Знамя на пустыре

Душа моя, с самого начала, не лежала ни к террористической деятельности вообще, ни, тем более, к отправке этих юношей почти всегда на верную смерть. Но не удалось мне отделаться от давившего на меня Кутепова, просившего помощи. Хотя бы в чём-то от меня была польза: совсем уж безусых кандидатов в секретные агенты, но с амбициями я мог выбраковать. В те весенние дни в нашу квартиру, которой подобало бы быть конспиративной, приходили самые неожиданные посетители. Важными и радостными для меня оказались первые двое: пехотный капитан Иван Иванович Семилетов – матёрый «туркестанец», ветеран всех передряг, случившихся в тех краях в последние годы, и верный его соратник – молодой урядник из уральских уходцев – Селиверст Бешметов. Пёс войны вроде моего друга дроздовца Ведищева - ветерана подавления Боксёрского восстания, Японской и Германской, Семилетов попросился в диверсанты, говоря от имени их обоих. На вид он выглядел крестьянским сыном, как и казак тот, и такие не бросились бы в глаза красным. Я не возражал: люди с боевым опытом и, уж никак не похожие на провокаторов, или красных шпионов. Взял их адрес в Рюэле, где они нашли пристанище, благодаря казачьей общине150, и обещал дал им знать, как только будет дело. Из разговора вдруг выяснилось, что они воевали в Туркестане в одном отряде с моим братом Дмитрием! Сомнений быть не могло: они упомянули имя жены брата и его сына. Бок о бок с ними прошли они через высокие ледяные перевалы Памира. О как я был благодарен этим посетителям, вернувшимся из гор Британской Индии! В тот вечер я долго молился в храме, благодаря Всевышнего за милость Его, ибо до этого светлого сентябрьского дня двадцать четвёртого года я был почти уверен, что Дмитрий пал, ещё будучи в Легионе Чести, сражаясь на полях Франции. Теперь я мог молиться за здравие брата и его семьи, желать ему выжить в путешествии по, ныне беспокойным, просторам Тибета!

Случалось, что странные посетители доводили меня до, плохо скрываемого, бешенства. На днях заходил один из бывших руководителей российский скаутов – старичок, соратник самого Пантюхова151. При нём молча присутствовал задумчивый молодой человек. Старик долго и, казалось, основательно излагал мне свою мысль об использовании, оказавшихся в эмиграции бойскаутов, но от этого ситуация для меня стала ещё более туманной. Выяснилось, что он не знает сколько скаутов, и где именно находится, не имеет и связи с основной их массой, а только с несколькими юношами. «Мы создаём движение «Братства белых мстителей»! – с большим пафосом провозглашал он. Разговор ничем не окончился. Меньше всего мне хотелось отправлять с диверсионными заданиями столь не обкатанных, не повоевавших, юнцов. Но я предложил посетителю наладить связь с другими скаутами и рекомендовать им поступить в наше воинское училище. В тот же день пришёл какой-то тип, вероятнее всего – просто сумасшедший. Давно усохший, со взглядом мертвеца, он начал многословно повествовать о истоках своей болезни.

- Позвольте, но здесь не больница и я – не врач, - удивился я.

- Я страдаю, как бы Вам это лучше преподнести... от периодического излияния мочи в брюшную полость, - казалось, что он меня не слушает.

- Впервые о таковом слышу...

- Тем не менее, в моём случае… - и он изрыгнул новый утомительный поток слов.

- По-моему, скорее Вы страдаете от мочеизлияния в мозговую полость с длительной задержкой изливаемого в черепной коробке. Таков, во всяком случае, мой диагноз. Ничем другим помочь не могу и не имею на то времени. Прощайте, - отрезал я.

- Но как так?! - морщины нижней и верхней частей лица посетителя вступили между собой в конфликт.

- Не располагаю более свободным временем для Вас.

- Нет уж позвольте, сударь! Я к вам пришёл не за тем, чтобы выслушивать Ваше неуместное раздражение! – повысил голос странный субъект, воздевая к небу перст.

Мне пришлось вывести его под руки и больше не реагировать на последующий стук в дверь, из-за которой доносился жалобный крик:

- Дозволено ли обратиться мне, вшивому, к Вам, о великий повелитель душ?

Я мог лишь посочувствовать своему соотечественнику, вероятно лишившемуся рассудка от того, что творилось в России.

