Две маленькие повести про кино и другая проза

И вот как использовал эпизод мой голливудский коллега: злодею Руслану необходимо срочно переправить в Африку, для жутко террористического режима, партию ракет с ядерными боеголовками. Самолёт с грузом уже готов к отлёту. Но ФСБ и ФБР обложили Руслана и почти наступают на хвост. Что делать? Тут выясняется, что у Руслана в его подпольной научной лаборатории работает юный гений Яшка (так написано!) Эпстайн, который среди прочего изобретает машину времени.

Но во времени машина ещё не летает. Руслан приставляет пистолет к виску Яшки Эпстайна: «Тогда хотя бы останови время! Всего на час! Сейчас десять часов – даю тебе пятнадцать минут». Юный гений от страха предельно мобилизуется – и останавливает время, даже на три минуты раньше срока. В 10.12. И теперь ничто не мешает самолёту с оружием взлететь, потому что через час, когда время двинется снова, самолёт уже беспрепятственно пересечёт границу.

Тут, правда, возникает вопрос: а почему время остановилось для всех, кроме самолёта и лётчиков – но не будем чрезмерно строги к сценаристу Ставински.

Другой вопрос заставлял размышлять и дивиться: неужели такой известный, успешный и образованный продюсер, как Леонид Мартынович, относится к этому бреду всерьёз и намерен на его основе сотрудничать с «Голден Пикчерис Моббсом»? А если нет – зачем он тогда посвятил в это дело меня, заставил переводчиков экстра-класса заниматься объёмистым переводом?..

Впрочем – подумал я, наконец – зачем размышлять и мучиться, когда можно задать те же вопросы самому Леониду Мартыновичу?

Я позвонил ему на мобильный и сравнительно легко, всего с пятого захода, поймал – в Рио-да-Жанейро. В трубку доносилась музыка, и голос Леонида Мартыновича звучал возбуждённее обычного.

– Буэна ноче! У нас здесь – тотальный карнавал! Наша «Третья стража» бьёт все мыслимые и немыслимые рекорды! Полный атас! Супер! За первую неделю – миллион, и это только благодаря рекламе, а когда заработает их бразильское сарафанное… или точнее: пончо-радио, «Мопс» прогнозирует втрое больше, плюс в проекте заложены сто тысяч дисков, короче…

– Короче, – прервал я поток его восторгов, – я прочитал.

На другом полушарии не сразу поняли, о чём речь: несмотря на умение понимать с полуслова, Леонид Мартынович озадаченно смолк, только музыка звучала.

– Сценарий, – напомнил я. – «Десять часов…»

– А! – снова ожил голос в трубке. – Ну? И как вам?

– Отвечать?

– Не обязательно. Соберёмся, поговорим все вместе. Подозреваю, что вы считаете меня идиотом, но, честное слово, есть несколько продуктивных мыслей, достойных обсуждения.

– Когда? Это чтиво выбило меня из колеи, а ещё нужно править серию.

– Серия?.. Выбросьте из головы. Завтра утром нас принимает вице-президент, и я сразу же лечу в Москву. Значит… послезавтра, в три часа дня, на Канале. – Леонид Мартынович, как мне показалось, незримо улыбнулся в трубку и прибавил: – За вашим пропуском я прослежу лично!

3

Теперь я должен сделать маленькое отступление от своего рассказа.

Я должен признаться, что все реплики и монологи Леонида Мартыновича я вынужден давать в сокращённом переводе. Нет, Леонид Мартынович говорит по-русски, и очень правильно – но речь его страдает, как бы сказать… щедрой избыточностью. Это такая лавина эмоций, ассоциаций, метафор, цитат, иносказаний, восклицаний, учёных терминов и вольных перескоков с одной темы на другую, что новый человек невольно начинает сомневаться в здравости своего ума или слуха. Все слова и даже фразы по отдельности понятны, а в сумме… При первом нашем знакомстве было особенно неловко, когда, произнеся что-то, Леонид Мартынович немедленно требовал от меня реакции: «А? Как? А вы что думаете?»

Видя мои мучения, помощник и правая рука Леонида Мартыновича Тимур (молодой человек с грустными глазами, о нём ещё – впереди) стал потихоньку переводить мне речи шефа: «Не обращайте внимания, мы привыкли – это он просто сказал, что из эпизода № 59 хорошо бы убрать реплику: «кого?»

Со временем и я привык к разговорной манере своего продюсера и научился вычленять из неё суть. Я мог бы сейчас даже воспроизвести её и в оригинальном звучании – но зачем мучить трудностями перевода бедного читателя?..

