Знамя на пустыре

«Клозери де Лила», куда я их привёл, считалось одним из лучших кафе в Париже, при том, что цены в нём тогда были низкие. Кто-то мне рассказал, что хорошее вино, пиво и аперитивы стоят там совсем недорого. В таком большом кафе можно было уединиться среди людей, не обращающих на тебя никакого внимания, поэтому я и выбрал его. После её выходки я всё же заставил себя посидеть вместе с ними хотя бы первую четверть часа. Мы расположились в укромном уголке и тут Евгения поразила меня в очередной раз, поправив мои слова, обращённые гарсону:

- Нет, не на троих. Нас будет десять человек.

- Вы шутите? – недоумённо переспросил я.

- Нисколько, Глеб Гордеевич, я пригласила ещё семерых, поскольку не имею свободного времени. Обсудить же нам следует многое. Надеюсь, что и Вы нас не покинете сейчас же.

Теперь я решил остаться просто из любопытства: кто же те – ещё семеро? Кафе всё больше заполнялось господами в клетчатых двойках и смокингах, в мягких шляпах, сменивших цилиндры и котелки, дамами в нарядах из ткани «электрик» и «металлик», покрытых «сюрреалистической» вышивкой, напоминающих рыбью чешую, отделанные бахромой и кружевами из канители, расшитые жемчугом и стразами, тогда как днём они предпочитали неброский спортивный стиль. Когда начали появляться приглашённые Бельской, я понял, что эта коварная особа прекрасно уловила неравнодушие к себе и тех, кто никак не проявил себя в тот вечер: среди них оказался и Александр Блудов. Смураго старался не встречаться со мной глазами и поспешил сесть подальше от меня. Капитан чувствовал себя марионеткой в её руках и от того неловкость передо мной. Присутствие здесь Растиньяка, Скотобойникова и даже пана Ковальского меня не удивило, но оказалось, что Евгения где-то обратила на себя внимание и Новгородцева, и, что самое удивительное – Кроуфорда – знакомые все лица…Восемь обречённо-охмурённых представителей слабого духом пола выглядели весьма нелепо, но и я ощущал себя в глупом положении. Бельская нисколько не смущалась всем этим, упиваясь своей властью над взрослыми мужчинами.

- Не смущайтесь, господа, сегодня я угощаю всех, - заявил Скотобойников, откидывая полы своего смокинга, и подзывая кучерявого гарсона. – Живу здесь уж немало лет и кой-чего в напитках смыслю. Жаль только, что нынче абсент под запретом. Но появились, заменяющие его, всякие цветастые настойки и некоторые - весьма крепки.

- Предпочитаю оплату в складчину, - недовольно вставил Смураго.

- Что посоветуете из аперитивов? – с нотками снисхождения спросил Сысоя Анри.

- А нам, русским, какая разница? Что аперитив, что дижестив, - рассмеялся Сысой. – Абы крепость была подобающая.

- Абы надраться, как свиньям, хотите сказать? – с невинным видом переспросил Кшиштоф.

- Не полячишке судить, - резанул Сысой, поправляя свой английский воротник.

- Пся крев! Быдло купеческое! – взревел шляхтич, потянувшись кулаками к промышленнику, но не слишком убедительно, ибо купчина тот был здоровенный.

- Кулачного боя не боюсь я. Знаком был немного, по молодости, - мрачно улыбнулся Сысой, поигрывая тростью с тяжёлым серебряным набалдашником. – Но не здесь же, и не в присутствии дамы. Потом и поговорю с тобой за быдло. Краковяк у меня запляшешь!

- Но позвольте, Сысой Евлампиевич, - нервной скороговоркой начал поручик Алябьев, - и мы, русские, кое-что в аперитивах смыслим. Они образуют некую иерархию. Так, аристократы в их мире - анисовые настойки, «Перно» и прочие. За ними следуют горькие наливки, особенно – чёрный «Мандарин-Юорасао», а также гренадин и мятная настойка.

- Браво! Браво, господин поручик! – развеселился де Растиньяк. – Вы можете своими знаниями утереть нос многим французам!