В тот странный день мне «повезло» ещё один раз: явился чудной, таинственный офицер, мечтающий о сверхоружии152 против Советов. Он требовал никого иного, как только генерала Кутепова, но я охладил его пыл, уверив, что я остаюсь непременно промежуточной инстанцией и сначала ему придётся изложить всё мне.

- Хорошо, господин полковник, - успокоился суетливый маленький человечек со, снующими по сторонам, глазёнками. – Для начала мои бумаги, - он показал документы, удостоверяющие его службу рядовым в Добровольческой армии.

- Превосходно. И что Вы хотите узнать? - спросил я, бегло просмотрев эти бумаги.

- Полагаю, что узнать мой секрет захотите Вы. А мне и спрашивать-то нечего. Мне известно истинное плачевное положение остатков Белой армии, - самодовольно ответил странноватый субъект.

- Не могу этого исключить. В таком случае, я Вас слушаю, - невозмутимо произнёс я.

- Речь идёт об изобретении сверхоружия, которым мы можем вернуть Россию, - с торжественными нотками начал он. – Это единственное решение вопроса, ибо красные слишком сильны. В наше время лишь такое оружие может дать полноту власти и предотвратит всякие дальнейшие войны.

- Логично, - недоверчиво прищурился я. – И какого рода это оружие?

- Не существовавшее доселе нигде и никогда, - он осклабился в недоброй улыбке. – Электрический магнетизм решает все трудности, с коими сталкивается современная цивилизация! Магнит способен подавлять психику, внушить законопослушание и не надо никакого большевистского насилия, и кузницы новых людей.

- Звучит всё не так плохо, но остановит ли Ваше оружие кровопролитие в этом мире? Разве такое возможно в принципе?

- Всё решается просто руками цивилизованных учёных людей. Порядок в мире обеспечен. Волны с вышек, расставленных над всеми скоплениями людей по всему миру, наведут такой порядок.

- Интересно, а кто решает: кому подлежит исправлять психику и быть облучённым Вашими волнами, а кому корректировка мышления не нужна?

- Надёжные, умудрённые опытом люди.

- Как всё у Вас просто. Почти, как у большевиков, которые примерно так же и думают.

- Ну, знаете ли! Это уже похоже на оскорбление, полковник! Мы выберем истинно достойных, которые смогут всё решать за остальную серую массу.

- А ведь подобные мысли отнюдь не новы. Во все времена находились такие мудрецы, готовые продаться дьяволу за полную власть.

- Если Вы хотите меня оскорбить, сударь, я пойду к другим на переговоры. Смотрите не пожалейте об упущенном шансе спасти Россию. А вызывать вас за оскорбление на поединок я не имею, к прискорбию моему, морального права, ибо мне и моему другу-учёному, изобретшему сие оружие, предстоят великие задачи. Риск непозволителен.

- Я и не думал оскорблять Вас, но лишь высказал свои мысли вслух.

- Теперь уже поздно, полковник. Техническую мысль поддержат англичане, а русские, как всегда, впрочем, останутся в дураках. Англичане свой шанс не упустят. И в том, что Золотой век всего человечества наступит под эгидой Великобритании отчасти Ваша вина, полковник.

- Если Вы с такой лёгкостью собираетесь пойти с таким предложениям к исконным врагам России, то мне говорить с Вами больше не о чем. Прощайте, - я встал и отворил для него дверь. Признаться, я не верил во всё это и счёл его наглым авантюристом. Мне невольно вспомнился один преступник-маньяк, которого я долго ловил в самом начале века. Он тоже имел склонность к техническим изыскам. А уж в двадцатые годы идея о сверхоружии носилась в воздухе Европы, Америки и, по-своему, в СССР. Неспроста же даже такие богоборцы, как Советы, вскоре отправили экспедиции на поиски тайн, сокрытых в Тибете. Почти все нашумевшие истории о таком оружии – чистый вздор. Взять те же «лучи смерти».