Итак, послезавтра в три дня (без задержки получив пропуск), я вновь вошёл в кабинет Леонида Мартыновича.

На этот раз за длинным переговорным столом уже сидело человек десять, и все они, передавая друг другу, рассматривали известный мне фаустпатрон. Они были так вызывающе молоды, подтянуты и крепко сложены, что немедленно хотелось сформировать из них группу захвата. Включая двух женщин – редакторов Галю и Валю, которые тоже выглядели не хило. В момент моего появления патрон дошёл до сидящего тут же в уголочке плечистого шофёра Леонида Мартыновича Дениса, у которого и остался.

Хозяин кабинета выбежал мне навстречу, молча запечатлел крепкое рукопожатие и провёл в начало стола, усадив в кресло напротив своего. На столе, помимо традиционных нарезанных фруктов и чашек с чаем и кофе, я заметил и переведённый сценарий – он лежал перед каждым из присутствующих. Фамилия сценариста Д. Ставински на титульном листе в распечатанных экземплярах, как и прежде, отсутствовала. Зато вместо неё стояла – моя…

– Ну что ж, дорогие друзья мои, – начал, вернувшись на своё место, Леонид Мартынович. – Сегодня наш пароход, который Америка подарила России, или, вернее, наоборот – сошёл со стапелей и в ожидании дальнейшего оснащения уже покачивается на воде. Сроки его выхода в кругосветное, я надеюсь, плавание довольно сжаты – поэтому предлагаю активно приступить к обсуждению проекта нашего уважаемого и горячо любимого Александра Михайловича «Десять часов, двенадцать минут».

Все посмотрели на меня, как бы подтверждая, что тоже уважают меня и горячо любят, – а я, в свою очередь, поглядел на Леонида Мартыновича:

– Вы, вероятно, хотели сказать – творения мистера Ставински?

Лицо Леонида Мартыновича излучало любовь и доброжелательность.

– Да, Дуглас, к сожалению, приложил к проекту Александра Михайловича свою шкодливую лапу, но наша с вами задача устранить эту… незадачу – извините невольный каламбур, и привести сценарий в приличный вид, соответствующий уровню нашего Канала. Я что-нибудь сказал не так? – обратил он на меня ясный и твёрдый взор. – А?.. Александр Михайлович?

Я открыл рот, чтобы ответить… и промолчал.

Действительно, всё было сказано – так. И про шкодливую лапу, и про необходимость привести сценарий в приличный вид, соответствующий уровню Канала. Слегка возмутило панибратское «Дуглас» – значит, вот какие они приятели, – но, в конце концов, это личное дело Леонида Мартыновича. Моя фамилия на титульном листе – понятно: это как бы моральный аванс за будущую работу. Правда, по-прежнему было непонятно, зачем и как приводить в приличный вид стряпню мистера Ставински… И я решил как человек опытный и терпеливый пока молча послушать, что по этому поводу скажет Леонид Мартынович со товарищи. Ведь говорил же он мне из Рио-да-Жанейро о «продуктивных мыслях, достойных обсуждения».

Леонид Мартынович не заставил себя ждать.

– Если будет позволено, я сразу попробую задать нашему разговору перспективную проекцию, – сказал он.

И, не дожидаясь позволения, открыл – но не сценарий, а папку, лежащую на столе рядом с ним.

– Мы обсудили с руководством «Мопса» концепт промоушена нашего фильма, – Леонид Мартынович извлёк из папки небольшой листок (собственно, он и содержался в папке), – и согласились: концепт – взрыв! Строжайшее замалчивание всех этапов продакшена, и в его финале – залп из всех орудий рекламы! Тотальное оглушение зрителя. А? Анатолий Петрович? – обратился он к своему заместителю по финансовой части.

Анатолий Петрович, мне более известный как выдающий гонорары Толя – круглый, сочащийся бодростью и здоровьем румяный колобок – согласно кивнул:

– Этот «залп» офигительно сработал у «Уоррен систерс» на «Воскрешении Олимпика». Я как раз стажировался у них, в две тысячи третьем. Семь лимонов им тогда это стоило, а теперь, с учётом инфляции – будет все десять.

– «Мопс» пойдёт на фифти-фифти, куда им деваться, – отвечал Леонид Мартынович.

– Это, как минимум, шестьсот копий, – сказал, быстро подсчитав на телефонном калькуляторе, старший менеджер Владимир, жилистый крепыш в очках.

