Знамя на пустыре

- Ваша осведомлённость порою поражает, - сыронизировал я.

- Что же, Вы можете смеяться, но придёт время и Вы пожалеете об этом, если Вы любите былую Россию. На этом мы вынуждены распрощаться с Вами.

«Времена роковых женщин-вершительниц мужских судеб, казалось бы, уже прошли. Затянулись немного от фэн-де-сиекл до самой Германской. Но после войны всё стало иным. И женщины тоже – остались одни лишь прагматики среди них. Не романтичны они более», - подумал я. Но образ Евгении оказался въедливее, чем я надеялся. В ту ночь меня одолевали во сне толпы мясистых, несовременных, женщин рубенсовского размаха. То появлялась пышнотелая безволосая медведица с нежной кожей почти, как у Евгении Бельской. Искушения святого Антония продолжились и в ночи, хотя образы привидевшихся жён, вовсе не совпадали со стройной Евгенией. Проснувшись, был зол сам на себя. Ведь я этой Бельской в отцы гожусь! Просто выдержки не хватает!

Приятным исключением стали уцелевшие и вернувшиеся Семилетов и Бешметов. Редко кому везло и удавалось уцелеть, побывав ТАМ. Но отец и сын Протасовы и Хорошилов сгинули в застенках ГПУ, в чём я ощущаю и свою вину. «Вернулась группа Семилетова – и слава Богу, - думал я. – А то, что они не добились ничего по существу – не суть. Завели несколько знакомств с недовольными режимом, не более. Погибни юный Селька Бешметов там – не простил бы себе. Пал и славный капитан Балмасов. Опытных людей в запасе у нас не оставалось. Приносит ли гибель лучших из нас пользу делу освобождения России? Не лучше ли направить усилия РОВС на сохранение юнкерских и кадетских училищ? Наконец, на поддержку каждого беженца из России? Иной раз можно брать пример и с совсем неожиданной стороны. Как то – с богатой американки Дороти Педжет, купившей дворец под Парижем и превратившей его в дом для престарелых беженцев…» Заглянули ко мне на другой день капитан Семилетов и казак Бешметов. Они доложили о своих успехах в налаживании контактов с военными, недовольными существующим положением вещей. Действительно удачных связей с полезными нам людьми в Красной армии установить им не удалось. Называли они всё больше нижних чинов, которые не могли повлиять на успех нашего дела. Да и как добраться до чинов высоких? Всё у большевиков схвачено и находится под строжайшим контролем. Вдруг, когда они уже готовы были уйти, Бешметов проговорился о малозначимом контакте с некоей Татьяной – совсем молодой девушкой, которая горит желанием помогать нам, но никаких перспектив от связи с таким человеком они, мол, не видят. Оба они даже упоминать о ней не хотели, да и что взять с девушки-отроковицы?

- Она жила в доме одного священника, к которому нам посоветовали обратиться для ночлега в укромном месте под Москвой, - стал вспоминать Иван Семилетов. – Сидели мы за чаем с добрым батюшкой, как вдруг появилась эта девушка – красавица писаная и выглядит чуть старше своих лет. Во взгляде её затаённая скорбь. Сказала сокровенным голосом таким, мол, мать её – казачка, отец – офицер Добровольческой армии. Мать и брата, на её глазах, убили красные и она жаждет мщения. Страшно, Глеб Гордеич, такое слышать в устах тринадцатилетней! Истинную фамилию свою, похоже, называть не хочет, использует фиктивную, но отчество её – Петровна. Почему-то мы тогда о Вашем брате Дмитрии подумали, о его отрывистых рассказах про брата Петра… Глаза у девочки чем-то Ваши, охотинские, напоминают: серые и строгие какие-то… особые…

- Очень может быть, Иван Иванович, - задумался я, - женою брата Петра была донская казачка. Таней его дочь звали. И должно быть ей лет двенадцать -тринадцать…

- Отец сумел найти её, как батюшка потом поведал нам. От голода её спас и повёз на север, на Белозерщину, где в монастыре каком-то тётя её была. Сам отец её постриг в Кирилло-Белозерском принял, но дочь отказалась идти в послушницы и бежала на юг, сгорая от жажды мщения. Калечит души юные война проклятая, - продолжал капитан.