Семилетова и Бешметова Кутепов отправил с заданием на юг Совдепии уже через месяц. Я искренне молился за то, чтобы эти люди, ставшими мне дорогими своею благой вестью, остались в живых и смогли вернуться. Благодаря заброске таких опытных вояк, я сумел отстоять жизни юнцов, лезших на рожон, пытавшихся убедить окружение Кутепова в том, что они непременно справятся с поджогом здания ОГПУ в центре Москвы. Таких же нельзя посылать в Триэсерию в принципе! Хотя бы временно этот вопрос был закрыт и Александр Павлович был поглощён группой, посланной на юг. Я же не верил в успех диверсии в столице даже с самыми матёрыми исполнителями. Тут подвернулись ещё надёжные люди, которых рекомендовали мне агенты Кутепова. С Савелием Протасовым было одно удовольствие пообщаться, как и с напарником его – Агафоном Хорошиловым, что из некрасовских дунайских казаков153, вернувшихся в Россию ещё в николаевские времена. Ведь немалая редкость и в России, не говоря о Франции – дунайский казак из старообрядцев, ушедших от гонений в дельту Дуная, живущих там и поныне. Часть из них, в ходе Турецкой войны при Николае Первом, вернулась в Россию. Среди вернувшихся были и предки этого человека, но называл он себя по-прежнему дунаком и, здесь, в зарубежье, подчёркивал это. Отец Протасова был участником Крымской, когда ему стукнуло двадцать лет, затем участвовал в походе на Хиву, а в сорок два года он осаждал Плевну под турецкой шрапнелью, был сильно ранен и получил офицерское звание. Тем не менее, в девятисотом году этот неутомимый офицер подавлял Боксёрское восстание, а затем пал в Японской войне в шестьдесят девять лет! Его отец был рекрутом из крепостных в наполеоновскую кампанию. Сын же его, Савелий, в девятнадцать лет отстаивал Шипку, неподалёку от отца, а потом, уже в офицерском звании, отправился в Южную Африку сражаться за буров. Если речь идёт об участии в этой войне русских, я всегда вспоминаю о глубоко отвратительном мне Гучкове, который тоже не преминул там побывать. Ну да Бог ему судья. В свои сорок шесть Савелий Протасов отличился на Японской войне, получил полковника и дворянство. В пятьдесят шесть лет он пошёл на германский фронт добровольно, а в шестьдесят не встал на сторону красных, обещавших землю его крестьянской родне. Протасов не поверил, как он сказал «жидам», а примкнул к колчаковцам. Сейчас, в шестьдесят шесть лет, этот несгибаемый вояка совсем не внушительного вида рвался «добивать жидовскую власть, Ленина-татарина, да святую Русь спасать», как он высказался не без оттенка лёгкой иронии. Человеком он был замечательным, но я бы послал его на такой страшный риск скорее, чем вчерашних кадет. Агафону Хорошилову было не более сорока, но по одному виду его было ясно, что он понюхал пороху на своём веку.

- Глеб Гордеевич, можно попросить Вас об одной услуге. Всё же одному Господу ведомо, вернёмся ли мы? – помявшись, спросил вдруг Протасов перед расставанием.

- Конечно, Савелий Игнатович. О чём разговор, - ответил я.

- Сын мой, будь он неладен… Русской рулеткой грешит. Вы бы с ним поговорили, да на путь истинный направили. Ищет смерти, но без толку. Не пьёт, не курит. Бобылём ходит. Ну, и чудит. Вместо этого бы на генерала Кутепова поработал, оболтус.

- Оставьте адрес, Савелий Игнатович, попробуем его убедить.

- Спаси Господи, Глеб Гордеевич…

Когда Протасов с Хорошиловым были заброшены вслед за группой Семилетова, я приложил все усилия, чтобы донести до Протасова-младшего, что работа на нас много достойнее, чем бездумный риск с рулеткой. Молодой человек вяло согласился, и мы направили его в Россию с очередной группой.

На другой день мне предстояло своеобразное искушение и назвал я его, для себя самого, «моим днём святого Антония». Утром ко мне в кабинет зашла Мария Владиславовна Захарченко, которая посетовала, что её так и не отправляют с заданием в СССР. Она познакомилась ещё в Галлиполи с капитаном Радковичем, бывшем лейб-егерем, который стал её третьим, гражданским, мужем. Я знал, что почти год назад, в октябре 1923 года, по заданию Кутепова, она вместе с Радковичем, под видом семейной пары по фамилии Шульц, нелегально перешла советско-эстонскую границу, пройдя по изборским болотам при температуре чуть выше нуля по Цельсию, и побывала в Петрограде и Москве. То был первый подпольный визит этой неустрашимой женщины в Советскую Россию. Я мог лишь дивиться её мужеству, тому, что она вновь рвётся пересечь эти, всё тщательнее охраняемые, границы. Признаться, мне очень не хотелось забрасывать именно её, не меньше, чем юнкеров, обрекаемых на смерть, такими заданиями. Когда я встречался глазами с этой удивительной женщиной, мне становилось не по себе, и я начинал делать запинки в речи, краснеть. Не исключаю, что она посмеивалась надо мною в глубине души, замечая подобные казусы, достойные молокососа.

