Знамя на пустыре

Какие только, зачастую наивные, или вредные для русских политические мнения я не услышал здесь в тот вечер! Смураго стал пропускать подобные замечания мимо ушей. Из угла доносились чьи-то голоса:

- Единственно порядочными во всей Европе оставались наши враги – немцы! Кайзер, что не говори, человек чести, как и наш Царь.

- Побойтесь Бога! Ведь никто иной, как Вильгельм, одобрил и финансировал заброску банды Ленина в запломбированном поезде в Петроград.

- А слышали ли Вы, что генерал Леонтьев136 опубликовал в Париже брошюру, в которой он обвиняет шефа своего полка - кайзера Вильгельма в том, что тот снабжал деньгами большевиков, то есть вёл себя неподобающим, для императора, образом.

- Нет, нет, что Вы! – слышалось с другого конца комнаты. - Шаляпин терпеть не мог частушек, а гармошку считал исключительно немецким инструментом, способствующим примитивизации и вырождению нашей древней вокально-хоровой культуры.

Кажется, то был голос Введенского.

- Шаляпин для меня не авторитет. Что он - певец и не более того, понимает в народных традициях?

- Недавно я слышал слова самого Фёдора Ивановича, мол, что же случилось с народом, коль он прекрасные песни запамятовал и запел частушку - удручающую, невыносимую пошлость? «Уж не фабрика ли тут виновата, не резиновые ли блестящие калоши?» - вопрошал Шаляпин.

- Вот именно, сударь – фа-бри-ка!

- Читайте, сударь! Здесь – слова Бунина. Они пронизывают русские сердца: «Вот перед тобой миллион из числа лучших русских душ, свидетельствующих, что далеко не вся Россия приемлет власть, низость и злодеяния её захватчиков; перед тобой миллион душ, облаченных в глубочайший траур, душ, коим было дано видеть гибель и срам одного из самых могущественных земных царств… Но мир отвернулся от этой страждущей России, он только порою уподоблялся тому римскому солдату, который поднёс к устам Распятого губку с уксусом. Европа мгновенно задавила большевизм в Венгрии... Но когда дело идёт о России, она тотчас вспоминает правило о невмешательстве во внутренние дела соседа… И дикарь… дерзнул на то, чего ужаснулся бы сам дьявол: он вторгся в самая Святая святых своей Родины, в место страшного и благословенного таинства, где века почивал величайший Зиждитель и Заступник её, коснулся раки Преподобного Сергия, гроба, перед коим веками повергались целые сонмы русских душ в самые высокие мгновения их земного существования… Выродок, нравственный идиот от рождения, Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее: он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов человек - и всё-таки мир уже настолько сошел с ума, что среди бела дня спорят, благодетель он человечества или нет?»

- А как французы и британцы выпячивают все промахи, допущенные нашей династией! – доносился голос достойного Старогородского. - Сколько говорится о нашей варварской исправительной системе, но никто не заикнулся о викторианской Англии, где недавно голодного человека, укравшего буханку хлеба, вешали или отправляли на каторгу.

- Говорят, господа, что по каналам Международного Красного Креста эмигрант имеет возможность добыть сведения о том, жива ли его родня в Совдепии по адресу, если адрес прежний, но не увидеть их.

- В определённой ситуации это может быть небезопасным для той родни…

- Чересчур уж бьёт в нос роскошь русских храмов, а сие не подобает обители благочестия. Красиво – стало быть, обязательно и греховно, - говорил Монтгомери Блудову.

- Потому я и уважаю протестантов, - отвечал Александр Ильич.

Мы с Ф. уже собирались было уходить, как в квартиру вошёл запоздалый гость – небольшого роста человек с пристальным взглядом светлых глаз на сухом суровом лице с остренькой короткой эспаньолкой.

