобретении своего нового христианства – очередной изощрённой ереси. Идеи Ницше они с мужем мечтали возвести в ранг новой мировой религии. И террор против самодержавия богоугоден. Их выкормыш Философов делает выводы, что власть в России опирается на православие, следовательно следует сначала уничтожить веру. Так что, проклятия Мережковских в адрес Октября ничего не стоят. Словом, всё вполне в духе fin de siecle – конца века, когда воспеваются тёмные порочные силы, романтизируются и навязываются и тем, кто не горит желанием их воспринимать.

- Слышал я, что брат Зинаиды принял постриг и, став Иоанном Шаховским, начал издавать эмигрантский журнал «Благонамеренный». Сам он, после пострига, отказался от изящной поэзии и пишет душевные статьи под псевдонимом Странник, - сообщил Введенский заговорщическим тоном. – А разоблачитель Азефа – Бурцев, издаёт теперь газету «Общее дело» и стал одним из основателей Национального комитета. Даже Симон Петлюра194 нашёл себя здесь, в Париже – статьи сочиняет…

- «Европа – Атлантида… Если мы не сумеем победить близнецов, двух величайших соблазнов: Эриса – войну, и Эроса – сладострастия, не преобразимся и не переродимся, нас всех ждёт гибель! Неминуемая гибель!» – с вдохновенной мрачностью продолжал Мережковский, - развивала свой рассказ Евгения. - А Илья Исидорович Фондаминский195 твердил своё об Ордене интеллигенции, который необходимо создать, чтобы он породил мировое царство элиты. «Но, элита едет – когда-то будет?» – подавил пламенность речи Фондаминского Георгий Иванов, заменивший «улиту» на «элиту». Грянул смех и выкрики, мол, du tac au tac – метко, а Илья Исидорович уже не смог вернуть к себе всеобщее внимание.

- Дягилев - это сила, но будущее искусства всей Европы за сюрреалистами – уверена в этом! – продолжала Пилар с пафосом вплоть до истерических ноток, не вникая в последние слова Евгении. Было заметно, что о Мережковских она не знает ничего. – Старый мир неминуемо рухнет, похоронив старую мораль, старое искусство и литературу. Прошедшие фронт считают себя способными создать новую мораль, точнее – антимораль и новое искусство – антиискусство. Возвысившись над повседневностью, мы вознесёмся до сюрреализма, который станет эликсиром молодости всей поэзии! Гийом Аполлинер - глашатай нового искусства, уходящего к границе неведомого и бесконечности. Проклятая Испанка унесла гения!

Невольно поморщившись от восхвалений в адрес мужеложца Дягилева, я вспомнил о скандале вокруг его постановки «Весна священная» в тринадцатом году, когда весь Париж только о труппе Дягилева и говорил, а наши газеты вторили французам. Когда в театре на Елисейских полях завязалась потасовка между сторонниками нового балета и его противниками, Дебюсси первым ринулся на противников с кулаками. Оркестры Франции отказывались исполнять Стравинского, а театры закрывали двери перед носом Дягилева. В довершении всех дягилевских бед, Нижинский стал ему изменять с женщинами, покуда не женился на дочери венгерского миллионера. Впрочем, такой скандал сделал имя Дягилева лишь более привлекательным и принёс барыши.

- Но и у Аполлинера были свои предтечи: те же Эдгар По, гашишист Бодлер и Лотреамон, - заметила Евгения. – У них наблюдается некая форма неподчинения, которая суть дезертирство внутрь самого себя. Это даже не пораженчество Артура Рембо, но позиция полного безразличия, попытка ничему не служить и, скорее, вредить.

- Началось всё тогда, в девятнадцатом году. Тцара донёс до парижан своё дада. В «Манифесте дадаистов», взорвавшемся бомбой сразу после войны, было сказано, что название «дада» было выбрано потому, что эти два слога «ничего не означают». В этом таится скрытая деструктивность дадизма, - сказал, незаметно присоединившийся к нам, небольшого роста, но очень видный человек с чисто парижским выговором. Черты его резко очерченного лица и манера поведения указывали на знатное происхождение.

Евгения сочла своим долгом представить меня графу.