– Выбьем восемьсот, – уверенно отозвался Леонид Мартынович.

За столом пронёсся одобрительный шумок.

– Тысячу дадут, – подал голос из своего уголка шофёр Денис, поигрывая фаустпатроном.

– Можно мне? – не выдержал и вмешался я.

– Да! – Леонид Мартынович охотно ко мне повернулся. – Вы считаете эту цифру нереальной?

– Мне позвонить нужно, – поднялся я. – Прошу извинения…

«Позвонить» – здесь заменяло полузапретное «покурить». Я вышел и, пройдя в закуток для чаепитий соседней комнаты, достал свою трубку. Курить не особо хотелось, но следовало унять растущее раздражение и привести в порядок мысли.

За годы работы с Каналом я ко многому привык. Научился понимать язык главного продюсера, приноравливаться к неожиданным скачкам его рассуждений, терпеливо выслушивать то, что к делу, к моей профессиональной повинности, никакого отношения не имело: анекдоты, байки, подробные, в лицах, пересказы неизвестных мне фильмов. Я терпел даже моменты, когда Леонид Мартынович, забыв, кто сидит перед ним (а сидел человек, выпустивший три курса сценаристов во ВГИКе), начинал вдохновенно объяснять мне азы кинодраматургии – про завязку, развязку и кульминацию сюжета и о том, чем сценарий отличается от прозы…

Но чтобы обсуждение сценария – ещё, заметьте, несуществующего, начиналось вот так – с разговоров о способах рекламы и продвижения фильма, в ещё большей степени несуществующего!.. – такого разворота событий ещё не случалось.

А может, и случалось, но я этого не замечал? Может быть, – пыхтел трубкой и думал я, – в рутине текущей работы я непростительно проглядел какие-то прогрессивные сдвиги в организации кинопроизводства? И тесное сближение с «Моббсом», он же «Мопс», а заодно и с «Уоррен Систерс», уже стремительно интегрировало нас в общемировую практику кино, а я, старый дурак, медлительным своим мышлением ещё этого не осознал?..

Но при чём, при чём здесь, скажите, мой написанный тридцать лет назад сценарий «The twelth…», простите – «Десять часов, двенадцать минут»?..

Когда я вернулся обратно в кабинет, разговор оживлённо продолжался. На секунду я встретился взглядом с грустными глазами Тимура, но он их тут же отвёл.

– … захват молодёжной аудитории, – говорил тем временем Леонид Мартынович. – В тизерах и постерах – визуальный упор на героя, Наташу и самолёт…

– И в трейлерах, – добавила редактор Валя.

– «Уоррен Систерс» через Интернет круто давил, – сказал колобок Толя. – Я видел, когда там стажировался… Даже на порносайт нельзя было зайти и не наткнуться на «Воскрешение Олимпика».

– Супер! – согласился Леонид Мартынович. – Но надо быть осторожным с поиском дружественных сайтов. На собственном же сайте – в момент «Ч» обрушиваем лавину визуальной и контекстной информации.

– Разрешите? – небрежно приподнял руку человек в галстуке, единственный, неизвестный мне, и по тому, как уважительно обратил на него взор Леонид Мартынович, я понял, что это человек важный и нужный.

– Да, да, конечно!

– Необходимо заготовить «взрывпакеты» для раздачи на пресс-конференциях и кинорынках, – человек в галстуке говорил, а Леонид Мартынович записывал на своей бумажке. – Содержание «взрывпакета» – обычное в таких случаях. Мой Центр предоставит вам все необходимые информативы и мониторинги.

Дописав, Леонид Мартынович благодарно кивнул человеку в галстуке и обвёл глазами присутствующих: кто ещё? – а мне так и остался непонятным смысл этого устрашающего мероприятия.

– Предлагаю акцию: часы, – сказал менеджер Владимир.

– То есть?

– В день премьеры все городские часы мира показывают постоянно 10 часов 12 минут.

– И кремлёвские? – впервые услышал я голос Тимура.

– И кремлёвские, и Биг Бен, – кивнул Владимир. – Можно договориться… А по радио – звук улетающего самолёта! Периодически, конечно. Оплатим, как рекламные паузы.

– Самолёт! – озарённо воскликнул менеджер Александр, удивительно внешне похожий на старшего менеджера Владимира, только без очков. – Стенди! Трёхмерные модели самолёта в центре главных городов проката!

– В натуре… то-есть в натуральную величину, – прибавил шофёр Денис, а Леонид Мартынович записал и это.

