Тени Турнира теней

- Неужели мы настолько измельчали? – Антона передёрнуло. Вспоминались частые высказывания покойного отца на эту же тему, своя немощь телесная, которую он стал воспринимать болезненно лишь после отказа послать его на фронт. А уж он-то зелий никаких не употребляет...

- По глупости и наивности, оттого что своих охранителей вовремя не слушали. Сказано в пророчестве: «посыплются с небеси звезды железные и поразят грешников». Ой, не долго ждать нам остаётся...

В ранних сумерках Антон возвращался домой, и окна «Мюра и Мерилиза» ослепляли огнями словно в этом магазине располагалась своя электростанция. Антон заглянул в газетный киоск, у которого толпились зеваки, ожидая особенных новостей с фронтов. Рядом возникла белая фуражка околоточного: «Не толпитесь так, господа, полехше, полехше!» Ничего путного в газете не оказалось. Антон столкнулся в переулке с жуткого вида калекой на костылях с единственными ногой и рукой и обезображенным лицом. Его искривлённые, обречённые на неподвижность губы не позволяли разбирать слова, которые он пытался сказать. Неожиданно его глаза налились кровью и он начал изрыгать проклятия в адрес Охотина, брызгая слюной. Антон разобрал лишь пару слов: «Не хочет ветерану подать». Охотин бросился бежать сломя голову. Не от страха, что тот может его ударить костылём, или обрызгать слюной, но от великого смущения и потерянности. Пробегая по набережной, Антон подскользнулся на яблочной кожуре и покатился по скользкому крутому берегу в реку. Выбираясь из ледяной воды, он неожиданно столкнулся лицом к лицу с дебелой подслеповатой жуткой рожей с застывшей гримасой боли, как ему показалось. Но уже в следующее мгновение он понял, что это всего лишь обезображенная кукла - деревяшка, вертящаяся в водовороте, у втекающего в реку из трубы мутного потока. Перекрестившись, Антон выкарабкался на дорогу и продолжил путь, мокрый под холодным осенним ветром. Страшная кукла с застывшей улыбкой смерти в водовороте долго не давала ему заснуть в тот вечер, как и фигура калеки. Он крестился и думал, что это и есть подлинный лик войны, как облик калеки, так и куклы. «Так выглядят, должно быть, все там, на фронте после боёв». С того дня Антона начинают мучить ночные кошмары на ту же тему, он худеет пуще прежнего и становится вовсе прозрачным, а лицо его начинает дергать тик. Жёны братьев обеспокоены, ухаживают за больным. К счастью, Серёжина Лиза и Митина Глаша живут в том же огромном отчем доме. Болезнь усиливается, и бессонница Антона становится обычным явлением, изматывая до предела. Навещают его и Глебова Феврония с Петиной Аграфёной. Каждая приходит с полными коробками вкусностей, но они не лезут в распухшее воспалённое горло. Наконец, заходит и обеспокоенный Виссарион, и Антон слышит его спокойный полный величия голос:

- Отчитка ему нужна - особый молебен, чин изгнания бесов. Как бы чист наш Антоша душою не был, бесы сумели внедрится в сознание его и мучают, когда сознание устало отключается в надежде на сон. Поскольку я близок болящему – друг и наставник его, я приглашу для отчитки другого священника. Надеюсь, что завтра всё решится.

- Вам виднее как быть, отец Виссарион, - потупила взор Лиза.

Через день Виссарион прибыл вместе с незнакомым священником и всё было исполнено подобающим образом. Со стороны было мало что понятно, но Антон отчаянно корёжился в своей постели, исходил потом как никогда в жизни и бесконтрольно трясся. В ту ночь он уснул спокойно, а с утра даже аппетит вернулся к нему.

В последующие дни духовный отец исправно навещал своего сына, а прикованные к своим детям жёны Сергея и Дмитрия были рады пригласить священника на чай, а то и на ужин и послушать интересного собеседника, когда дети уже в постельках.