- Клошар, - прошипел поляк, покосившись на Алябьева. - Знаю я, каково Ваше прозвище среди своих, месьё Ажан221, - с ядовитой улыбкой бросил Кшиштоф Растиньяку, в бессильной злобе на всех.

Тот полностью проигнорировал замечание поляка.

- Бесподобно, Модест Всеславович! – поведя очами, пропела Евгения и юноша зарделся румянцем.

- Гарсон, - крикнул Скотобойников, - принеси-ка нам по анисовой каждому.

- Господа, - Евгения подняла свой бокал, - сегодня нам подобает определиться: работаем ли мы вместе и все ли присутствующие хотят восстановления былой Российской империи?

- Нам, русским, оно понятно хочется, но что здесь делает Польша, Франция и, особенно, исконно враждебная Англия? – рассмеялся Сысой.

- Пальцем ещё покажи! – разъярился Ковальский.

- Кшиштоф, если Вам не по душе наше общество, я Вас не удерживаю, - мило улыбнулась ему Бельская. – Во мне самой есть шляхетская кровь, но Вы мне почему-то не симпатичны. И дело даже не в том, что Вы не принадлежите к beau monde222…

- К чёрту! – взревел поляк, блеснул своим кабаньим взглядом полным ненависти и, опрокинув свой напиток на скатерть, вышел вон.

- Граф де Растиньяк – убеждённый роялист, а потому, Сысой Евлампиевич, замечание Ваше не совсем справедливо, - сказала Евгения. – Монархист и сэр Камерон.

- Ну уж, Женечка, прости меня, старого ворчуна, но звучат слова твои наивно: монархисты они для своей державы, но кто же из них хочет видеть Россию-матушку вновь сильной?

- Сысой Евлампиевич, я бы попросила Вас не судить за других.

- Но и среди русских попадаются такие, кто не желал бы возрождения своей Отчизны, - сурово заметил я, выразительно взглянув на Новгородцева и Блудова.

- Великобритания достаточно сильна, чтобы не страшиться Российской империи. Воду мутит лишь наш премьер, заигрывающий с левыми, - с чопорной непроницаемостью во взгляде вставил Кроуфорд по-русски. Камерон выделялся среди прочих, либо одетых в военную форму без знаков различий, либо в костюмы, своей демократичной фуражкой с кожаными перчатками, как у шофёра.

- Когда Франция, наконец, перестанет быть республикой, она будет готова содействовать реставрации монархии в России, - насуплено промолвил Анри.

- Господа, давайте приступим к делу! – с утомлённой миной воззвал Новгородцев, одетый в безупречный клетчатый костюм от Ланвена223.

- Вы знаете, Евгения, - заговорил Анри, наверное, в пику замечания Новгородцева, - в Париже есть замечательные места, гораздо занятнее этого. Взять тот же ресторан «Лила», который посещают члены Французской академии, преподаватели Сорбонны, но и фронтовики-инвалиды - коренные обитатели Латинского квартала. Но Вас бы я хотел пригласить в кафе «Купол» или «Ротонда», что в квартале Монпарнас. Там собирается богема. Но самое излюбленное место богемы - ресторан «Бык на крыше» с его неживым, гелиотроповым светом электрического шара.

- Стало быть, это местная «Бродячая собака», - усмехнулся Георгий Смураго.

- Именно там, на улице Буасси д’Англа, в закрытых кабинетах проходят эпохальные встречи людей искусства. Там бывал и Сергей Дягилев, и Пикассо, и Фернан Леже, и Антон Рубинштейн, который исполнял на рояле мазурки Шопена. Сам я не видел, но говорят и Марсель Пруст забрёл туда пару лет назад, - продолжал Анри.

- Всё это – вырождение, дешёвка, по сравнению с тем, что бывало в «Собаке». Теперь

Повсюду стандартные негры в смокингах, а в полутёмном зале - беснующаяся толпа, извивающаяся в новомодных чарльстонах. Смрад пота с духами и больше ни-че-го, - пожал плечами Георгий.