– Мировую премьеру хорошо бы провести одновременно: поставить гигантские экраны на Красной и Дворцовой площади, на Пляс-Пигаль и на Трафальгар-сквер, – предложил уже не помню кто.

– А теглайны – интегрировать в сюжет фильма! – сказал младший менеджер Костя. – На «Третьей страже» это хорошо сработало.

– Флаерсы! – включилась робевшая до сих пор редактор Галя. – В кислотно-молодежных местах раскладываем листовки в форме ядерных боеголовок!

И зря она включилась: Леонид Мартынович на это предложение отрицательно покачал головой. Впрочем, как я заметил, он уже давно что-то тихо говорил в гарнитуру мобильника, и последние слова я даже расслышал: «Иду. Лечу, Лев Эрастович» – это было имя генерального директора Канала.

– Ну что ж, – молвил Леонид Мартынович, поднимаясь и вкладывая в папку листочек и сценарий. – Для начала – поработали очень креативно. Главное, что все уловили пафос нашего концепта. Месседж зрителю: «Мы долго держали проект в секрете, чтобы напасть на вас внезапно. И теперь не остановимся, кампания будет агрессивной и непредсказуемой». Призрак фильма обкладывает зрителя со всех сторон, преследует… «как всадник медный на звонкоскачущем коне»! А? Как вам, Александр Михайлович? – взглянул он на меня.

– Я в восхищении, – ответил я.

– А как насчёт текстика? Первые двадцать страниц – до приезда героя в Россию? К среде, а?

«Издеваешься»?» – хотел отозваться я, но не отозвался.

К этому времени я твёрдо решил игнорировать весь этот бред – и объясниться с продюсером лично, без свидетелей и по телефону. В эфире телефонной связи – я знал по опыту – Леонид Мартынович становился понятнее, понятливее и лучше слышал оппонента.

4

Вернувшись домой, я обнаружил некоторый беспорядок в квартире и дочь Ольгу, приехавшую с дачи. Впрочем, по её торопливым метаниям и большой сумке с игрушками посреди гостиной, я понял, что явление её – мимолётное, и Саша (это мой зять) заедет за ней и повезёт обратно, когда тоже сделает свои дела. Между нами произошёл такой разговор:

– Привет, тебе не попадался меховой слон, жёлтый? Он ещё трубит.

– Привет, нет. Давно приехала?

– Час… два… Мишка орёт как резаный, требует слона. Я всё обыскала. Тысяча игрушек, а ему жёлтого слона подавай… Ты – от своего сумасшедшего?

– Понимаешь, иногда человеку бывает просто необходим жёлтый слон, что тут поделаешь? Купите ему новый по дороге.

– Здесь таких нет. А ты опять – со своей примиренческой философией? Подумал бы лучше, куда она тебя завела?

Ольга с детства славится прямотой и максимализмом, неизвестно с каких генов взявшихся. К тому же я приметил, что дочь занималась не только поисками слона. Распахнутый сценарий из Голливуда лежал на диване.

– Понятно, – сказал я.

– Что тебе понятно? Да, я читала. Эту пакость. До пятой странички, дальше меня стошнило.

– Я этого не писал. Видишь ли, некий Дуглас Ставински…

– Я вижу. Что тебя втравляют в очередную авантюру!

Ни к чему мне был сейчас этот разговор, и я попытался от него уклониться.

– А тебе – не всё равно? За три дня позвонила бы отцу хоть раз.

– Покрутился бы с Мишкой. И потом – тебе мать звонила… Ты же – деградируешь!

Я достал трубку и потянулся за спичками.

– Не груби.

– А ты не дыми при мне. Я грублю, любя! Посмотрись в зеркало – ты стал похож на сытого кота!.. Ну вот скажи, честно скажи, – брезгливый кивок на сценарий, – что они опять от тебя хотят? Ведь они эту гадость не зря тебе подкинули, значит, чего-то хотят?

– Хотят, – признался я. – Но, честно скажу, чего хотят – не понимаю.

– Ага. Ты всегда вначале не понимаешь, а потом… – но тут мобильник в кармане джинсов дочери громко грянул «Прощание славянки», и по разговору я понял, что звонит подъехавший на джипе «Хонда» – моём свадебном подарке – зять Саша.

– Всё. Бегу. – Ольга подхватила сумку и одарила меня беглым чмоком в щёчку. – И выброси немедленно эту гадость в мусоропровод и скажи своему сумасшедшему…

Не договорив, она безнадёжно махнула рукой, скрылась в прихожей – и хлопнула дверь.