- В Горицком Воскресенском тётя её? – воскликнул я взволнованно. – Если так, то она уж точно дочь брата моего! Там инокиней сестра моя Варвара уж давно…

- Название обители из головы вылетело как-то, не взыщите, - ответил Семилетов.

- Жуткая весть, но и благая. Убиты богохульниками жена брата и сын, но жив остался брат и дочь его. Вы воистину мои добрые ангелы, - только и мог промолвить я».

Потом они рассказали мне свой последний и забавный опыт с поиском заработка. Оба явились к французу-работодателю по объявлению о том, что требуются оклейщики обоев. Француз недоверчиво присматривался к ним, но Бешметов бойко заявил, что они имели немалый опыт в России. При этом он едва получил пару уроков французского от одной доброжелательницы. Им поверили и вручили стол, рулоны с обоями и клей. Семилетов был уверен, что стол дан им для того, чтобы на нём обедать и стали мазать обои клеем на полу. Вошедший представитель фирмы был несколько удивлён тем, что стол стоит в стороне без дела. Но они уверенно заявили, что так клеят в России и француз удалился. После этого оба благоразумно решили купить вина итальянским обойщикам, которые клеили по соседству, чтобы те немного научили их».

Incarvillea Younghusbandii163, или в пароксизме Большой Игры

Я утверждаю, что мы - лучшая нация в мире, и чем большую часть мира мы заселим, тем лучше будет для человечества… Мы, люди практичные, должны завершить то, что пытались сделать Александр, Камбиз и Наполеон. Иными словами, надо объединить весь мир под одним господством. Не удалось это македонцам, персам, французам. Сделаем мы – британцы.

С. Родс – южно-африканский алмазный и золотой магнат, проводник британской имперской политики

«На другой день вновь не обошлось без посетителей. Конногвардейский капитан Смураго и капитан королевских драгун Кроуфорд-Эшбрук почему-то пришли вместе. При явной антипатии Георгия Смураго к британцам это казалось несколько странным. Оба они были в штатском и имели вид заговорщиков.

- Рад вас видеть, господа, - приветствовал я их, от чего-то, по-английски, хотя знал, что Кроуфорд владеет русским лучше, чем я языком Шекспира. – Присаживайтесь.

- Собственно говоря, Глеб Гордеевич, мы здесь каждый по своему делу, а пришли вместе совершенно случайно, встретившись по пути, - перешёл на русский Смураго, поправляя ветхий, давно облюбованный молью, пуловер.

- Я вас слушаю. Кто начнёт первым – решать вам самим.

- Полагаю, что мне остаётся сказать лишь пару слов, а господину Кроуфорду есть, что рассказать, - продолжил Смураго. – Поэтому разрешите начать мне.

- Не возражаю, - улыбнулся англичанин.

- На фронте я был знаком с госпожой Захарченко. Недавно я её встретил на улице Гобелен чисто случайно, - начал Смураго. - Мы разговорились, ведь такое не часто случается – встретить фронтовых знакомых, зашли в кафе «Глобус». За кофе я узнал, что Мария Владиславовна сотрудничает с Кутеповской организацией. Она не собиралась говорить больше дозволенного, не беспокойтесь. Несмотря на то, что мне она полностью доверяет. Но я говорю всё это к тому, что мне очень хотелось бы быть заброшенным в Россию вместе с ней, если только организация посылает туда женщин.

В его словах прозвучало даже нечто задушевное, что никак не вязалось с образом Смураго.

- Мы очень хотели бы использовать Вас, Георгий Александрович. Ваше мужество достаточно известно и Мария Владиславовна может дать лишнее подтверждение тому. Но есть одна деталь, из-за которой я бы не стал Вас отправлять в Совдепию. Извините за откровенность, но виной тому Ваш облик типичного царского офицера. Такой как Вы и без задания, со всеми подлинными советскими документами долго по улицам не проходит – арестуют за один бравый гусарский вид. Но мы же часть РОВСа, армии. Нам необходимы офицеры для будущих дел. Так, присоединяйтесь к РОВС!