- Завезли к нам из Бразилии новые ритмы самбы и румбы. А танго больше не под запретом – сливайся с партнёршей в страстном порыве, сколько тебе угодно, - вальяжно разглагольствовал Вадим Новгородцев.- «Негритянское ревю» Джозефины Бейкер сводит парижан с ума: ведь её костюм состоит лишь из пары связок бананов в виде набедренной повязки. Видная мадемуазель…

- Кому «нам»? – переспросил я. – Не слышу я русского человека!

- Это кому как. Французы считают меня излишне русским, - рассмеялся Вадим. – Евгения, могу предложить кафе-ресторан у Дюпона. Кто не знает - вход с авеню Ваграм, расположен неподалёку от рю Дарю и зала Плейель. Veuve Clicquot224 лучше, чем где-либо! Есть у меня и карманный путеводитель «Гиды парижских наслаждений». Имея такую книжицу, можно постичь загадки ночного Парижа.

- Интересно, а чей это счёт, господин поручик? – не удержался я вставить ему шпильку.

- Знаю я, Женечка, ресторан – не чету всем этим. Одна беда – название запамятовал. Не силён в французском я, - подкупающе улыбнулся Сысой. – Как там кормят! От трюфелей может тошно стать. Икорка есть даже чёрная. А по всяким там улицам Лапп ходить я брезгую225, - бросив презрительный взгляд на графа, добавил он. - Замшевые штиблеты с накидкой из верблюжьей шерсти за версту чую226.

- Но ниспровержения табу и нарушения любых запретов - это так в духе времени! – сказала Евгения.

- Местный народ бесится от того, что после войны не хватает здоровых полноценных мужчин, - сказал Блудов. – По этой причине, в День святой Екатерины, которая была девой-мученицей, незамужние женщины, достигшие двадцати пяти лет, затевают теперь процессии. Самые лихие из мидинеток карабкаются по приставной лестнице к статуе святой Екатерины, чтобы возложить ей на голову венок. Церковь пытается организовать свою процессию, но каждый раз, проигрывает в числе участниц.

- Вы хотите сказать, что сходят с ума исключительно женщины, Александр Ильич? – улыбнулась Евгения. – Но будет нам сотрясать воздух. Знаете ли вы, что позавчера Эдуар Эррио, от имени Совета министров Франции, направил председателю ЦИК Калинину телеграмму, в которой говорится, что французское правительство готово «установить теперь же нормальные дипломатические отношения с правительством Союза путём взаимного обмена послами». Сведения из совершенно надёжного источника! Mauvais temps227… Французы предают нас… Кто-то уже призывал нас ближе к делу. Так вот, первым заданием нашей боевой организации станет террористический акт против советского представительства в столице Франции. Кто из вас готов рискнуть?

- Располагайте мною, о Евгения! – жалобно, срывающимся голосом, выкрикнул Модест Алябьев.

- С превеликим удовольствием, - зловеще усмехнулся Георгий Смураго.

- Готов исключительно ради Вас, но и со сознанием правоты дела! – воскликнул Анри.

- Позвольте, но это же несерьёзно. Мы же в цивилизованном обществе, - покачал головой Кроуфорд. – Если бы Вы предложили мне присоединиться к армии, идущей на красных, я бы присоединился…

- Как-то по-детски, Евгения Александровна, - улыбнулся Блудов.

- Право, не нахожу слов… Но это же несерьёзно, - развёл руками Вадим Новгородцев.

- Что ж, теперь, я вижу, кто предан делу и мне, - с грустью сказала Евгения.

Я почувствовал взгляды собрания на себе и высказался резко:

- Полностью разделяю мнение господина Кроуфорда. Полковник РОВСа не станет даже обсуждать всё это. За такие выходки нашу организацию выдворят из Франции и совершенно справедливо. Считайте, что я вас не слушал. С меня довольно!

- Что вам всем сказать, - с усмешкой начал Сысой, - не решение это, конечно. Но, если ты, Женечка, настаиваешь, могу подбросить деньжат и на такое дело. Самому мне не по годам уж с пистолетами бегать. А пока, позвольте мне оплатить наши напитки. Вижу, что полковник уже готов ретироваться.