Я сел в кресло и наконец раскурил трубку.

Хорошо тебе говорить, дочь моя: ты не пошла по стезе отца и занимаешься толковым, однозначным делом – промышленным дизайном. А ведь поначалу, в школе, ты, помню, гордилась перед одноклассниками, когда наша фамилия появлялась в титрах. И, видимо, так подняла планку своего мнения обо мне, что всякий мой якобы недостойный меня фильм стал для тебя болью и кошмаром. А статус сценариста всё понижался и понижался в новые времена – по причинам, от нас, сценаристов, не зависящим. Но ты, моя максималистка, не желала понять исторической объективности, считала, что деградирует не всё кино в целом, а персонально я. И никакие призы, звания, ни орден Дружбы на юбилей, ни рейтинги моих сериалов, ни слово «классик», нет-нет, да и звучавшее, – тебя в этом мнении не изменяли.

Я мог бы тебе возразить, сказать, что мой неблагодарный, каторжный труд – это твои безбедные детство и юность, что это – наша огромная квартира в элитном доме, наша дача (кстати, с рождением Мишки ставшая тесной и требующая расширения), наш автомобильный парк и наши поездки на средиземноморский отдых… но не сказал, и слава богу, что не унизился до такого возражения.

Тем более что ты, в общем, была права… и права сейчас – с этим злополучным, не ко времени попавшим тебе в руки сценарием.

Неправда, что не знаю, чего от меня хотят.

Прекрасно знаю: хотят втравить (верные твои слова!) в совместный проект, покоящийся на руинах моих «Десяти часов, двенадцати минут», хотят заставить, заплатив большие деньги, довести до ума (если это вообще возможно) бредни Д. Ставински – и заработать на этом деньги, несоизмеримые с моими.

И, что самое обидное – они совершенно уверены, что я, хорошо оплачиваемая наёмная рабочая сила, сделаю всё именно так, как ими задумано. Они настолько в этом уверены, что даже разговор начинают с конца – с того, как будут накручивать свои бабки…

Я решительно встал из кресла, отложил курительную и взял телефонную трубку.

На этот раз Леонид Мартынович отозвался всего лишь с третьего захода. Правда, за столь краткое с нашего расставания время он уже успел переместиться в Софию.

– Сижу в таможне, – сообщил он. – Братушки болгары задержали сотню ружей образца 1820 года – для «Дибича Забалканского». Шьют нам нелегальный экспорт вооружений. А утром съёмка – пять тысяч массовки уже на месте, они тут по триста евро в день каждый стоят. Лев Эрастович поехал объясняться с военным министром… А вы… – тут Леонид Мартынович, кажется, только осознал, кто ему звонит, – Александр Михайлович… что, собственно? Неужели хотите меня порадовать? Порадуйте, очень прошу, в моей горькой юдоли! Двадцать страниц – готовы?

– Боюсь, – отвечал я вежливо, но сухо, – что не порадую вас, Леонид Мартынович.

– Ну вот, и вы меня убиваете. А сколько? Десять?

– Я хотел серьёзно поговорить с вами.

– Так мы ведь обо всём… Впрочем, конечно, всегда… – но тут послышались какие-то голоса и голос самого Леонида Мартыновича – в отдалении от трубки. Там, похоже, шёл спор.

И настолько долгий, что я успел заново раскурить трубку – для твёрдости духа.

– Да, дорогой мой, но не сейчас, – вернулся голос Леонида Мартыновича, крайне озабоченный. – Тут пахнет международным скандалом, Лев Эрастович связывается с Президентом… Завтра, надеюсь, вернусь и поговорим. Я вам про таможню расскажу, это ещё тот сюжетец. А?..

Что ж, завтра, так завтра сказал я себе. И я тебе расскажу. Всё расскажу, что о тебе давно уже думаю.

Я пошёл на кухню, достал из холодильника масло и яйца, поставил на плиту сковородку и включил электрочайник. После всех событий сегодняшнего дня ужасно захотелось есть.

Но сделать это сразу не удалось: зазвонил мобильник в кармане.

– Это Катя, помните, помощник менеджера, с Канала. У меня пакет для вас, а я забыла номер квартиры, а ваш вахтёр…

– Толкайте дверь, – подошёл я к домофону и нажал кнопку. – Восьмой этаж.