- Иван Ильин собственной персоной – наш Теоретик православного меча, - прошептал мне Введенский прямо в ухо, слегка прихрюкнув. – Больше года назад прибыл в Германию на «Философском пароходе137». Слышал, что он заехал в Париж, но никак не ожидал увидеть известного философа в этих стенах.

Разговор англичанина с Блудовым звучал всё громче. Поздний гость перекинулся парой слов с Новгородцевым, будучи очевидно с ним мало знакомым, и подошёл к Введенскому со Старогородским, которых он знал.

- Россия накануне полного развала, хотим мы того, или нет, - покачал головой Квентин Монтгомери.

- Русские так и не научились европейскому цивилизованному правлению и от того рухнули в хаос, - поддакнул ему Александр Блудов.

- Мы Западу не ученики и не учителя. Мы – ученики Бога и учителя сами себе, - вдруг громко произнёс Ильин, мрачно глядя Блудову прямо в глаза. - Россия не есть случайное нагромождение территорий и племён, но живой, исторически и культурно оправдавший себя, организм, не подлежащий произвольному расчленению. Она есть сущий оплот духовного и культурного единства европейских и азиатских народов, а потому и оплот вселенского мира и равновесия. Расчленение России суть гибельная для всего человечества политическая авантюра. В таком случае, Россия превратится в некие гигантские Балканы – источник смут. Мы знаем, что западные народы не терпят русского своеобразия и горазды посеять в России хаос, могущий погубить всю Европу. Европа годами демагогически шумит о притеснении религиозных и национальных меньшинств в России. Господа-расчленители России, привыкшие бояться Великую империю, не развязавшую ни единой войны против Западной Европы, забывают тот факт, что именно в России, в отличие от западных колоний, сохранялись до ста шестидесяти племён и тридцати вероисповеданий, не было никогда жёсткой христианизации покорённых народов, как в той же Америке и многих других странах. Русский народ хоронят преждевременно. Придёт час, и он восстанет из мнимого гроба, требуя назад свои права138!

Стало явным, что ответить на гневно-обличающую тираду Ильина обоим злословцам нечего, и они смогли лишь, не теряя лица и снисходительно усмехаясь, пожать плечами. Выглядели они не слишком умно.

- По-моему, - сказал в этот миг Георгий Смураго, - в этом помещении есть по меньшей мере три человека, которых я бы с удовольствием пригласил стреляться. Да только похоже на то, что им не очень хочется получить свинец в лоб. Господин Блудов, разве я не прав?

- А Вы сами, капитан, хотели бы свинца в голову? – усмехнулся Александр Ильич. – Если уж Вам так хочется, то Вы могли бы помочь себе сами. Я же не люблю стрелять в людей. Вдруг мой выстрел окажется чисто случайно вернее Вашего?

- Ваша логика убийственна, штабс-ротмистр, - усмехнулся Смураго. – Очевидно, что она совпадает с таковой господ Новгородцева и Монтгомери. Но сегодня я в благодушном настроении и воздержусь от вынуждения других шагнуть к барьеру.

Все эти разговоры мне начинали уже надоедать, и я попробовал поговорить с Иваном Александровичем Ильиным, спросить его мнение о будущем России. Надо сказать, что этот мудрый человек продолжает верить в великое предназначение нашей Отчизны. Такие взгляды невольно придают душевных сил и надежд.

- Господа, прошу всех наполнить бокалы! – несколько бражным голосом призвал гостей Новгородцев, забывая дам.

- Дамы и господа! – поправил его, не менее хмельным тоном, Монтгомери. – Прошу всех выпить за славу будущей, воскресающей России, и великое будущее Британской империи!

Он принялся разливать всем, но я отодвинул свой бокал, как и Смураго.

- Что же Вы так, господин полковник? – неподдельно удивился лейтенант. – Вы не желаете пить за будущее своей страны?

- Она ещё не воскресает, - строго ответил я, - а лишь погружается во мрак, стараниями Британской империи, готовящей себе великое будущее.