- Жизнь неуклонно меняется, как это ни прискорбно, - рассказывал очередной раз Виссарион, собравшимся вокруг Охотиным, - Особо привлекает последнее время православных паломников образ Богоматери, писанный Васнецовым во Владимирском соборе в Киеве. Да только писан он современным живописцем не духовного звания. Разве же можно сравнивать эту работу с былой, когда иконописец подолгу постился, лишь после чего брался за кисть и позволял себе писать святой образ? Очень строго этого требовали на Руси домонгольской. Но есть и сейчас таковые, которые воспринимают писание икон, как великое послушание. Один из таких – мой духовный сын Антон, сидящий за этим столом. Не отмахивайся, Антон, правды не следует стесняться. Очень ценю работу Васнецова и Врубеля в Киеве, а также Нестерова в Марфо-Марьинской обители – образы их прекрасны. Но невозможно передать эти лики без поста и молитвы, а лишь виртуозным взмахом кисти мастера. Нынешнее оскуднение духовной жизни во всём мире столь велико и умножается с такой силой, что скоро можно ожидать благословения христианскими церквами образов, писанных в модернистской манере.

- Не ханжество ли глаголит устами Вашими, отец Виссарион, спросила бы моя петроградская тётка – Ольга Третнёва, - сказала вдруг Лизанька, - Уж простите за откровенность, Ваше Высокопреподобие. Но таков настрой столичной публики.

- Так, я даже знаком был с тётей Вашей, - улыбнулся священник.

- Но и я, батюшка, не пойму, что же плохого в светлых образах, в радостных ликах, писанных нашими современниками без должной духовной подготовки? – спросила Глаша, - Важен результат. Лики эти радуют прихожан и паломников. Чем они хуже потемневших ликов прошлого? Порою слишком мрачных и пугающих, на мой взгляд?

- Не дано нынешней кисти светского человека создать подобное сотворённому молящимися пред каждым мазком иноками. Попробуйте понять это. Я лишь говорю, что не разделяю восторга и удивляюсь росту числа паломников во Владимирский собор в последние годы. Ведь внешняя красота васнецовских и нестеровских ликов не подразумевает их глубокой духовности, что всегда первостепенно.

- Это чувствовать надо. Душой. Глубинами её, - вставил Антон.

- Но Вы же допускаете здание храма, сделанное в веке осьмнадцатом? Они порою радостно-пёстры, но совсем иные нежели строгие домонгольские византийской школы. Они зачастую более напоминают католические соборы со внешней стороны, а детище Петра – Петропавловский собор даже и внутри. Посмотрите на его лепнину внутри. Так и веет католицизмом, - продолжила Лизанька.

- А чем Вам не угоден росстреллевский Андреевский собор в Киеве? Негоже молиться в нём? Негоже вершить службу православную? Не следует ли его отдать под увеселительное заведение, а рядом выстроить стандартный неовизантийский храм «образца Александра Третьего»? – поддержала её острая на язык Глаша.

- Послепетровское церковное зодчество уже не русское, его пестрота совсем иная, чем Московской школы. Зодчие были зачастую инородцы и не православные. Но не только в восемнадцатом веке, но также и во времена Московской Руси фрязские уже приглашались. Кто создавал Соборную площадь Московского кремля? – не унималась Лиза.

- Такова была традиция. Могли бы и сами справиться. Но итальянская архитектурная школа славилась тогда на весь мир. Вопрос престижа, - ответил Виссарион, - Но в иконописи сложилась иная традиция. Я признаю новых «иконописцев по контракту», но лишь подчёркиваю, что не понимаю энтузиазма этих эстетствующих, или обезьянничающих паломников. Только и всего. Кроме того, не стал бы доверять роспись собора личности склонной к демонизму, подобную Врубелю. Это уже грех. Пусть Врубель остаётся простым художником и не лезет со своими причудами и демонами в иконопись.

- С этим мы не можем не согласиться, правда, Лиза? – улыбнулась Глаша.

9. В зимних Карпатах

«Покрыты костями Карпатские горы,

Озёра Мазурские кровью красны»

Песня времён Австро-Германской войны

«И всемирная бойня может задним числом пригодиться, скажем для того, чтобы доказать свое алиби пред лицом Всевышнего: Где ты был, Адам?

В окопах, Господи, на войне».