- Признаться, Вы меня полностью обескуражили, - Смураго вздохнул. – Мне надо подумать. Хотелось бы действовать, а не ждать неизвестности. К сожалению, я не совсем уверен в том, что нам удастся восстановить мощь Белой армии настолько, чтобы можно было пойти в крестовый поход на узурпаторов. На помощь бывших союзников рассчитывать, как видно, не приходится…

- Именно поэтому, я ощущаю некую вину своего правительства перед Россией, - печально проговорил Кроуфорд.

- Думаю, что нас обоих радует слышать это из уст британского офицера, - заметил я доброжелательным тоном.

- Есть во мне и кровь шотландцев, которые примешались в род наш полстолетия назад по линии моей матери. Возможно, этим определяется моя критичность в отношении сомнительной политики Лондона. Шотландцев же, с их национальной гордостью, отвагой и суровостью горцев, не могу не уважать, пусть даже они и лишены воображения, - продолжил Камерон. – Бывают, правда, исключения: шотландец тот был потомком захудалого дворянского рода, давшего свою ветвь в Америку, где вскоре родился довольно известный прерафаэлит Джеймс Эббот Мак-Нилл Уистлер. Мои аристократичные родственники по отцу, те самые Эшбруки, и знать не хотят какого-то янки, пусть даже он - небезызвестный художник. Древом не вышел. Отец однажды отозвался о художнике, как о каком-то лондонском кокни - простолюдине… Но один из прямых предков отца составил состояние и улучшил свой дворянский статус после откровенных ограблений индуистских храмов, которые он с упоением описал в своих дневниках. Тем не менее, это – представители известного рода, которыми подобает гордится, в отличие от худородного живописца с репутацией вольнодумца, высокомерного и эгоистичного эксцентрика, невежи в вопросах политики. К тому же, ставшего американцем. Уистлер учился в России164 в Императорской академии художеств, долгие годы вёл богемную жизнь в Париже, но большую часть жизни провёл в Англии. Известный острослов, мой родственник-художник тягался в остроумии с Оскаром Уальдом. Однажды молодой Уайльд на обеде у Уистлера, услышав какое-то блестящее замечание хозяина, громко сказал: «Хотел бы я это сказать», на что Уистлер ответил: «Вы скажете, Оскар, Вы скажете!» И в самом деле: Уайльд не раз повторял множество острот, произнесённых моим дальним родственником. Позже Уистлер выступил против Уайльда с его эстетическим движением. А когда Уайльда публично обвинили в однополой любви, Уистлер открыто насмехался над ним, - Кроуфорд резко замолчал и мне пришлось поддержать беседу:

- Вы бывали в Тибете. Мне и, наверное, Георгию Александровичу, хотелось бы услышать о Френсисе Янгхасбенде из первых уст.

- Да… конечно, - вертя задиристо торчащий ус, вставил Смураго.

- Помня своё обещание поделиться с Вами своими переживаниями в Тибете, я и сижу здесь, - ответил Камерон. - Моё разочарование в нашей политике началось давно. Именно тогда, в 1904 году, оно зародилось. Да, я по-прежнему – патриот и британский империалист, но, увы, со многими оговорками. Коварство наших политиков и алчность генералов- ястребов погубили величие беспредельной Империи. Скоро она, непременно, рухнет.

- По-моему, политики Вашей империи слишком увёртливы, чтобы допустить полный развал, - предположил я. - Кстати, странная фамилия «Янгхасбенд», не находите?

- Дело в том, что их фамилия происходит от имени «Осбэн» - вариант «Освальда». Когда-то Осбэн-сын именовался Молодым, Младшим – янг-Осбэн. Их род был весьма почтенным в Нортумберленде. В пятнадцатом веке известен был шериф Ньюкасла с таким именем, - объяснил Камерон.