Нам с Ф всего этого хватило, и мы стали прощаться с близь сидящими гостями. Владельца квартиры, занятого беседой, я не счёл необходимым оповещать о нашем уходе, как и посещать его в дальнейшем.

Когда мы вышли в прихожую, там появился и Смураго, который бросил мне, что хотел бы поговорить по пути домой, на что я охотно согласился – такие решительные люди нам нужны, хотя и забрасывать диверсанта с явно офицерской внешностью к Советам было бы неразумно. Но просто поддерживать боевое состояние остатков Белой армии было необходимо и, на мой взгляд, важнее, чем заниматься терроризмом в России. Мы шли по вечернему городу и слушали рассказ Смураго о своей деятельности после разгрома Крыма. Оказавшись в Париже, он, первым делом, примкнул к «Союзу ревнителей священной памяти Николая II», учреждённого генералом Свечиным. В первые годы эмиграция старалась объединяться, но уже спустя несколько лет, устав от политики, деятельные люди исчезали на годы «сажать крыжовник». От былых обществ сохранялись одни названия. Политическая деятельность во Франции контролировалась всё жёстче – журналистам и литераторам становилось почти невозможным просто что-нибудь напечатать139. Пока же развивалось и Галлиполийское движение, возникло и Галлиполийское общество, издающее газету «Галлиполи». В ней публиковали Бунина, Куприна, Мережковского, Набокова-младшего. Как недавно сказал Бунин: «Галлиполи - часть того истинно великого и священного, что явила Россия за эти страшные и позорные годы». И не случайно высшим отличием среди эмигрантов стал нагрудный Галлиполийский знак - крест тёмно-свинцового оттенка с надписью в центре «Галлиполи» и датами: «1920-1921».

- Хотел бы оказаться полезным Вам, полковник, как и генералу Кутепову, - произнёс в заключении капитан.

- Думаю, что мы бы нашли Вам достойное применение, - ответил я ему.

Мы брели в несколько неопределённом направлении и, как-то само-собой, оказались на Дарю. Здесь мы уже, не спрашивая друг друга, молча направились к православному храму Александра Невского140. Возможностью иметь свой храм в центре французской столицы мы обязаны инициативе священника посольской церкви Васильева, сборам средств по всей России и личному пожертвованию Александра Второго, светлая Ему память. Мы изрядно опоздали на вечерню, но отстояли её до конца. Собор этот привлекал нас с Ф как множеством своих реликвий, красотой убранства, так и необъяснимым ощущение прикосновения к родной земле. Мы отдыхали здесь душою.

- Моё бедное Отечество, мой народ! Как я любил вас и гордился вами! Что творится с нашими храмами ТАМ? Всё попрано и народ оказался на поверку безнравственным от темноты своей, - сокрушался капитан Смураго.

- Вспомните слова нашего лучшего философа, Леонтьева, который думал, что мы стали со второй половины девятнадцатого века «более национальными, гораздо более русскими, чем мы были при Николае Павловиче… думал, что мужики и мещане наши, теперь более свободные, научат нас (дворян) жить хорошо по-русски, укажут нам, какими господами нам быть следует, — представят нам живые образцы русских идей, русских вкусов, русских мод даже, русского хорошего хозяйства, наконец!..»Ничего подобного не случилось: освобождённый русский простолюдин начал превращаться в заурядную европейскую сволочь, как Леонтьев называл массового человека на Западе. Тогда Леонтьев и Мещерский обратили свои взоры к дворянству, видя в нём единственный оплот общественного порядка - Дворянский дух бескорыстного служения идее, которые Мещерский противопоставлял эгоистическому духу буржуазии и мертвящему духу бюрократии, тлетворное влияние которых извратило Александровские реформы. А Достоевский показал, что корень утопического безумия таится в последовательном, бескомпромиссном рационализме, огульно отрицающем иррациональные начала души, а потому и всей истории человечества, - сказал я на это.

