Две маленькие повести про кино и другая проза

Дорогое мне название осталось девственно чистым, а я избежал неприятного позора. Это меня так обрадовало, что к факту очередной пропажи я отнёсся философски, вспомнив при этом стихи Гены Шпаликова: «…никогда не возвращайся в старые места». Действительно, всему, наверное, есть своё место и своё время. И пусть сценарий остаётся там, где ему и положено быть: в воспоминаниях молодости.

Но, видимо, не суждено ему было это. Он нашёлся! Правда, не в своём оригинальном виде, а в виде повести, которая была написана мною несколько раньше, когда я ещё жил в Ленинграде, и о существовании которой я, честно говоря, забыл, когда начались столь бурные приключения с её кинематографической версией.

Повесть нашлась у моего школьного друга Саввы – помните такого по «Великому эпизоду»? Савва был единственным читателем моих первых литературных проб. Нашлась она при печальных обстоятельствах. Мой друг умер, и, разбирая бумаги, жена его Галя отыскала грязный, весь исчирканный экземпляр черновика повести (беловик я изрезал для экранизации). Повесть тоже называлась «Десять часов, двенадцать минут» и, как я теперь понимаю, мало чем отличалась по сюжету, персонажам, атмосфере и милой (мне кажется) наивности от сценария. Вернее, сценарий мало чем отличался от повести: неопытный экранизатор отнёсся к ней весьма бережно.

Так что, как видите, неожиданным образом и в неожиданном виде «Десять часов, двенадцать минут» нашли наконец своего автора.

Вот этим открытием я и решил поделиться с Вами. И Вам, дорогому моему издателю, вновь предоставляю право распорядиться моей находкой, как Вы сочтёте нужным.

Мне лично кажется (это совершенно не обязательно!), что, имея теперь на руках первоисточник долгих мытарств с моим первым сценарием, Вы могли бы опубликовать его как приложение к двум повестям – и вместе со мной поставить в этой «эпопее» точку.

Сердечно Ваш…

Что ж, дорогой мой корреспондент и терпеливые наши читатели – точку так точку.

«Опустела без тебя земля…»

(Слова из песни)1

Покачиваясь, самолет уходил к взлетной полосе. Туман размывал его все сильнее – в это утро был туман, и самолеты не прилетали, а только улетали. Потом самолетный силуэт пропал, и виднелось, вернее, мерещилось только что-то серое и большое, а может и совсем игрушечное – потому что туман смещал расстояния.

Провожающие стояли за оградой и смотрели, хотя смотреть было уже не на что. И я стоял и смотрел. Наискосок через влажное поле деловито пробежал куцый оранжевый автомобильчик.

И вдруг уши резанул внезапный грохот – и совсем рядом, как страшная рыба в мутной воде, тяжелое полуразличимое нечто полого прочертило туман и скрылось в тумане. И все кончилось так же разом, и снова стало тихо.

Люди постояли еще немного и стали расходиться.

Ты смотрела вниз, ничего не видела, кроме белого молока, и прислушивалась к мотору. Мотор ревел надсадно, но трудолюбиво, и это успокаивало. Ты всегда боялась взлета и посадки… Потом ты вздрогнула: что-то блеснуло за окошками – и повернулась к соседу. Сосед грыз леденец.

– Ага, – сказал он. – Вот и солнышко.

Если бы ты могла видеть самолет со стороны, то в эту минуту увидела бы, как мокрая темная громадина вдруг посветлела, засеребрилась и неподвижно повисла над облаками – словно для просушки.

А на земле все еще был туман.

Я ехал в такси по раскопанному району новостроек Купчина. Утро было не раннее, и удивительно было, что бездействуют краны – тем более, что на стреле каждого висело по панели, и все они были занесены над домами. Рабочих тоже не было видно. В луже посреди дороги стоял брошенный самосвал с песком. Проползло за окнами еврейское кладбище, ощетинившееся наклонным частоколом надгробий. У ворот покачивался, опершись на палку, старик-сторож, и глаза его были закрыты – он не то молился, не то дремал, поджидая посетителей. Но вокруг никого не было.

Потом пошли уже вполне городские улицы, но и они были пусты стерильной пустотой больничных коридоров. И вдруг исчезло и такси, исчез и шофер, и лишь запах бензинового выхлопа секунду напоминал о том, что они только что были. Я стоял посреди мостовой, и я был один.

Все часы показывали десять часов, двенадцать минут.