- Не по годам и за Евгенией Александровной волочиться, - добавил Смураго, но промышленник сделал вид, что не расслышал.

- Ну уж нет! – заявил Растиньяк. – За себя плачу я сам!

- Ваша воля, граф, - с глумцой усмехнулся Сысой.

Он начал извлекать из всех карманов помятые голубые десяти-франковые, пёстрые – сотенные и даже - лилово-розовые тысячные. Скотобойников долго перекладывал купюры из одного кармана в другой, словно шикуя ими перед Евгенией, а лишь затем подозвал гарсона. Сильно раздражённый на всех, я демонстративно заплатил за одного себя, вышел из кафе первым и поспешил домой. Хотелось пройти пешком, чтобы немного успокоиться.

Спустя несколько дней сидели мы с женой и сыном в бистро за утренним кофе, как вдруг до моих, давно отрезанных, и плохо улавливающих направление звуков ушей, донеслись знакомые голоса. Я покосился за своё плечо и увидел Смураго с Бельской. Отсутствие ушных раковин позволяло мне даже лучше слышать то, что происходит за моей спиной. Я был в штатском и со спины не был узнан. Да и оба, словно юные влюблённые, были слишком поглощены друг другом. Подслушивание не самое приглядное занятие, но, в силу сложившихся обстоятельств, выбирать не приходилось. Я дал знак своим, чтобы они не разговаривали.

- Жорж, милый, - донеслось воркование Евгении, - одному идти на дело опасно. Надо бы вам вдвоём с Модестом.

- Не могу согласиться. Это не совсем так. Точнее – совсем не так: поручик сможет послужить лишь обузой. Хватило бы и одного Анри.

- Ну, Жорж! Как ты так можешь? Ведь я буду волноваться, что вас так мало в опасном предприятии!

- Иногда качество воинов бывает важнее количества. Очень даже часто.

Смураго удалился прочь стремительным шагом. Не успел я перекинуться со своими и словом, как к Евгении подсел Скотобойников.

- Егорке поставлена задача, как я вижу, - усмехнулся купец, - то-то меркурием понёсся.

- Да, Георгий – герой, не то что многие другие мои соратники, - тихо заметила Богданова-Бельская.

- А я тебе деньжат принёс подкинуть, Женечка, на делишки твои святые-ратные, - шутливым тоном продолжил Сысой.

Я понял, что пора спасать Смураго из розовых коготков этой роковой дамы и срочно написал ему письмо, в котором признался, каким образом услышал об их безумных планах. Добавил, что людей с репутацией вольных террористов РОВС в свои ряды не примет. Я бы пошёл поговорить с капитаном, поскольку знал его адрес, но был уверен и в том, что застать дома его будет очень непросто. Я сам занёс и оставил письмо под его дверью. В действенности своих доводов, учитывая великолепие её внешности, уверен я отнюдь не был. Такая красавица, а с головой у неё не совсем благополучно. К тому же, безумие её заразно для мужчин.

Через день я услышал, как мальчишка-разносщик газет кричит:

- Свежие новости! Русские вновь стреляют в русских! В перестрелке погиб граф де Растиньяк!

От чего-то подумалось: «Я опоздал, тянул, а надо было поговорить с этими взрослыми, на вид, потерявшими рассудок от юбки, людьми. Хорошо, что Алябева с собой не взяли…» В тот день ко мне в кабинет вошёл Смураго. Взгляд его блуждал:

- Я не оправдал Ваши надежды, Глеб Гордеевич, не судите строго. А так хотелось послужить в ваших рядах делу. Но теперь меня разыскивает полиция…

- Что Вы себе позволяете, капитан Смураго? – сурово спросил его я. – Выполняете любые прихоти взбалмошной особы, подставляя под пули товарищей?