- Как зеницу ока хранили мы нашу верность Отчизне и Государю, - продолжил Смураго. - Помню, как пришёл приказ от Временного правительства, запрещающий пение в казармах нижними чинами лейб-гвардии Преображенского полка Русского народного гимна. Я заявил начальству, что отказываюсь выполнять сей приказ. Тогда полковник, не хочется упоминать его имя, заставил меня писать рапорт об отказе, и я изложил в нём, что как и раньше, стану лишь приветствовать исполнение гимна нижними чинами и я буду продолжать петь «Боже, Царя храни». Мне были обещаны очень большие неприятности, если я не порву рапорт сам. Забавны были слова полковника: «Это же личное распоряжение Керенского, а Вы, полагаю, не раз слышали, какой это мелочный, ничтожный господин?» «Только умоляю не пугать меня этим шутом гороховым. Рапорта своего я назад не возьму» - ответил я. Позже мне стало известно, что рапорт этот по пути в столицу всё же решили ликвидировать.

- Теперь те офицеры, что служат им обязаны петь Интернационал. Боже мой, какой ужас! – добавила Ф.

- Господи, где те времена, когда над Красносельским плацем гремело дружное: «Рады стараться, Ваше Императорское Величество!»? И я совершенно уверен, что в каждое из этих слов солдаты вкладывали всю свою душу! Что стало с ними в шестнадцатом году?! – говорил Смураго, нервно теребя папиросу длинными пальцами, с судорожной жадностью втягивая дым в, прокопчённые куревом и войной, лёгкие.

- Народ развратили образованные люди, умело оклеветавшие Династию… - заметил я.

- Да… ведь между Царём и его народом существовала связь, которую вряд ли понимают в Европе.

- Вот именно, - я сел на своего конька, - связь, не имеющая ничего общего с чиновничьим аппаратом, законностью. Государь был связан с народом торжественной клятвой, которую Он давал в ходе коронации. Клятвой быть Царём, судьёй и слугой своего народа. В лице самодержца сливались воля народа и царское служение своим подданным. Теперь даже некого выбрать в блюстители Престола… Великий князь Кирилл недостоин совершенно очевидно. Помню, как отец рассказывал мне, что дворец младшего брата Государя Александра Александровича, Владимира, стал буквально осиным гнездом в сердце Империи. Владимир был женат на принцессе Мекленбург-Шверинской, чьи подданные были очень расположены к кайзеру и Бисмарку. Все Владимировичи умны, хитры и честолюбивы донельзя. Балы, которые они устраивали, пытались затмить своим блеском балы в Зимнем. Оба супруга смотрели на Царскую Гатчину чуть ли не как на рядовую помещичью усадьбу. Единственное, что объединяло братьев Романовых - это их англофобия. Неспроста, после крушения поезда в Борках, Александр Третий сказал: «Представляю себе, как будет разочарован Владимир, когда узнает, что мы все спаслись!»

- А ведь в том поезде находились все три сына Александра, - вставил капитан.

- Мне достоверно известно, - добавил я, - что, когда кайзер однажды предложил Александру Миротворцу разделить всю Европу между Германией и Россией, Государь тотчас оборвал его словами: «Hе веди себя, Вилли, как танцующий дервиш. Полюбуйся на себя в зеркало». Но не могу сказать, что Вильгельм виновен в окончательном развязывании этой убийственной для Европы войны. Если бы британское правительство дало понять, что Англия встанет на сторону России и Франции, то кайзер бы не посмел сделать и шага.

- Здесь некогда бродил, оделённый природой, но талантливый Тулуз-Лотрек, - попробовала переменить тему Ф., но мы уже входили в раж политики.