- События 1904 года в Тибете – предвестники крушения, как мне тогда показалось. Вы, наверное, знаете многое о военной экспедиции Янгхасбенда, но я лишь обрисую то, что видел глазами юного субальтерна, не более. Многое я и не мог предположить, ведь начальство со мной, почти что солдатом, не делилось своим пониманием ситуации. Само слово Тибет пришло в европейские языки от арабского – Туббат. Раньше китайцы называли эти земли «Ту-бат», что вероятно, означает: «ту» – высокий, а «Бат», или «Бод» некогда звали сами тибетцы свою страну. Не исключено, что это слово произошло от их старой шаманистской религии бон, поскольку буддизм начал утверждаться в Тибете лишь с седьмого века165. Зовут тибетцы свой край иногда и «Ганджонг» - «страна снегов». Население там разрежено, как и воздух – до трёх человек на одну квадратную милю. Обитают пастухи в хижинах из ячьей шерсти. Стада свои охраняют гигантскими мастиффами высотой якобы с осла. Честно говоря, пса размером с осла я ни разу там не приметил, но лишь очень массивных собак с обликом медведя и гривой льва. Слышал, что на обширном далёком северном плато Чанг Танг не живёт никто. Условия там невыносимые даже для стойких тибетцев. Говорят, что тибетцы испытывают боль значительно позже, чем прочие народы, при одинаковой силе воздействия болевого фактора. Бедность среднего тибетца велика, а нравы этой страны оставляют желать лучшего. За мелкое воровство из храма, или из жилища высших чиновников, людей ослепляют. Сурово обходятся они, на европейский взгляд, и со своими покойниками, которые должны быть разрезаны на куски и отданы на съедение птицам. Но недовольство своей судьбой, характерная для христианских стран, неизвестна в Тибете. А смерть – воспринимается естественно и обыденно, чтобы не жить в постоянном страхе. Признанным тибетскими медиками снадобьем, веками являются дорогостоящие таблетки из экскрементов далай и панчен лам.

- Что ж, губа – не дура, - ненавязчиво заметил Смураго. – Надо бы и Римскому Папе так подзаработать.

- Один из шести юношей-тибетцев отдаётся в монастырь на всю жизнь, прочие становятся послушниками лишь на короткий строк. Таким образом, имеется некий избыток невостребованных невест, усиленный, к тому же, древней традицией полиандрии, когда женщина имеет несколько мужей. Чаще это - два брата, которых она выбирает среди своих соседей и верховодит в семье. Мужчины объединяют свои усилия, чтобы прокормить такую жену. У англичан говорят, что сварливая жена подобна крыше, с которой постоянно стекает вода… Зато, система эта исключает проституцию. Домов терпимости в Тибете не замечал. Но, ближе к делу. Слухи о том, что скоро готовится русское вторжение в Тибет, а оттуда и в Британскую Индию, множились уже лет сорок до нашей военной экспедиции. Правительство нагнетало паранойю неизбежного нападения русских, дошедших уже до Памира. Это несколько напоминало старые упорные, но не подтвердившиеся слухи о том, что запретный Тибет полон золота. Всё началось с самого Геродота, описавшего к северу от Индии, неких огромных муравьёв, которые, вместе с песком, извлекают из своих нор массу золота. В середине прошлого века в Европе пророчили Тибет очередным Эльдорадо, наивно ссылаясь на множество позолоченных ступ и крыш. После того, как в начале века стало известно об агенте Доржиеве в Лхасе, который был приближен к Далай ламе, страх того, что русские готовы послать войска в Тибет стал непомерно велик. Утверждалось, что русские уже поставляют тибетцам оружие и скоро начнут строить железную дорогу в Лхасу.