Т. Хеккер

- Куда нам теперь наступать? 1914-й - это какой-то злой рок. Может психологически оно и во благо, наступление, но ведь не потянем, - сокрушался штабс-капитан Никандр Межецкий, - Люди измотаны, болеют всё чаще. Не говоря о том, что и солдат уже не тот. Все тёртые и сильные выбиты, а замена куда хилее, не подготовлена должным образом, но главное – слабее духом. Пехота в прошлом году была ещё куда крупнее, оптимистичнее. Теперь - или чахлые юнцы, или бородачи-ратники от сохи, что винтовку в руках держать пока не могут. Всё только и роемся в сырой глине: то окоп вырыть и блиндажи брёвнами настелить, то опять немного перенести и тащат солдатики тяжеленные брёвна иной раз помногу вёрст, чтобы на новом месте делать настил. Здесь хоть деревьев повсюду завались, но зато сырость такая, что окопы постоянно полны водой. Отсюда и простуды повальные. Сапогов не хватает. Уже зачастую лапти плетёт народ, мокроступы. К лаптям комки глины ещё легче липнут и несут солдатики лишние пуды на себе. Куда это годится?

- Никуда, штабс-капитан, никуда, - мрачно вторил ему капитан Филипп Кирсанов, глядя в мглистую лесную карпатскую даль, - Да ещё и постреливают с линии противника и в самый «мирный» денёк насчитываем по несколько трупов. Похоже затянутся бои в Карпатах на всю зиму. Никак мы тут не прорвёмся. Сколько напрасной крови от всех тщетных попыток добраться до Венгерских равнин по пояс в рыхлом горном снегу под пулемётным огнём! Батальоны на глазах становятся размером с роту... Пока ещё Рыльский пехотный полк, да драгунский Каргопольский вселяют надежду. Отборные полки – надежда, а новобранцы – одно мясо для пушек. Как восполнить нам эти страшные потери? Горько и жутко.

- С такими молодцами, как рыльцы, авось и прорвёмся...

- Надо всегда уповать на Бога и надеяться на лучшее, господа, - вставил подпоручик Сергей Охотин, - Что опаснее всего, мне кажется: крестьяне очень чувствительны к справедливости, к высшей от Бога правде. А в этой войне они разуверились во всём и видят, чувствуют, свою обречённость на заклание. Народ меняется от таких испытаний и не в лучшую сторону, а слухи, идущие из великосветских кругов, упорно подтачивают веру народа в святость самодержавия, в саму необходимость его. И это страшнее всего. О чём там думают в верхах? Пилят свой собственный сук в эфемерной надежде на полноту своей, а не царской власти!

- Но «Дикая» дивизия137 впечатляет – не наглядишься на этих диковатых молодцов! Словно во времена Шамиля и генерала Ермолова попадаешь, глядя на них. Им привычнее в зимних лесистых горах. И Михаил Александрович138 хорош на своём великолепном скакуне, - улыбнулся недавно виденному и чему-то своему личному Кирсанов.

- Это в Вас гвардеец заговорил. Ведь Великий князь начинал службу командиром эскадрона гвардейского полка синих кирасир Её Величества, а уже во время войны стал командовать кавказской «Дикой» дивизией, - заметил Межецкий.

- Совершенно верно – полка Её Величества Царицы-матери. Выправка у него чисто гвардейская. Князь Михаил обратил к своему полку внимание Марии Фёдоровны, которая начала выказывать к синим кирасирам особое благоволение. Вчера видел попытку бравой атаки горцев. В бинокль разглядел лицо Великого князя, который совершенно равнодушно оглядывался на разрывавшиеся кругом снаряды. За это горцы и уважают его. Для них самое главное – лихость, тогда и отношение к начальству иное. Для их феодального сознания военачальник должен быть впереди, а не как на нынешней войне, в тылу над картой сидеть. А князь буквально рвётся туда, где опасность! Невольно вызывает почтение даже если он и не обладает глубокими познаниями в военном деле и даром полководца, - продолжил Кирсанов.

- Но не забывайте и то, что для горцев «Наш Михаил - Брат Государя». И любовь их уже переходит в обожание. Горцы его боготворят, как рассказывали недавно соседские кавалерийские офицеры, - заметил Охотин, - Думается, тот факт, что ни кавказские горцы, ни среднеазиатские кочевые народы не отбывают воинскую повинность не самое мудрое решение нашего правительства, которое побаивается вооружать и обучать военному делу иноплеменников иного вероисповедания.