– Граф де Растиньяк, - представился он мне.

- Вы сторонник дадаизма, граф? – спросил я.

- Отнюдь нет, полковник, скорее – напротив, отношусь к подобным экстравагантным выходкам критически, несмотря на свои тридцать пять лет отроду. Дело в том, что я – потомок тех, кто поднимал Вандею, и остаюсь истинным роялистом, большим, чем сам король, тогда как все эти чудаки-дадаисты, если и не анархисты, то чуть ли не коммунисты196.

- Что же, шуан мог бы найти общий язык со сторонником российского самодержавия, - улыбнулся я.

- Жители Европы радуются тому, что они выжили в этом аду, затеянном сильными мира сего, - возразила Пилар. – Удивляюсь, как можно оставаться монархистом после того, что сотворили кайзер Вильгельм с царём Николаем? Дадисты не хотят быть и далее «пушечным мясом». Так, да здравствует индивидуальность, непохожесть на предков! Долой рационализм! В нём залог разрушительных войн! Возьмите Нэнси Кьюнард, дочь владельца судоходной компании. Разве это не пример стремления к истинной свободе вопреки желания сытых родителей? Нэнси бежит от напыщенно-самодовольного британского общества, как кэрролловская Алиса - сквозь зеркало. Бежит к парижским смутьянам-сюрреалистам.

- Всё это так, но Париж превращается в какой-то новый Вавилон. Чужаки заполоняют целые районы города. Почему я должен приветствовать всё это? – спросил Анри де Растиньяк.

- Дадаисты провозглашают: «Мы не представляем собой ничего, ничего, ничего, несомненно, мы не достигнем ничего, ничего, ничего!» Разрушение какой бы то ни было эстетики – вот в чём задача Дада! Отрицание канонов, иррационализм и бессистемность во всём! В этом спасение человечества! - перешла на повышенный тон Пилар и, безумно вращая тёмными бездонными очами, начала декламировать постулат дадаистов. – «Бросьте жену, бросьте любовницу. Бросьте надежды и опасения. Забудьте детей на опушке леса. Бросьте реальное ради неосязаемого. Бросьте, если нужно, зажиточную жизнь, то, что создаст вам положение в будущем. Отправляйтесь в дорогу!»

Де Растиньяк отвернулся от заговаривающейся испанки и сосредоточился на любезничании с Бельской. Но и Евгения продолжила о сюрреализме и автоматическом письме197, к которому она и её друзья якобы нередко прибегают. Граф был до последнего момента очень галантен с ней, но вдруг резко заявил:

- Но позвольте, мадемуазель, ведь такие люди, как Аполлинер, или даже Пикассо – весьма аморальные типы. Известно, что в 1911 году из Лувра была похищена Мона Лиза. Подозревали Гийома Аполлинера, которого сразу же арестовали. Как вскоре выяснилось, любовник поэта, в наше время это стало приемлемым словосочетанием, – бельгиец Жери Пьере, давно воровал из Лувра старинные иберийские статуэтки и продавал их Пабло Пикассо. Аполлинер успел отправить своего возлюбленного в Египет до того, как его пытались арестовать. Пикассо ночью бегал по Парижу с чемоданами, набитыми статуэтками, но так и не решился сбросить краденое в Сену, поскольку его могли заметить ажаны198, снующие вокруг в неимоверных количествах. В то время, у этого скупщика краденого уже имелись влиятельные покровители. Статуэтки незаметно вернулись в музей, а Пикассо не тронули. Аполлинера отпустили, после пяти дней заключения, за непричастностью к краже Джоконды.

- Простите, Анри, но я не намерена выслушивать напраслину на, уважаемых мною, людей, - сверкнула очами Евгения. Взгляд её вселял в меня юношескую робость. Эта женщина имела поистине власть над мужчинами, независимо от их возраста. И Растиньяк уже не сумел ничего возразить ей.

Я невольно вспомнил о Модильяни, совратившем молодую Ахматову в том же году, по рассказам кого-то из завсегдатаях салона Ольги Третнёвой. Впрочем, кто кого тогда совратил остаётся вопросом. Не говоря о том, что всё это могли быть лишь злобные сплетни.