Неожиданно мы столкнулись с капитаном Камероном Обри Кроуфорд-Эшбрук, который, очевидно, возвращался от квартиры Новгородского. Учтивый офицер снял французский котелок, кивая Ф. и нам. Казалось бы, мы разминёмся через считанные минуты, пожелав друг другу доброго вечера, как вдруг, Кроуфорд спросил, а нельзя ли ему зайти ко мне на служебную квартиру, чтобы поговорить о деле. Разумеется, я согласился. На шпиона он был похож очень мало, или уж был таким виртуозом, что стало бы наивным утаивать от него наш адрес. Капитан присоединился к нам, поскольку направления наши случайно совпали. В ходе живой беседы, хотя русский капитана оставлял желать много лучшего, Кроуфорд поведал нам, что он большой почитатель сэра Артура Конан-Дойла и, похоже, глубоко проникнут своеобразным мистическим учением автора Шерлока Холмса и некоего Гордона. Я и не знал, что сэр Артур очень основательно занимается спиритизмом, но при этом ворчит, что долг его уделять больше внимания своей медицинской деятельности. На это я возразил, что искусство лекаря может даже способствовать занятиям литературой. Взять тех же Чехова и Вересаева. Тогда капитан заметил, с чисто английским юмором, что такое возможно исключительно в России.

- «Настоящая жизнь и дух открытий, увы, не здесь, а за пределами Европы» - говорил мне сэр Артур, - продолжал капитан, блеснув своими светлыми очами и поведя горбатым носом. – Неспроста, Конан-Дойл так интересуется Индией, её культурой, особенностями её религии, как, впрочем, и Киплинг. Кстати, и сэр Генри Райдер Хаггард, и сэр Артур Игнатиус Конан-Дойл, оба стали мистиками, отрицающими христианские истины141, уверенными в существовании телепатии. Сэр Джозеф Редьярд Киплинг, как и сэр Артур, и сэр Генри, все трое - яркие представители умеренного джингоизма. Будучи чуть ли не ветеранами Англо-бурской и после того, как премьер Гладстон вернул бурам Трансвааль, Хаггард послал в «Таймс» гневное письмо с негодованием по поводу уступок бурам. Как Конан-Дойл, так и Хаггард - ярые противники коммунизма и были сильно обеспокоены русской революцией.

- И оба очень не симпатизируют России, - вставил Смураго.

- Это естественно, - согласился Кроуфорд, - но ведь после Англо-Бурской джингоизм резко пошёл на спад. От него мало что осталось после Всеевропейской войны.

- И в нынешней России отношение к Англии уже иное… - мрачно сказал Смураго. – А былую Россию сноб Поль Верлен назвал одним из трёх чудес мировой истории, к которым он отнёс Элладу, итальянский Ренессанс и Россию XIX века. Как это ни горько констатировать, но от этого чуда, в нынешней Триэсерии, сохранилось не многим больше, чем от Эллады в убогой Греции наших дней.

- Как и от Византии, следовало бы добавить, - заметил я.

- Ведь это так странно… Россия полна загадок, - растерянно произнёс англичанин. - Разрушение её - это уничтожение своего собственного государства ведущей нацией, которая вдруг почувствовала себя жертвой в своей империи и стала, своими же руками, всё крушить. А ведь России осталось подождать совсем недолго, чтобы стать сильнейшей державой мира...

- Тут имели место немецкое и еврейское золото, британские интриги. Но беда в том, что нашлось достаточно своих, русских - грязных предателей, - сказал я.

- Кстати, сэр Редьярд Киплинг осуждал движение суфражисток, что, наверное, могло бы Вам само по себе импонировать, - англичанин хитро взглянул на Смураго.

Когда мы все, наконец, распрощались, я был уверен, что хотел бы ещё раз послушать Кроуфорда, поскольку, в последний момент, выяснилось, что он побывал в Тибете с экспедицией Френсиса Янгхасбенда. Некогда, по своей службе, я ознакомился с отчётом по британской военной экспедиции в Тибет и знал о её кровавых последствиях. Кроуфорд остановил таксомотор с флажком на левой стороне142, водитель которого оказался, почти естественно для всех – русским офицером. Поговаривали, что каждый пятый таксист в Париже – русский. Французы называли их всех, почему-то, Поповыми. Тех из них, кто были офицерами по своему облику, французы называли непременно колонель – полковник, хотя чину это чаще не соответствовало. Крытое «пежо» обдало нас гарью и исчезло за поворотом. Мы предпочли продолжить нашу пешую прогулку.