- Вы правы: из них можно было бы создать несколько непревзойдённых кавалерийских дивизий. На магометан, мне кажется, можно вернее положиться, чем даже на христианские народы, влившиеся в Россию. Что можно ждать от поляков с финнами? – вставил Межецкий, - Лишь в годину опаснейшей войны было решено, наконец, их использовать и цвет горской молодежи устремился в ряды шести полков дивизии. Джигиты пришли со своими лошадьми, не желая казённых, как и обмундирования. И осталось лишь нашить им погоны, да выдать по винтовке. Жалованье установили по двадцать рублей в месяц. И эти инородцы идут в бой за Россию, за царя, как на праздник, и помпезно-празднично, в восточном вкусе, умирают! Как известно, горцы считают позором оставлять своих раненых и убитых на поле битвы. Причём, это распространяется и на русских офицеров, правда, не на солдат, которых слишком много и выносить их так же было бы просто нереально. Ведь кавказцев здесь не так много. Такое отношение сплачивает наши ряды.

- Кстати офицеры «Дикой» дивизии включают в себя не один десяток национальностей – от кавказских и, конечно, русских, до французов, как принц Наполеон Мюрат – грузин княжеских кровей по матери, правнук бонапартовского Иоахима Мюрата и полковник Бертрен. Есть итальянские маркизы - братья Альбици, польский князь Станислав Радзивилл, несколько финских, шведских и прибалтийских баронов, персидский принц Файзула Мирза139, - добавил Кирсанов, - Офицеры в черкесках были упомянуты на страницах Готского альманаха. Но никто так отчаянно не дерётся, как горские ветераны, а некоторым из них под семьдесят! Псы войны со шрамами трёх войн, служившие при трёх императорах140! Не встречал таких русских... Одного генерала Самсонова могу назвать, что в трёх последних больших войнах известен, может и графа Келлера можно назвать из пожилых. Но не припоминаю был ли он на Японской. Впрочем, горцы живут дольше...

- Насколько припоминаю, Келлер не был на Японской, при всём моём уважении, - задумался Сергей, - Самсонов это классика: Турецкая, Японская и наша... Но уверен, что выдающиеся в плане «ветеранства», включая малые вроде Китайского похода – Каульбарс, Максимов, хотя и не дожил до последней, но умудрился повоевать пять раз после Турецкой и всегда добровольцем, Гернгросс, правда сейчас он по здоровью в военном совете, но воевал с Турецкой ещё три раза, Мищенко превзошёл всех по числу войн, Бржозовский, заметьте – польского происхождения, но герой императорской армии и, наконец, Мартос141.

- Вы просто кладезь военной истории! – улыбнулся Филипп.

- А потом поползли слухи, что дикие всадники в длинных восточных одеждах и в громадных меховых шапках вырезают мирное население и питаются человечиной. И раздували их в австрийских верхах усердно142, - усмехнулся Межецкий.

- Такие слухи, вне сомнений, по душе и нашим либералам. Когда я служил в кавалергардах, общался нередко с молоденьким синим кирасиром Владимиром Трубецким, служившим в лейб-эскадроне Михаила Александровича, - погрузился в воспоминания, светлея лицом, Филипп Кирсанов, - Он тоже весьма лестно отзывался о Великом князе. На днях столкнулся в блиндаже с вахмистром из того же лейб-эскадрона. Оказывается, он прекрасно помнит молодого Трубецкого и уверяет, что тот сейчас под началом барона Петра Врангеля на Северо-Западном. Так вот, этот вахмистр, Иван Клементьевич Квасный, уже в войну выслужился в офицеры и перешёл в «Дикую дивизию». Будучи годами простым служакой-вахмистром, Квасный поддерживал переписку с Великим князем, который крестил у него детей. В силу такой взаимной привязанности вахмистр оказался в рядах «Дикой». Кстати, Квасный выражается весьма литературно и, возможно за это, князь некогда выдвинул его на должность вахмистра. «Великий князь всё рвётся вперёд даже вопреки здравым тактическим соображениям, полковник Юзефович, начальник штаба - татарин, этому всячески противится», рассказывал Квасный – забавно выходит. Говорит князю всякий раз: «Ваше высочества, вашай маменька-императрица слова дал, буду беречь ваша священи особа». Юзефович упорно следит, чтобы Великий князь не вырывался и не рисковал собой излишне. Приходилось быть дипломатом, чтобы и сам князь не замечал опеки над собой, но и все те, перед кем можно было бы поставить князя в неловкое положение. Но он, как нарочно, стремился быть там, где проще быть накрытым артиллерией. Похоже на то, что больше всего Великий князь опасается того, что кто-либо из подчинённых может заподозрить, что он прикрывает своим высоким положением своё отсутствие мужества. Да кому такое в голову придёт? Ведь все уже хорошо знают, что он норовит в самое пекло. Как-то пришло известие, что к Михаилу подосланы скрытые убийцы, но вопреки всем стараниям Юзефовича, он не пожелал иметь особую охрану от «жалких убийц». А ещё и прост в быту князь до удивления. Вся свита его состоит из трёх адъютантов. В походах он ночует в мужицких халупах со своими офицерами, сейчас спит неподалёку от нас - в землянке рядом с Квасным. От поедания одних консервов недавно приобрёл желудочную язву. Не пьёт он ничего, кроме воды.