- Да… Но всё так печально получилось из-за предательства, как я полагаю не без оснований, того самого полячишки, который ожидал нашей вылазки и их предупредил, чтобы отомстить за ущемление своего шляхецкого достоинства. Уничтожу мерзавца!

Капитан вынул из кармана почти белый никелированный револьвер, прокрутив ладонью барабан. Зависла тишина. Он продолжал вертеть в руках оружие. В какой-то момент ствол револьвера глянул ему прямо в правый глаз…

- Могу Вас понять: уж слишком сложно устоять пред её папоротниковыми очами холостому офицеру. Но Вы же взрослый человек, фронтовик, не как юнец Алябьев, - нарушил я молчание.

- Как Вы точно заметили: папоротниковые глаза! – ответил, с остановившимся взглядом, Смураго. – Но я не могу без неё! - высказав эту выспреннюю банальность, он смахнул со лба пот, несмотря на прохладу.

- А Вы вполне могли бы помочь Белому делу. Но теперь помогать надо Вам. Но и сам генерал Кутепов вряд ли сможет что-либо сделать для приостановки дела.

- Понимаю… Но я пришёл не просить о помощи, которой не достоин, а лишь принести извинения, что не смогу, в обозримом будущем, стать Вашим сотрудником.

- Единственно, что я Вам могу ещё предложить – поехать со мной за свой счёт в Парагвай к генералу Беляеву и остаться там, чтобы тренировать новое поколение белых воинов в полевых условиях. Обкатывать их в настоящих военных действиях. Ведь Вам не терпится пострелять? Не исключаю, что мой выезд будет затягиваться и тогда Вам следует ехать самому срочно. Будем надеяться, что Вас не задержат в порту. Если Вы опасаетесь, что этот поляк укажет им Ваш адрес, то можете пожить у меня. У нас имеется свободная комната. Если это действительно – поляк, а не этот verricktem Herr, то бишь - сумасшедший господин Лемке.

- Что Вы, помилуйте! Разве достойно мне подвергать Вашу семью подобным неприятностям! А насчёт Южной Америки - заманчиво, но сперва мне следует расквитаться с предателем… Но и не хотелось бы убивать ни в чём не повинных, в моих глазах, индейцев, ради других индейцев… Да и человек я глубоко городской. Не представляю себя среди дикарей…

- Нет там давно уж дикарей. Всех их обратили в католицизм иезуиты уж более столетия назад. Речь не о чистых индейцах в Вашем понимании. Поговорим об этом ближе к делу. А Вы уверены в предательстве? Следовало бы всё хорошо взвесить и не проливать напрасно крови. С билетом на пароход наша организация сможет, думаю, помочь. Возможно, потребуется новый документ… А пока повторяю, что не вижу риска в том, если Вы и укроетесь в моей квартире.

Капитан смутился окончательно, рассыпался в благодарностях и поспешил покинуть мой кабинет.

- Так, есть где временно укрыться, капитан? – спросил я его вдогонку.

- Пока отсижусь в парке де ля Мюэтт. Это - часть Булонского леса, - кивнул он. – После того, как розыск утихнет, зайду к Вам по поводу билета.