- Между прочим, мне достоверно известно, - вставил я, - что бурятский ламаист Агван Доржиев совершает в конце прошлого века паломничество в Тибет и остаётся послушником в одном из монастырей. Способного молодого человека замечает и приближает Тубтен Гьяцо - Далай-лама XIII. Агван становится одним из самых видных советников правителя Тибета. Брабунская мистическая академия присвоила тридцати трёхлетнему Агвану титул Цанид-Хамбо-лама. С этого момента его обязанностью становились упражнения по богословию с Далай-ламой. В российском Генеральном штабе тогда вынашивается проект присоединения к России «монголо-тибетско-китайского Востока». Александр III одобрил этот проект и субсидировал его. В Лхасу отправляют, под видом паломников, нескольких агентов-бурятов, в числе которых был известный Цыбиков. Они встречают там своего земляка. Им удаётся убедить Доржиева, а тому - Далай-ламу, в необходимости искать дружбы и покровительства России, державы, которая сможет защитить тибетцев от англичан. Агван умудряется создать партию прорусски настроенных тибетских аристократов при дворе Далай-ламы. В 1898 году Доржиев даже появляется в Петербургe в качестве неофициального представителя Далай-ламы. Его принимает сам Император. Доржиев заводит полезные знакомства, в том числе с художником Николаем Рерихом, который всячески поддерживает Агвана. Вскоре монах возвращается в Лхасу с многочисленными дарами от русского Императорского двора. Он убеждает Далай-ламу в необходимости сделать ставку на Россию. Давний союзник Тибета, Китай, более не представляет политической силы. Агван же видел свою задачу не только в военной протекции русских, но и в распространении тибетской религиозной мысли в русской среде. Доржиев ездил ещё два раза в Петербург с делегацией монахов, передал Государю подлинные одежды Будды и священную мандалу. Агван заявил, что буддисты России и Азии почитают Царя как Чакравартина, то есть Царя Мира, да и сам Николай Второй уже планировал создание Великой буддийской конфедерации от Бурятии до дружественного Сиама166. Но никогда Россия не готовила вооружённого вторжения в Тибет и не планировала массовой поставки оружия тибетцам!

- Лорд Керзон неспроста выбрал Янгхасбенда – прекрасно подготовленного физически167, знатока топографии, славного первопроходца азиатских пустых земель, который уже в 1889 году, в свои двадцать семь лет, стал на хорошем счету в войсках. Будущий вице-король Индии некоторое время дружил с сэром Френсисом. Янгхасбенд проделал более тысячи миль вдоль северной границы Китая, пытался проникнуть в Лхасу под видом турецкого купца, разведал перевал с севера на каракорумский ледник Балторо – самый труднопроходимый горный участок168. Только через три года лучший в Англии альпинист, Мартин Конвэй, основываясь на андийском высотном опыте Уимпера, начал собирать экспедицию на Каракорум. Был сэр Френсис и на Памире, где его чуть не пленили русские, - продолжил Кроуфорд. – Его авторитет в Королевском Географическом обществе так возрос, что позже он был приглашён в гости к знаменитому Стэнли. Одним словом, никому бы не пришло в голову одарить Янгхасбенда белым пером. А во времена последней войны он был уж слишком давно оперившимся и не был бы взят на фронт по возрасту169.

- Насколько мне известно, - заметил я, - русские его не пытались брать в плен, из которого он якобы ускользнул. Русские офицеры лишь пригласили его к себе в лагерь, хорошо накормили и взяли слово офицера больше на Памире не появляться. А Королевское Географическое – известное обиталище политических ястребов.

- Наверное, так оно и было. Не знаю. В Обществе сэр Френсис делал, в самом деле, доклады о том, что Англии необходимо неумолимо двигаться вперёд в Азии, иначе русские опередят её, - уклончиво отозвался Кроуфорд. – Керзон решается отправить майора Янгхасбенда с военной экспедицией с целью надавить на властителей Тибета. Вице-король был сторонником военного вторжения в Тибет перед лицом угрозы российского влияния в Тибете в то время, как лорд Артур Джеймс Балфур, сидя в Лондоне, настаивал на задержке экспедиции. Официально целью миссии объявлено улаживание споров о сиккимо-тибетской границе. Пекин, как номинальный правитель Тибета, и Санкт-Петербург были официально уведомлены относительно британской миссии. Россия протестовала... Перед началом экспедиции, которую точнее назвать военным вторжением, Френсис Янгхасбенд был произведён в полковники. Долго стояла наша экспедиция на границе Тибета, поскольку переговоры с упрямыми ламами ни к чему не приводили: нам не давали добро на визит в Лхасу. Я должен был торчать в лагере на перевале, а сэр Френсис не раз возвращался в Дарджилинг, проводя время в отеле Роквилл. С декабря 1903 года было дано добро на вторжение в Тибет и по тропам, среди пиявочных лесов Сиккима. И потянулись в холодные пустыни Тибета более тысячи гуркхов, сикхов и солдат-англичан с двумя пулемётами Максима, четырьмя орудиями под началом бригадного генерала Макдональда, сопровождающие миссию Янгхасбенда, полковника, который был в этой ситуации значимее, чем генерал Макдональд170. Впервые были взяты с собой, в ходе кампании, корреспонденты газет. За ними шествовали порядка десяти тысяч носильщиков-кули, несущих пресловутые шестьдесят семь рубашек Янгхасбенда и прочий скарб171, семь тысяч мулов, четыре тысячи яков и всего лишь четыре верблюда (но в те годы, по мнению самого Керзона, британский путешественник не мог позволить себе оставаться без смены сорочек и костюмов…) Последней следовала группа, прокладывающая телеграфную связь.