- Иной раз думается, что князь нарочно пули ищет. Так и во вчерашней атаке, - сказал задумчиво Межецкий.

- Я слышал, что князь - человек глубоко религиозный, как и его Августейший брат, и уверен, что без воли Божьей он не погибнет. Подобный христианский фатализм свойствен и Государю. За такой подход, вероятно его ещё больше ценят храбрые джигиты, как и за великолепную посадку и, наверное, близкую им бесхитростность открытой души, - вставил Сергей, - Не говоря о его атлетическом спортивном телосложении, способностью порвать нераспечатанную колоду карт и гнуть монеты. Увы, унаследовав от Отца известную силу рук, князь не унаследовал силы воли и уменья мудро править огромной державой.

- Может так оно и есть, - углубившись в свои мысли и несколько рассеянно откликнулся капитан Кирсанов, - Ведь его личная жизнь не слишком радужная.

- А что именно случилось, если не секрет? – спросил Никандр, - Слыхал урывками...

- То, что есть глубоко частная жизнь для человека простого, в случае с Великим князем давно стало всеобщим достоянием. Михаил Александрович имел неосторожность крепко полюбить жену некоего поручика143. Это было ещё там, в кирасирском полку. Командовавший в то время полком генерал Бернов, покровительствовал этому роману и будто бы даже сводил влюбленных, желая угодить князю. Такой поступок генерала шёл в разрез со старыми гвардейскими традициями, считавшими подобного рода романы неприемлемыми. Принцип товарищества в полку доходил до культа. Если не происходило дуэли, то офицер, посягнувший на жену товарища должен был покинуть полк. Об их романе узнали многие и кто-то донёс его матери. Верная незыблемости семейных устоев Романовых, императрица потребовала от сына немедленного разрыва. Но любовь князя оказалась сильнее материнского гнева. Сам муж-поручик не дорожил отношениями со своей женой и согласился на развод. Поручику, в виде компенсации, князь предложил видное место во дворцовом ведомстве, что тот не замедлил принять. Всю вину злые языки приписывали «мадам поручик» якобы совратившей князя. Общество отвернулось от бедняжки. Князя выслали в Орёл, где он должен был командовать скромным Черниговским гусарским полком, вместо лучшего гвардейского в столице. Потом Наталья Сергеевна приехала к опальному князю, и они отправились вместе в Европу, где тайно венчались. Запрещать брак было уже поздно и Великому князю пришлось немедленно покинуть гвардейский полк. Поскольку принять титул мужа морганатическая жена не могла, она стала именоваться графиней Брасовой по названию имения князя. Влюблённые провели лучшее время в Англии. Спустя два года Государь смилостивился над своим младшим братом и Великому князю было предложено принять Кавалергардский полк, в котором я ещё служил. Не сладко было им продолжать жить в столице, ибо никто не желал принимать у себя графиню Брасову. Слышал от своих приятелей кавалергардских офицеров, что они сговорились не кланяться ей при встрече, хотя бы как супруге полкового командира! Кавалергарды, конечно же, в гвардии наиболее придворные войска, а их шефом состоит всё та же Мария Фёдоровна, которая стала охладевать к синим кирасирам после всей этой истории... Но думаю, что это уж слишком бесчеловечно по отношению к обоим опальным супругам.