В последующие дни Смураго ушёл на дно, а я видел в магазине Евгению с её инженером в обществе японского посла и очень малоприятного сытого турка, держащего себя с султанскими амбициями. Вокруг них вертелся молодой человек чухонской внешности, который очень напоминал мне преступника Вишневского, с которым мне пришлось основательно повозиться до Германской войны. Но, по возрасту, он годился в сыновья того маньяка. Меня они не заметили и, некоторое время, я следовал за ними по улице, пока они не сели в таксомотор. Всё это наводило на те же грустные мысли: а что, если сверхоружие инженера существует? Но РОВС всё равно не имеет денег на покупку, а этому профессору, похоже, всё равно на кого работать. Неужели, и Бельской безразлично получат ли оружие исконные враги наши - турки и японцы? Может быть, и для этой особы существует лишь златой телец? Если учитывать наличие в ней польской крови, отнюдь не располагающей к нашему имперскому патриотизму, то – неудивительно. Вспомнились её слова, в нашей совместной беседе с инженером: «Это оружие должно спасти Россию. Для этого нам придётся вооружить им страны Антанты» - высказала Бельская весьма рискованное мнение. «Сверхоружие в руках двух враждующих стран не имеет смысла: они уничтожат весь мир. Таким образом, смысл войн утрачивается. Ради этого я и создаю подобный смертоносный ужас. Не хочу выдавать секрет ни единому правительству. А оправдание власть всегда найдёт: Fiat justitia – pereat mundus! Да свершится правосудие, хотя и погибнет мир!» - заявил неожиданно профессор. Мне стало уже тогда странным подобное высказывание, хотя он, вроде бы, готов был принять деньги от РОВС. Или именно от РОВС, которое не есть правительство? Тем не менее я сказал им: «Думаю, что в вашей наивности заключается чудовищная и недопустимая ошибка, ибо всегда найдутся экстремистские силы, которые всё же решат опробовать Ваше изобретение на деле. Но учтите, что Антанта не станет от души помогать России встать на ноги. Не для того она её стремилась разрушить».

Уже полгода, как я написал представителям РОВС в Харбине письмо с просьбой разыскать своих братьев Аркадия и Бориса, если они в городе. Наконец, пришёл ответ от брата Бориса. Оказалось, что это было уже второе его письмо. Первое пропало. Благодаря любезности наших сотрудников, Борис был найден! Он обрисовал мне своё шаткое положение в Харбине, усиливающийся натиск китайцев во всех сферах жизни и возможную необходимость выезда в Шанхай. На Европу он бы не нашёл денег. Но, что самое важное, он знал о судьбе брата Аркадия, правда через посредника. Аркадий был тяжело ранен и остался где-то в глуши на Уссури. Он женился и только что обзавёлся первенцем. То была последняя, свежая новость от Аркадия. Узнав об этом, я решил сначала попробовать поехать в Харбин, а оттуда уже к Беляеву в Парагвай. Но мои попытки отпроситься у Кутепова в Харбин, где служба пришлось бы мне больше по душе, разбивались о стену непонимания. Все мои объяснения, что террор не для меня, не воспринимались генералом. Наконец, я заявил, что хотел бы поехать на связь с Беляевым в Южной Америке, ибо вижу в этом будущее для поддержания боевого духа наших войск. Сказал, что уже давно стал изучать испанский, как только генерал упомянул о такой возможности. Тогда Александр Павлович был сломлен и, скрипя сердце, согласился отпустить меня в долгую поездку на Южно-Американский континент без определённых сроков возвращения. О том, что мои успехи в испанском несравненно слабее, чем у, способной к языкам, жены, а также, чем у сына, запоминающего в день в десять раз больше слов, в силу своей молодости, я умолчал… Что говорить: приобретая кусок мыла «muguet», Ф свободно перевела это название, как «ландыш», несмотря на то, что она начала изучать французский уже взрослой. В немецком же она разбиралась свободно с молоду. Мне пытались привить этот язык ещё в гимназии, но едва его помню. Английский жены примерно на одном уровне с моим. В испанском она, конечно же, заметно обгоняла меня. Оставалось доделать кое-какие служебные дела и приобретать билеты. Смураго так и не появлялся, но Ксаверий Старгородский, услышав от меня о моём отъезде, сказал, что и он тоже хочет в Южную Америку. Возражать было неуместно – на то воля Ксаверия Павловича, а он – человек свободный. Очень скоро я косвенно услышал и о Смураго: в эмигрантской газете228 промелькнула заметка об убийстве польского коммерсанта Ковальского…

Неожиданно ко мне заглянула Евгения и пригласила меня, а если угодно и с семьёй, в салон госпожи Гиппиус. Невольно вспомнились салонные вечера в Петербурге у Третнёвой! Бельская, с загадочной улыбкой, уверяла, что там встречаются некоторые небезынтересные для РОВС лица.

- Но Вы уже, наверное, поняли, что у РОВС нет средств на покупку изобретения господина Глаголева, - ответил я.