- Помнится, я читал сведения о том, что среди гужевых животных были и зебрулы – помеси мулов с зеброй – некий генетический эксперимент британцев и, что имелось нескольких тысяч верблюдов и волов, - вспомнил я.

- Не уверен. Давно было дело, а данные, в письменном виде, мне, как субальтерну, естественно, не предоставлялись. Но верблюдов было совсем мало – это точно. В Гьятсе англо-индийский отряд был усилен прибывшими частями до двух саперных рот, двух горных батарей и роты конной пехоты, всего - 4600 человек, при двенадцати орудиях. Но полковнику было строго приказано не заходить дальше Гьятсе, что на полпути до Лхасы. Посылалась миссия для переговоров и за год до экспедиции, но тибетцы не позволили ей продвинуться дальше пограничной крепости в Гьятсе. До сих пор тибетцы уклонялись от переговоров с англичанами. Янгхасбенд же, надеялся всё решить в самой Лхасе: сесть за стол переговоров непременно в их столице. Перевал Джелап172 – ворота в Тибет оказалось не так-то просто пройти с тяжёлой поклажей. Немало вьючных животных падало и разбивалось. Перевал был столь высоким, что тибетцы не считали нужным охранять подступы к нему. В долине под Пхари их встретили тибетский генерал и китайский чиновник, которые потребовали немедленного возвращения английского отряда назад через перевал. В стороне стояли высокопоставленные ламы из Лхасы, бросавшие на нас гневные взгляды. Полковник позже всегда был уверен в том, что именно они подстрекали народ к сопротивлению нашему отряду, они возбуждали ненависть к нам. Дело усложнялось, но Рождество мы, офицеры, отмечали с индейкой и сливовым пудингом, доставленными специальным курьером из Дарджилинга. Правда, шампанское, взятое с самого начала с собой, замёрзло и, после оттаивания, стало малопригодным. Затем мы пошли до городка Туна, лежащего ещё почти на тысячу футов выше. Но для этого нам предстояло пройти перевал Танг Ла, который лишь на триста футов ниже Монблана. На перевале стоял лютый мороз, и ружейная смазка замерзала. Приходилось разбирать винтовки и прятать их детали в спальные мешки, отогревая ночью их теплом своего тела. В Туне оказалось ненамного теплее. Поскольку вода, на такой высоте, закипает при более низкой температуре, нам было приказано кипятить воду очень долго до полной дезинфекции. Неожиданных трудностей от холода хватало. Ссоры Янгхасбенда с Макдональдом не прекращались. Полковник требовал двигаться вперёд, а генерал настаивал на возвращении в пригодную для нормальной зимовки долину. Наконец, Макдональд вернулся назад через Танг Ла с основным грузом, а Янгхасбенд остался в долине Туны с Норфолкской пулемётной бригадой, гуркхской и сикхской пехотой. После этого случая, за генералом закрепилось презрительное прозвище Вернувшийся Мак. Но, по сути, в этом проявилось легкомысленная бравада Янгхасбенда, которая ставила его отряд под угрозу нападения превосходящих сил противника. Кроме того, затянули такие сильные ветра, что мы не могли разжечь огонь, не имея четырёх стен, кроме палаток. Из-за этого наши сипаи сидели трое суток голодными, а офицеры довольствовались мороженными консервами с виски. В гуркхском отряде имели место десятки случаев снежной слепоты, а в других – обморожения конечностей. Больше всех страдали кули из знойной Индии. Впервые среди офицеров начались разговоры, что покорение всего Тибета русскими, а тем паче прокладка железной дороги - чистой воды утопия. Они-то были справедливы, в отличие от вымыслов командования. Говорили о том, что высоты перевалов и мороз не позволят им этого сделать, ведь ближайшая отсюда область явного внешнего влияния России лежит в тысячи миль на север. Янгхасбенд же, до сих пор на это заявлял, что казаки смогут то, чего не выдержим мы. Тибетцы, заходившие к нам в лагерь, напоминали о том, что нам пора убираться на юг – в Сикким, мол, тогда они станут вести переговоры с нами. Переводчиком с нашей стороны был молодой офицер О’Коннор. Полковник запросил Калькутту о действиях в сложившейся обстановке. В разгар зимы успех нашей экспедиции грозил провалом. Постепенно Янгхасбенд тоже затосковал без своей семьи, ждущей его в Дарджилинге. В январе 1904 года навстречу вражеским частям тибетцы направили своих посланников из великих монастырей Ганден, Дрепунг и Сера вместе с доб доб - монахами-воинами под руководством Ладинга.