- Пожалуй что так, - отозвался Никандр.

- Я сам сторонник всех строгостей в отношении чистоты Императорской фамилии, но это было уж слишком! Перед войной морганатические супруги некоторое время жили в полуопале, полуизгнании в Ницце. А неудовольствие Царицы-матери полком синих кирасир ещё усилилось благодаря другому роману, возникшему почти в одно время. Великая княгиня Ольга Александровна, младшая сестра Государя, очень любила Гатчину, поскольку покойный Александр Третий в последние годы жизни подолгу жил там с семьей. Она частенько навещала там брата. Муж Ольги Александровны - принц Ольденбургский, был очень нездоров и полностью равнодушен к своей супруге. Вокруг его жены постоянно находились бравые гвардейские офицеры и в один прекрасный день Великая княгиня почувствовала влечение к статному поручику Куликовскому. Княгиня имела обыкновение держать себя, как «простая смертная», без должного этикета. На гатчинских улицах их всё чаще стали встречать в простом извозчике в сопровождении Куликовского. Поручик поступал крайне опрометчиво, ибо афишируя простоту в отношениях с сестрой Государя, он мог сильно скомпрометировать её. Недалёкий генерал Бернов был уверен, что успех его офицера лишь способствует популярности их полка в верхах. Узнав о новом романе, Мария Фёдоровна прекратила свои милостивые посещения полкового лазарета, полковой церкви и казарм, что несказанно огорчило всех старых офицеров, не чувствовавших за собой вины. Поручик Куликовский, при содействии Ольги Александровны, оказался личным адъютантом её мужа144. Мне доводилось несколько раз видеть Великую княгиню вблизи. Красотой она не отличается, но ей присуща живость и выразительность.

- Господь им судья, - вздохнул Межецкий.

- Не нам судить. Почему бы не порадоваться за людей, идущих на жертвы ради любви своей? – риторически заметил подпоручик Охотин.

- Похоже, что в Вас говорит излишний идеализм, подпоручик, - вздохнул Никандр, - Ведь если Императорский дом перестанет блюсти свои нормы всё рухнет...

- Грех Великого князя в том, что он обещал своему Августейшему брату не жениться на этой даме, но по причине страстной любви обещание нарушил, - сказал Кирсанов.

- Страсть есть страсть, - задумчиво откликнулся Охотин, - Она ослепляет и оглупляет.

- А в остальном, как мне рассказывал человек, знавший Михаила Александровича лично, это благороднейшая, безукоризненно честная и наивная душа. Трудно себе представить в наше время светского человека более чистого и не испорченного. Он остаётся ребёнком, которого успели научить только порядочности и нравственности. Окружающие придворные постоянно этим пользуются и нередко обманывают его.

- Не удивляюсь, что такой человек сознавал свою непригодность к правлению огромной державой и отказался тогда. В этом его слабость, но вряд ли вина. Он бы уже не смог удержать власть. Его бы всё равно обманули ушлые думцы. Думаю, что он был более других рад, когда родился Наследник, - грустно улыбнулся Сергей.

Долгие промозглые месяцы бесконечными чёрными ночами сидели они в опротивевших мёрзлых окопах. Как-то повелено было всеобщее наступление, или так казалось засидевшимся в окопах. Атаковали противника, крепко закрепившегося под перевалом.

- Завтра колечки-то наши блеклые145 могут и понадобится, - с мрачной улыбкой сказал перед сном Кирсанов соседям по землянке. Предстоял решающий штурм.

- Грех такие шуточки шутить перед боем, Филипп, - сурово заметил на это Межецкий.

- Не бойтесь, солдаты, в бою не страшно, - обратился к батальону Межецкий перед самой атакой, когда чуть забрезжил рассвет, - Страшна ночь перед боем и то не для привычного воина. Проста истина: по-настоящему храбр тот, кто знает, чего нужно опасаться. Немало нас сложат тут свои кости, но как без этого? Шрапнели и бомбы убивают мало, а вот страху на малодушных наводят куда больше. Пехотная пуля и штык более грозное и верное оружие, солдаты! Штык в руках русского солдата – гроза Божия! Не зря наши отцы говаривали, что пуля - дура, штык – молодец. Русский солдат сам обещает умереть. Ему не приказывают умереть. Вперёд! Ура!