- Русские гардемарины красят и золотят верхушку Эйфелевой башни. Ведь они - народ отчаянный и не им боятся высоты. Почему бы офицеру временно не стать шофёром? – спросила Ф., заметив моё раздражение, точнее конфуз перед британцем.

- Временно ли – вот в чём вопрос143, - ответил я со вздохом».

Соблазны и искушения Глеба Гордеевича

Когда я нахожусь в Европе, я всегда испытываю чувство, как будто гуляю по красивым аллеям кладбища, в котором каждый камень напоминает мне о том, что цивилизация покончила самоубийством в августе 1914 года… Я не считаю современную эпоху ни цивилизованною, ни христианскою. Когда я читаю о миллионах людей, умирающих от голода в Европе, Америке и Азии в то время, как в складах гниёт несметное количество хлеба… я признаю необходимость радикальных изменений в условиях нашей жизни... Тринадцать лет коммунистического опыта над несчастной Poccией убили все мои иллюзии относительно человеческого идеализма.

Великий князь Александр Михайлович в эмиграции

Если мы белые по существу, рано или поздно Россия - наша… Если мы только «крашеные», то хотя бы мы взяли Кремль, нам его не удержать: облезлых, грязно-серых нас выгонят оттуда через короткое время.

В. Шульгин

«Лето промелькнуло в суете и томительном ожидании чего-то важного. Тянуло почаще заходить в нашу церковь. Запомнился своей торжественностью молебен в Троицын день. Но нет в Парижском храме знакомого с детства спёртого цветочного духа, какому подобает быть на Троицу… Влиятельная воскресная газета поругивала «этих русских», которые всё чаще стреляют друг в друга на улицах столицы Франции. На мой же взгляд, значительные и достойные три выстрела прозвучал лишь в Берлинской филармонии по предателю своего Государя, в Женеве и Варшаве144… Хорошо сказал полковник Винберг о таких, как Милюков: «Ростом и с лица обиженный, всем завидуя другим, жил я злобный и приниженный, видом пасквильным своим… И до нужника вонючего та дорога довела. Эх, не смыть стыда горючего с англоманского мурла!»

После создания Русского Обще-Воинскского Союза - РОВС, Врангель уже не имел никаких планов будущих операций, ибо ни одна иностранная держава не желала помочь Петру Николаевичу вновь вступить в борьбу для освобождения России и сокрушения коммунизма как общей мировой угрозы. Корысть задавила глас рассудка бывших союзников. Барон продолжал успокаивать остатки своей армии несбыточными надеждами на скорое возвращение в Россию. Возможно, этого делать и не следовало, и кое-кто позже упрекал в этом Врангеля. Но как бы могла выжить армия без всякой надежды? Мы не могли более существовать как армия. Все трудоспособные военнослужащие перешли на собственное содержание, а мучительные поиски работы делали невозможным сохранение частей в прежнем виде145. ПН нашёл выход в сохранении армии в виде объединений и союзов, а также штабов. Так, с осени 1924 года возник Русский Обще-Воинский Союз. Центром нашего воинства продолжала оставаться Югославия. С 1921 года, при содействии советской агентуры, началось «возвращенчество», охватившее частично и офицерскую среду146. Избранный два года назад, на Рейхенгалльском съезде, Высший монархический совет не признал манифеста Великого Князя Кирилла Владимировича, присвоившего себе императорский титул, и правильно поступил. Старшее кадровое офицерство не могло примириться с поведением князя в Февральские дни. Монархическое руководство нашей армии стремилось, прежде всего, сохранить единство армии, склонялось к тому, чтобы признать династические права Кирилла Владимировича, но не считало возможным участвовать в этой распре и запретило всем офицерам состоять в каких бы то ни было политических организациях, хотя бы и монархических.