- Глеб Гордеевич, - произнесла она с холодными нотками, - мне кажется, что Вы против того, чтобы я вновь оказалась в России. Или я ошибаюсь?

- Мне действительно не хотелось бы подвергать Вас неоправданному риску без крайней на то нужды, - уклончиво ответил я.

- Но мне порядком надоело работать на химии, полковник, - настойчиво возразила Мария, блеснув задором молодости в уставших очах. - Я старею. Чувствую, что это последние мои силы. В «Трест» я вложила всё, если это оборвётся, я жить не буду154.

Я растерялся и не знал, что ответить. Промычал что-то, вроде – «мы с генералом постараемся…» Работать «на химии» означало у нас проявлять и перепечатывать тайную корреспонденцию, которая писалась химическими чернилами. С её характером это, наверное, вселяло тоску в душу, рвущуюся к мести». Далее, на полях тетради мелким письмом было дописано позже: «В то время мы, к сожалению, ещё не раскусили коварную интригу красных с их таинственным «Трестом», задуманным, как ловушка для кутеповцев для дискредитации и разрушения РОВСа155. Гэпэушную суть якобы подпольного монархического «Треста» нам удалось разоблачить почти три года спустя. С резкой критикой обрушился на Кутепова Врангель, давно подозревавший «Трест» в двойной игре156. То был удар по репутации Кутепова, но он твёрдо решается продолжать борьбу. РОВС делает ставку на усиление подрывной работы на территории СССР и проведение террористических атак против органов ГПУ. А пока, несмотря на призывы скрытых агентов ОГПУ, стоявших в руководстве «Треста», отказаться от проведения терактов и «накапливать силы», Захарченко стремилась изменить политику РОВСа и лично Кутепова, которого она хорошо знала, и склонить его к проведению диверсионных и террористических действий против красного руководства. Наиболее успешным терактом стало забрасывание гранатами здания «Агитпропагандного Отдела Ленинградской Коммуны» тройкой первопоходника, ветерана Второго кубанского похода и битвы за Каховку Ларионова157. Через неделю тройка Захарченко-Шульц совершила неудачную попытку взрыва мелинитовой бомбой общежития ОГПУ на Малой Лубянке. Долгожданный «тираноубийственный взрыв, который услышала бы вся подъярёмная Россия» не прогремел: бомба была обнаружена. На границах части ОГПУ усилили контроль, проводили облавы по лесам. У самой белорусской границы Мария Захарченко и Юрий Петерс, по ряду сведений, погибли в перестрелке. Но более убедительно звучат утверждения о том, что оба они покончили жизнь самоубийством, не пожелав сдаться. Последнее более соответствует непримиримому нраву этой удивительной женщины, прослужившей Германскую в кавалерии, в разведках, атаках, в повседневных тяготах, с двумя Георгиями на груди».

- Я глубоко уверена, что нам необходимо создать Союз национальных террористов, который бы вплотную занялся террором в Триэсерии! – убеждённо продолжила Мария.

- Это решать не мне, сами понимаете. На то есть у нас Кутепов и Врангель… - промямлил я в ответ, сильно смущаясь.

- Не забывайте, что всем нам недавно сказал Александр Павлович, - бросила она мне на прощание. – Наше дело там, в России. Оно требует жертв. Без жертв лучших русских людей Россия не восстановится, и они необходимы, они будут всегда! Многие погибли, погибнут ещё, погибнем все мы, начавшие, но зерно брошено, и плоды будут там, на Русской земле!

Не знаю почему, но мне стало по-мальчишески стыдно своего тёплого места, того, что не я был там, на болотах, с ней и Радкевичем, а павший гардемарин Буркановский. Отчего-то подумалось мне, что Мария не знает, что и я прошёл германский фронт, сражался в числе дроздовцев до последнего в Крыму. От переживаний разболелась голова. Не особые ли чувства к этой женщине были в том виноваты? А ещё я остро почувствовал обречённость во взгляде Марии. Мне подумалось, что она раскусила, побывав там, непробиваемую апатию советского обывателя, взращённую годами давления и чувства страха. Я понял, что она ищет смерти». Далее следовала очередная поздняя приписка на полях: «С другой стороны, позже я узнал, что Захарченко-Шульц и её напарник Опперпут158 со временем готовы были пойти на массовый террор с применением газов, бактериологического оружия, будто бы чума, оспа, холера, или тиф, которыми предполагалось заражать общежития войск ГПУ не затронули бы не повинных в большевизме обывателей. Осмысливая их крайности, я пришёл к выводу, что терроризм нигде и никогда не может быть оправдан. Исключением мог бы оказаться теракт, направленный прямо против упырей, засевших в Кремле.