- Увы… Мне бы хотелось, чтобы этим овладели сотрудники барона Врангеля…

- Но этот профессор – вовсе не отличается патриотизмом. По-моему, ему безразлично кто завладеет оружием. Главное, чтобы его заоблачная цена была уплачена на его счёт.

- Это не совсем так. Просто мы с ним ищем иные возможности спасти Россию…

- То есть, перебросить её из лап большевиков в колониальную эксплуатацию ведущих держав? Ведь именно этим и чревато овладение таким оружием той же Британии, веками стремящейся к мировому господству.

- Поэтому и надо бы дать такое оружие сразу нескольким государствам, но не экстремистским, как Триэсерия, Германия, или Япония. Всё упирается в расхождение мнений: профессор намерен отдать его в руки группы, партии, тайной организации, но не официального правительства. Я же убеждаю его в обратном.

- По-моему, он просто хочет найти себе сообщников, чтобы с ними завладеть миром. Поэтому он прощупывал и Лемке, и Растиньяка, о смерти которого мне было прискорбно слышать... Если это оружие не блеф, то профессор непременно остановится на группе авантюристов, - сказал я уверенным тоном и лицо её побледнело. Не исключаю, что такого она от Глаголева не ожидала.

- Вы знаете, Глеб Гордеевич, - вдруг бодрым тоном, стараясь скрыть смущение, перевела тему Евгения, - мои стихотворения начали публиковать во многих эмигрантских журналах, несмотря на очевидную незрелость стихов. Ведь я сознаю, что это лишь слабые потуги на декадентские изощрения и символизм.

- Но Вы же способны очаровывать всех издателей подряд, - улыбнулся я. – Не удивлюсь, если Ваши стихи на русском станут печатать во французских журналах.

- Так, Вы придёте к Зинаиде Гиппиус? Иной раз полезно и поразвлечься?

- Мне и не до развлечений, но, с другой стороны, любопытно, чем наша богема занимается в нынешних салонах? Неужели не повзрослела после развала державы? Хочется думать, что былой либерализм и у них повыветрился, - ответил я неопределённо.

Но в воскресенье я оказался у Мережковских на 11-бис, рю Колонель Боннэ в фешенебельном районе Пасси. Несколько удивило, что обстановка в квартире столичных литераторов не отличается особым вкусом. Впрочем, это могло быть объяснимым в эмигрантских условиях: мало кто из нас имеет достаточно средств. Количество книг в доме меня впечатлило и вызывало зависть, потерявшего почти все книги, которые остались в Москве. Что с ними там сейчас? Не отобраны ли у моей сестры Евпраксии в коммунистическую библиотеку, а часть – просто выброшены, как не соответствующие их идеологии? Мысль эта довольно мучительна… Дмитрий Мережковский производил странное впечатление очень малым своим ростом, худобой и сутулостью, порою заставляющей думать, что у него горб. На его маленьких ногах красовались ночные туфли с помпонами. Лицо уже пожилого человека, но глаза поражали живостью. Казалось, что из этих лучезарных глаз, зрима светлая душа. Во всяком случае, в это хотелось верить. Я припозднился и понял, что Мережковский продолжает свою странную речь о династических тонкостях Древнего Египта. Говорил он виртуозно, и каждое его слово уносилось неким плавным потоком в духовно-эпистолярные сферы, если таковые существуют в каком-либо зазеркалье. Неспроста знакомые прозвали его «полководцем цитат». Всем заметно, что худощавая особа «мадам Мережковская» - Зинаида Гиппиус очень близорука, но её манера лорнетировать каждого нового посетителя с поразительной бесцеремонностью, думаю, раздражает любого. Под её лорнетом ощущаешь себя амёбой под микроскопом229. Во всяком случае, под её лорнетом невольно вспоминались её же строки: «Я такая добрая, добрая, как ласковая кобра я». Пришли на ум и рассказы в петербургском салоне Третнёвой о том, что некогда Гиппиус воскликнула: «Как скучно! Подают всё одно и то же. Опять телятина! Надоело. Вот подали бы хоть раз жаренного младенца!»