Я покинул их, направившись к своим приятелям Старогородскому и Введенскому.

- Обратите внимание, Глеб Гордеевич на эту миловидную особу там, у окна, - сказал мне профессор Введенский тихо. – Это госпожа Скобцова – супруга высокопоставленного кубанского казака. Какое-то время он председательствовал в Кубанской раде. После разгрома они уехали в Константинополь, жили в Сербии, а с этого года оказались здесь. Девичья фамилия её Пиленко, а по первому мужу – Кузьмина-Караваева. Сейчас муж её ведёт работу среди казаков-эмигрантов в «Общеказачьем доме», а сама Елизавета Юрьевна занимается литераторством. Повествует об ужасах гражданской усобицы.

Я пристально вгляделся в мягкие черты миловидной молодой женщины и заметил в её взгляде неистребимую скорбь. Как же досталось нам всем за эти годы! Как корёжит судьбы наше лихолетье199!

- Представьте себе, многие утверждают, что у государственного советника Набокова в тот самый момент, когда он держал корону перед торжественным актом, сделался понос, и он напустил в штаны200, - повествовал Виктор Введенский о коронации последнего Царя.

- От того и царствие таким вышло, - буркнул в ответ упитанный купчина.

- Слышу, Виктор Витальевич, что уроки революции Вас мало чему научили, - укоризненно произнёс я. – Вы по-прежнему грешите своим февральским либерализмом.

- Что Вы, Глеб Гордеевич, это я так – к слову пришлось… - растерялся Введенский.

- В таком случае, извольте уважать память нашего Государя.

- Так, я же о Набокове…

- Даже и в такой форме – грех, - отрезал я.

- Да будет Вам, полковник, - пробасил купец. – Царя и в самом деле жалко, жизнь нашу былую жалко, но чего уж так к словам придираться?

- Чистота должна быть сохранена. Такого моё мнение. В этой комнате находится некий ревнитель памяти двух последних Государей, который может запросто пригласить любого из вас к барьеру, а таковому может очень не поздоровится, - сказал я.

- Вы знаете, я не дворянского сословия и в такие игры не играю. Мне безразлично, вызовет ли этот офицерик меня, - пренебрежительно заметил купец и мясистая физиономия его выразила глубокое отвращение.

- Не офицерик, а офицер, сударь. Извольте выбирать выражения, - заметил я строго.

- Я не навязывался к вам с разговорами, сударь любезный. Извольте оставить меня в покое, - проговорил купчина угрожающе низким голосом и добавил себе под нос. - Вот бы те аршинной стерлядью по упрямой твоей по головушке.

Весь его облик, с шикарной тройкой, приобретённой вовремя на Большой Миллионной, золотым портсигаром и часами Фаберже, торчащими из кармана, вызывали у меня полное неприятие, ибо было ясным, что он перевёл свои капиталы с Отчизны на Запад ПЕРЕД Войной. Я молча повернулся к нему спиной и направился было к Ведищеву, как меня настиг немец, молча присутствующий при нашем последнем разговоре.

Это был странного вида конопатый рыжий толстяк лет более тридцати, одетый в штатское, но имевший выправку отставного офицера. В руках он теребил нелепую в Париже трубку с длинным чубуком наподобие кермического голландского, или хохляцкого. Он нервно мял трубку, не куря.

- Отто Хорст Лемке, - протянул он мне широкую крепкую ладонь. Я представился в ответ подчёркнуто любезно.

- Вы мне чем-то импонируете, господин полковник, - произнёс он бодрым тоном на неплохом русском. - Хельмут фон Мольтке некогда заявил, что «война - это неотъемлемая часть порядка, установленного Господом» и я полностью его поддерживаю. Мне мила военная выправка и офицерская поступь. Ведь моими предками были ландскнехты времён Тридцатилетней войны. Мой род включал некоего пращура из солдат-разбойников больших дорог. Сам я служил в Танганьике в бравых подразделениях фон Леттов-Форбека. По-моему, крупнейшей ошибкой Вильгельма стала война с русскими вместо того, чтобы вместе с ними разгромить общего старейшего врага – наглых англичан – нацию пиратов.