«Все это произошло в то утро, но после полудня продолжилось в ещё худшей форме. Неожиданно вошёл юнкер, мой секретарь, и сказал:

- Ваше Высокородие, к Вам Евгения Богданова-Бельская и… ещё кто-то…

- Не знаком… Но пусть войдут, - ответил я с некоторым раздражением: бумажной работы было много, как никогда.

В дверях возникла дама поразительной красоты и я, грешным делом, чертыхнулся про себя: «Что такой холёной особе может быть нужно в военной организации? Не хочу терять своё время на пустые беседы». Вслед за красавицей вошёл высокий и стройный человек средних лет с незапоминающимся лицом, который произнёс:

- Простите за неожиданный визит. Но Ваш знакомый дал нам Ваш адрес и обещал, что Вы заинтересуетесь нашим предложением.

- Интересно…, а что это за знакомый? – удивился я.

- Капитан Кроуфорд – британский подданный, - в порядке вещей ответил незнакомец.

В этот миг я сожалел, что тогда пригласил сюда этого болтуна-англичанина.

- Что же, присаживайтесь и изложите мне Ваше предложение…

- Константин Васильевич Яхонтов, промышленник, а это госпожа Евгения Александровна Богданова-Бельская, - протянул руку посетитель.

Я пожал его вялую руку, назвав своё имя, и сделал условное движение к изящной руке молодой особы, не коснувшись её губами.

- Итак, я вас слушаю, - я сел на свой стул, сложив руки.

- Один талантливый русский инженер, мой старый приятель, изобрёл аппарат, позволяющий создавать сильнейшие магнитные поля… - начал Яхонтов.

- Простите, что прерываю Вас, - сказал я, - но на днях на Вашем месте сидел некий субъект, который говорил мне о том же аппарате. Мне показалось, что он меня разыгрывает. Я не склонен верить в технические чудеса, созданные лабораторией, не оборудованной по последнему слову техники, а какими-то частными лицами, вряд ли имеющими возможности для подобных дорогостоящих разработок.

- Очень жаль, господин полковник, если это так… - смутился посетитель.

- Но наш знакомый инженер разработал аппарат вовсе не в своей эмигрантской квартирке на Монмартре, а в Соединённых Штатах, где наблюдается бурное развитие техники и жизнь всего населения становится комфортнее с каждым днём. Европа же, наоборот, пока обеднела в своём хаосе послевоенной разрухи. Не говоря уже о России, погружённой в пещерное состояние. Вам не жаль своего Отечества, полковник Охотин? – спросила неподражаемым, чарующим своей густотой контральто, Евгения Александровна - столь же очаровательным двадцатидвухлетним голосом, как и её блистательная наружность.

- Если мне чего-либо жаль в этом мире, так это своё Отечество, сударыня, - сурово произнёс я.

- В таком случае, Вы могли бы проявить интерес к нашим словам для доказательства слов Ваших, - Богданова-Бельская откинула пышную копну ухоженных тёмных волос, томно повела огромными очами и поднесла к алым пышным губкам длинную тонкую сигару. Бледность лица её заметно контрастировала с яркостью губ. – Вы позволите надымить в Вашем кабинете, полковник?

- В виде исключения Вам позволю, - решил немного подыграть и я, выдавив жалкое подобие улыбки. Боюсь, что она получилась вымученной и неуместной, выдавая моё смущение пред неотразимостью моей посетительницы.

- Вы, господин полковник, сделали первый шаг нам навстречу и потому, чтобы не утомлять Вас технической частью дела, я позволю себе сказать пару слов о политической стороне его, - предложила эта эксцентричная особа, блеснув задорными папоротниковыми глазами, постепенно перехватывая инициативу беседы из рук своего спутника.

- Прошу Вас, - сказал я.

- Как в Вашей организации относятся к евразийству? – неожиданно спросила она, нервно барабаня по столу тонкими руками поразительной красоты - пальцами пианистки.