Всякие пакеты мне носили часто, передача их через порог занимала секунды. Однако какое-то неясное предчувствие заставило меня выключить на кухне плиту и чайник. Предчувствие меня не обмануло – из большого фирменного пакета я извлёк стопку бумаг, на первой страничке которой жирно значилось слово «Договор».

Я вопросительно посмотрел на Катю, робко сидящую на кончике стула.

– Анатолий Петрович сказал… вы так быстро ушли, что он не успел… он просил подписать, чтобы бухгалтерия успела к выплатному дню…

– Так… – молвил я, отчего Катя, хоть к ней это и не относилось, заробела ещё больше и поджала ноги под стул.

…«Десять часов, двенадцать минут»… Полнометражный сценарий художественного фильма… 120 минут… Сторона, именуемая в дальнейшем Автор – я.

Я заглянул на страничку вторую и на предпоследнюю. Витиеватых рассуждений по поводу прав и обязанностей сторон я давно не читаю: всё равно они никогда не выполняются стороной, именуемой в дальнейшем – Заказчик. На второй странице значился срок исполнения: Автору давался месяц. На предпоследней стояла сумма гонорара, она была приличной, но почему-то еле набросанной тонким карандашом.

– Анатолий Петрович сказал, – пояснила Катя, – что окончательную сумму вы можете поставить сами… по вашему усмотрению… он сказал – ввиду исключительной важности проекта…

– Понятно, – сказал я.

Итак, вы хотите захлопнуть капкан – пожалуйста. Но вы, дорогие мои, не учли, что на ваш капкан у меня имеется свой. И я уже несколько раз успешно применял его – против мелких, но назойливых Студий. Вы большие, но и капкан для вас у меня будет такой, что мало не покажется.

– Хорошо, – сказал я Кате. – Договор я подпишу, и сумму проставлю. Но передайте Анатолию Петровичу, что она – окончательная и обсуждению не подлежит. Ввиду исключительной моей востребованности на всех студиях страны.

Катя быстро протянула мне заготовленную ручку, я расписался во всех трёх экземплярах и перешёл на предпоследнюю страницу.

Поначалу я хотел увеличить карандашную сумму в пять раз, но подумал, что это будет слишком уж вызывающе, и увеличил в три. Всё равно получался гонорар, немыслимый даже для небедного Канала. При этом в графе «аванс» я обозначил 50 % от общей суммы.

Катя забрала бумаги и убежала, а я, закрыв за ней дверь, проследовал обратно на кухню, приготовил еду и съел.

Затем я сделал следующее: включил компьютер, единым махом, за два часа, выправил последнюю серию и, возвращая с ней последний мой долг, отправил на Канал. После чего налил бокал красного вина.

Я стоял у окна, пил вино и глядел с высоты на неслышный за тройными стеклопакетами сплошной железный поток машин. Мне было легко и весело, и стало даже интересно жить. Я чувствовал боевой азарт троянца в осаждённой, но неприступной Трое.

Тогда я не знал ещё, что коварный конь ахейцев уже сделал свой ход и незримо поселился в моей крепости.

5

На следующее утро ко мне явился лично сам Анатолий Петрович – с деньгами.

Их было ровно пятьдесят процентов от казавшейся мне запредельной суммы. Толя вывалил из пластикового пакета множество нераспечатанных розовых пачек по 5 тысяч рублей, и они живописно рассыпались на столе.

Затем Толя порылся в кейсе и вытащил мой экземпляр договора – со всеми подписями, визами и печатями.

– Пересчитывать будем? – и вслед за договором достал машинку для пересчитывания денег с электрическим шнуром. – Куда тут можно включить?

– Не будем ни включать, ни пересчитывать… пока, – сказал я, собравшись наконец с мыслями. – Пока вы, Толя, не сядете и вразумительно не объясните, что всё это значит.

Толя сел, но казался удивлённым не меньше меня.

– А что значит? Значит, что Лев Эрастович подписал вашу сумму без звука. Я лично всегда считал, что мы мало платим авторам. Вот когда я стажировался на «Уоррен Систерс»…

– Я не об этом, – перебил я, раскуривая трубку, хотя обычно не курю с утра. – Мы ещё ни слова ни говорили о сценарии… У меня никто не спросил даже, согласен ли я его переделывать!..

– Не понимаю, – сказал Толя. – Вы же подписали договор?

– Да, но… – начал я и осёкся.

Действительно, что – «но»? Подписал. И хлопнул капкан – только не твой. Думал оборониться заломленной суммой? Так это для тебя она запредельна. А представить себе, на что способен Канал, когда ему что-то очень нужно, – тут твой опыт устарел…