Случилось так, что в это время полковым священником у них оказался отец Антоний, что в миру был некогда ротмистром лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка. Охотина и даже видавших виды Межецкого с Кирсановым поразило великое мужество этого человека в рясе. Отец Антоний сам поднял солдат в стремительную атаку, личным примером. Он выпрямился в полный рост и побежал впереди всех с крестом в руках. Пули пели ему свои торжественные гимны и каким-то чудом не попадали в него. Простые солдаты воспринимали это не иначе, как чудо и с беззаветной храбростью шли за таким командующим. Тут мерк даже пример вооружённого с головы до ног капитана Владимирцова, который бросался в бой с шашкой с булатовическим же отчаянием, изрыгая лающие команды и какие-то по-птичьи клекочущие восклицания, не кланяясь жужжащему свинцу. Емельян Владимирцов в тот день так же бесстрашно вёл своих солдат неподалёку, а конница Великого князя Михаила готовилась помчаться вслед за пехотой для окончательного прорыва. Вперёд пускать её на подъём по ущелью было бы безумием. Отличились в тот день и рыльцы, и, вслед за ними, каргопольцы с «Дикой дивизией». Поблизости, за другой карпатский перевал, упорно бились стрелки знаменитой «Железной бригады» Деникина. Там же началась карьера славного белого генерала Гражданкой войны, ставшего пока полковником, Сергея Маркова. Что ещё удивило в те дни Сергея, так это неожиданное появление особого кубанского отряда то ли пластунов, то ли просто разведчиков из казаков. Они возникли с неожиданной стороны и их чуть было не обстреляли свои. Оказалось, что отряд действовал в тылах противника и сумел прорваться к своим благодаря натиску на перевал. Диковатые казаки, все как на подбор в волчьих папахах, завывали по-волчьи, когда кидались на врага в шашки. Как позже узнал Сергей, звали их просто «Волчьей сотней» или «волками». Столкнувшись после боя с командиром «волков» - коренастым невысоким кубанским казаком с кудлатой большой головой, крепко и упрямо посаженной на дюжие плечи, Межецкий с Охотиным перекинулись с ним парой слов. Звали его Андрей Шкуро, а перед войной он служил в коннице у самого графа Келлера, чем явно любил прихвастнуть. Впрочем, Келлера этот самодовольный гордец боготворил и говорил почтительно возможно лишь о нём. «У нашего командира самая главная забота, чтобы его люди были всегда накормлены, чтоб раненым уход был. Каждого рядового помнит! И с маленьким человеком он ровен в обращении, а со старшими чинами суховат. По сотне вёрст в сутки может проделывать граф, не уставая! В бой кидается очертя голову и каждый солдат за ним. Таких «скобелевых» мало теперь остаётся» - говорил тогда Шкуро. «Может вся эта волчья символика у них от излюбленной волчьей папахи Келлера?» - заметил Межецкий, когда Шкуро ушёл к своим. Враг был смят, но и цена оказалась вновь слишком высокой. Каждый четвёртый из бегущих под огнём пал. Отец Антоний был награждён в том деле наперсным священническим крестом на Георгиевской ленте. Сергея по-прежнему раздражало то, что сам он просто недосягаем для пуль, а добрые его товарищи гибнут вокруг десятками и сотнями. Не брала пуля ни Владимирцова, ни Булатовича, ни Кирсанова, жаждущего её. Спиртное на передовой было строжайше запрещено, но вскоре после того штурма перевала, по случаю особо сильных морозов на более высокой позиции, знакомые офицеры подбросили им несколько бутылок давно забытой водки. Случилось так, что Филипп Кирсанов впервые сорвался от усталости и выпил лишнего. Почувствовав это, Межецкий, тоже бывший навеселе, стал ненавязчиво выпытывать его тайну. Никто не знал, почему же этот блестящий гвардеец из столичной семьи с давними офицерскими корнями, неожиданно всё бросил и оказался в пехоте.