Она поступила мудро, не обкорнав свои роскошные кудри в угоду моде, хотя и вырядилась в обтягивающую юбку до колен. Подчёркивать стройность своих ног обладательнице таких изящных рук было, право же, излишне. Впрочем, эта пара ног была горда собой вне зависимости от их обладательницы. Невольно напрашивалось сравнение с плеядой красавиц Европы смены столетий. Мне подумалось, что она затмила и саму Скобелеву-Богарне, и Татьяну Рябушинскую, и Саломею Андроникову, и Лину Кавальери, и леди Райпон. Не говоря о, навязшей в зубах, королеве красоты 1920 года159.

- По моим догадкам, большинство активных евразийцев в нашей эмиграции связаны с большевиками. Судите сами, как мы можем к нему относиться, - ответил я.

- Вам не приходила мысль о том, господин полковник, что наш недавний враг, Япония, могла бы оказаться неожиданным спасителем России, - нервно разминая длинную дорогую папиросу точёными пальцами, спросила Богданова-Бельская.

- Где же была Япония в самый тяжёлый для Колчака момент? Чем хуже становилось колчаковцам, тем меньше старались ему помочь японцы.

- В то смутное время японцы ещё не осознали важность момента. Но в принципе, только они остаются подлинными монархистами в этом мире. Синтоизм – единственная в своём роде религия военных, которая ставит патриотизм и преданность императору выше прочих гражданских добродетелей. Кодекс самурая не был истреблен с началом европеизации Японии второй половины прошлого века, - она поправила холёными руками распустившиеся локоны. – Поэтому мы всецело сочувствуем нефти160 и готовы вести энергичную пропаганду в галлиполийских организациях Франции, Бельгии, Болгарии. Пора начать отправлять наших лучших людей в Страну восходящего солнца. Париж уже не стоит мессы, позвольте мне так перефразировать слова Генриха Четвёртого.

- Простите, но не вижу в этом логики…

- Логика русского патриота-евразийца в том, что почва выше крови. Ведь такое утверждал ещё граф Витте, как известно – человек умный. Секретная организация балтийских аристократов «Балтикум», до последнего часа остававшихся преданными Царской семье, также ставила общую почву выше голоса крови. А барон фон Унгерн-Штернберг, поднявший всех монголов? «Нет! Не белым генералам, не эсеровским вождям и не красным каннибалам нас вернуть к счастливым дням», - задумчиво прочитала она стих Бехтеева. – Самураи ещё существуют и в них надежда на воскресение рыцарского духа в ослабленных душах европейцев.

- Насколько мне известно, те же монголы Унгерна и предали, поскольку в них возобладал голос крови, - усмехнулся я недоверчиво.

- Ваш скептицизм погубит надежды России! – воскликнула Евгения почти что с надрывом, заломив кисти рук. – Если кто и делает решающие шаги к освобождению России, так это герцог Георгий Николаевич Лейхтенбергский 161, а не РОВС! Он, с генералом Красновым, основал Братство Русской Правды! Что толку от сонмов мелких русских организаций162?

Мне показалось в тот миг, что я почувствовал умело скрытую фальшь в её поведении, тогда как в душе Марии Владиславовны наблюдалось и полное отсутствие какой-либо фальши.

- Мне приятно слышать, что Вы – сторонница самодержавия, но я не слышу от Вас конструктивного предложения, - сказал я.

- Мне доводилось видеть своими глазами двух монархов очень схожих лицами – русского и английского. Оба произвели на меня чарующее впечатление.

- Как и Вы, очевидно, на них… - выдавил я неуклюжий комплемент.

- Речь не о том. Я сравнила их с выборными правителями, которых мне довелось повидать – Ллойдом-Джорджем с его мелкобуржуазными замашками лавочника и старика Пуанкаре – ожиревшего карлика с гаденькой улыбкой Урии Гипа. Сравнения и быть не может.

- У Вас, право же, чисто женское восприятие политики…

- Поверьте, что я к Вам надобности ни малейшей не имею и потому хотела лишь заинтересовать Вашу организацию, увлечь пламенных её офицеров задумкой отправиться на японские острова и начать там подбирать войско, подобно Унгерну, делающему ставку не на монголов, а на самураев. Кстати, барон не погиб. Он сейчас в Тибете и собирает новое войско. Увы, тибетцы, со своим ламаизмом, более монахи, чем воины…