Боевая организация Кутепова147, к моему прискорбию, сильно уступала, хорошо мне известной Боевой организации эсеров, с которой я некогда боролся. Кутеповское детище считалось тайной организацией в рамках РОВС, но именно секретности и конспирации нам явно не хватало. Не смогли мы должно наладить и совместную работу с Высшим монархическим советом в Берлине. Работали мы, в основном, с совсем молодыми русскими офицерами. Большинство из них были произведены из юнкеров уже в Белой армии или были выпускниками эвакуированных кадетских корпусов. До смуты в России было тридцать кадетских корпусов, старейшим из которых считается Первый, основанный Анной Иоанновной в 1732 году. Корпуса были в столицах и в губернских городах по всей территории Империи, включая Малороссию, Кавказ и Сибирь. В ходе террора погибли почти все кадетские корпуса. Лишь несколько оказались на территориях, занятых белыми: на юге России – Киевский, Одесский, Полтавский, Донской и Владикавказский, и на востоке – Сибирский и Хабаровский. В 1920 году часть кадетов Киевского, Одесского и Полоцкого корпусов были эвакуированы из Одессы в Белую Церковь Королевства Сербов, Хорватов и Словенцев (СХС, в будущем – Королевство Югославия). Все эти корпуса были объединены в Сводный Святого Благоверного и Великого Князя Александра Невского кадетский корпус, директором которого стал генерал-лейтенант Адамович, некогда ушедший добровольцем на японский фронт. В составе корпуса собралось двести шестьдесят три кадета и сорок человек персонала. Позже в Королевство СХС прибыли ещё сорок два кадета, прорвавшиеся с боями через Днестр в Румынию. «Рассеяны, но не расторгнуты. Жизнь - Родине, честь - никому. Один в поле – и тот воин. Храбрым - бессмертие. Только та страна и сильна, которая свято чтит заветы родной старины. Не в силе Бог, а в правде» - стало девизом Корпуса148. После войны и распада России мир катастрофически изменился. В нём не оставалось места для веры и чести. Всё стали определять деньги, технический прогресс, возрос страх человека за свою жизнь. Что ожидало в таком мире чистых душою выпускников Корпуса? Славный Адамович завещал многое своим учащимся, и кое-что не могу не упомянуть здесь: «Быть верными старой России и относиться уважительно к её прошлому. Не грязнить гнездо и будущие воспоминания о своём детстве, отрочестве и юности. Закалять свою волю. Терпеть безропотно лишенья. Быть везде и всегда с поднятым забралом. Помнить, что честен в великом лишь честный в малом. Не сквернословить. Быть, а не казаться. Не образовывать партий. Не доносить и не сплетничать. Не бояться быть вежливым. Не барствовать перед прислугой. Не проявлять и не вызывать брезгливость». Генерал Адамович лично читал кадетам прекрасные лекции по истории русской живописи, развешивал на стенах Корпуса тысячи репродукций картин знаменитых русских художников. Вечерами бывали прослушивания отрывков из русских опер, лучших образцов русской камерной и симфонической музыки. Кадеты имели свои оркестры, духовой и струнный. На памятный юбилей Суворова произвели вынос старейших знамён из музея в храм на молебен и панихиду. Пока я служил в Сербии, постарался чем мог помочь собирать библиотеку для Корпуса. В Сараево мы приобрели пачку старых русских «толстых» журналов: Вестники «Европы» и «Исторический», «Русскую старину», полное приложение к журналу «Нива» за десять лет. Потом удалось нам раздобыть книги из, ликвидированного в Софии, склада Сытина. Покупали и присылали нам книги из Америки, Манчжурии, Китая. Но чаще – из Польши, Прибалтики, Румынии. Кадеты оставались хоть какой-то надеждой на возрождение России, на её будущее149…