В конце марта вернулся Макдональд со своими войсками. Мы продвинулись все вместе до деревни Гуру, лежащей в десяти милях дальше по долине. Там мы заметили около пятисот тибетских лам и доб доб. Генерал был готов ударить из орудий, но полковник настаивал на бескровном решении вопроса. Янгхасбенд с эскортом в тридцать человек поехал им навстречу. Было оговорено, что, если они не убедят тибетцев отойти с миром, генерал ударит по тибетцам. Приказано было первыми столкновение не начинать173. Но через оговорённые пятнадцать минут тибетцы продолжали лежать с оружием в руках за стеной укрепления-сангара. Как выяснилось, тибетцам было внушено, что амулеты защитят их от пуль. Залп британцев превосходил тибетский по убойной мощи раз в сто174. Первый залп был направлен поверх голов, засевших в укреплении. Тибетцы отвечали прицельной стрельбой и первыми ранили наших солдат. Мы стали стрелять на поражение. Почти семьсот тибетских солдат и монахов осталось лежать убитыми и умирающими. Ни у кого из них не было русского оружия и, более того, оружия современного, кроме фитильных и кремнёвых гладкоствольных ружей… Среди павших был и военачальник из Лхасы. Три ламы-подстрекателя исчезли. Мы стали собирать раненных тибетцев, чтобы оказать им медицинскую помощь. Из ста шестидесяти восьми раненых, в нашем походном госпитале, умерло двадцать. За этой бойней, названной в отчётах «Дело у Горячих Ключей», именуемых туземцами Источниками Хрустального Глаза, потянулись и другие постыдные победы. При Ущелье Красного идола, не доходя пятнадцати миль до Гьятсе, отряд Макдональда перебил две сотни тибетцев, потеряв троих ранеными… Над городом Гьятсе господствовала крепость, или йонг, к стенам которой приходилось бы карабкаться по круче около ста футов. Мы решили йонг сразу не штурмовать, а расположиться в городке на отдых. Позже была проведена атака йонга и, в результате битвы при перевале Каро, погибло более четырёхсот тибетцев… Всех раненых противника мы забирали на лечение. Вскоре ночью восемьсот тибетцев неожиданно напали на наш лагерь и убили сто тридцать наших сипаев. Тибетцы вновь заняли свой йонг над городом. Мы подвергли крепость затяжному обстрелу, после чего лейтенант Джон Грант повёл в атаку легко вооружённых гуркхов. Тибетцы оборонялись отчаянно и потеряли там три сотни людей. Штурм стоил жизни лишь четверым атакующим…