Над Ивановской, над улицей Седова, над всеми домами, палатками и деревьями висела чуткая и как бы предрассветная тишина. Стук каблуков несся вперед, ударялся о стены, откатывался назад. А когда я останавливался – снова наступало мертвое безмолвие, от которого шумело в ушах. Но прислушавшись, я понял, что это не простой шум: это был едва слышный гул отлетающего самолета. Он тоже застыл над Ленинградом – ровно в двенадцать минут одиннадцатого.

И я понял, что произошло: это опустел без тебя город.

2

– Видимому, вас интересует, какая вышла петрушка?.. – спросил меня кто-то сзади.

Старик-еврей приближался ко мне, переходя улицу. Как он успел появиться здесь – в другое время показалось бы странным, но сейчас было совсем другое время.

– Я догадался, – сказал я.

– Но вы не знаете всего, – сказал старик. – Видимо, вам кажется, что все это – прихоть природы? Нет, молодой человек, послушайте, что я вам скажу. Это дело стоит на солидной ноге, есть специальное постановление Ленсовета. Отменены троллейбусы, автобусы и такси. Отменены магазины и прачечные. Утро и вечер отменены тоже. Вы обратите внимание на освещение. Где ваша тень? Нету. Теперь все будет одним цветом. Какая была вчера эта палатка?

Она была ярко-красная, я помнил это.

– Теперь все будет серое, – сказал старик. – Не так красиво, но постановление есть постановление. Кстати, белые ночи отменены тоже.

– А люди?

Старик махнул рукой.

– Послушайте, а куда они денутся? Сидят себе дома. Но им нельзя выйти и нельзя зажечь огня.

Старик печально покивал, достал большой серый платок и высморкался.

– А вы – кто? – спросил я.

– Я? Я сторож. При всяком хозяйстве должен быть сторож. Все-таки довольно большой город. К тому же есть еще канализация, ее уж никак не отменишь, иначе людям будет совсем плохо.

Он посмотрел на меня и вдруг спросил:

– Вы играете в шахматы?

– Нет.

– Жаль. Так будет совсем скучно… Слушайте, тогда хотя бы не уходите домой. Пройдемтесь, и я вам что-то покажу.

Мы свернули за угол. Двери кафе-молочной были открыты настежь, и чувствовалось, что на кухне давно уже пригорел омлет.

На перекрестке стоял милиционер – он стоял неподвижно и указывал палочкой в пространство улицы.

– Это? – кивнул я на милиционера.

– Я имел в виду не это. Но это тоже интересно. Вы можете подойти и постучать по нему – рекомендую.

Я подошел и тронул милиционера за руку, и она отозвалась глухим металлическим звоном.

– Алюминий, – с гордостью сказал старик.

– Зачем?..

– Вы хотите, чтобы он был живой? – удивился старик. – Я хочу посмотреть, как вы постоите на его месте.

– Но зачем вообще милиционер? Есть же вы.

– Я – это я, – сказал мой провожатый. – А он – это символ порядка. Вы лучше обратите внимание, куда он делает своей палочкой.

Палочка указывала на твой дом! На твои окна! И они не были так же черны, как остальные. Там горел свет, и на фоне занавески четко вырисовывались силуэты цветочных горшков с геранями.

– Только не бегите туда, – сказал старик. – Там ее нет. Но должны же вы куда-то приходить и глядеть. Для этого в квартире зажигают свет. Согласно постановления. А что вы не играете в шахматы, – добавил старик, – это очень жаль. Что еще здесь делать?

– Мне – есть что.

– А… Думать о ней вы можете и во время игры. А я бы дал вам три хода форы.

Я развел руками.

– Жаль, – старик погрустнел и, постукивая палкой, двинулся дальше. – Слушайте, – обернулся он. – Куда она улетела?

– В Одессу.

– А когда вернется?

– Не знаю… может, через неделю.

Старик почему-то огорчился и вздохнул.

– А в Одессе я когда-то жил, – сказал он. – Весёлый город.

3

Я сижу под твоими окнами на разноцветной скамейке. Раньше ее здесь не было. Здесь был ларек «Мороженое», в котором продавали пиво. Когда я ждал тебя или когда просто приходил посмотреть, как поздно вечером гаснет свет, возле ларька люди в мятых пиджаках спорили о проблемах жизни. Я не помню ни слова – я их не слышал. Для меня не было проблем, кроме тебя. Нет и сейчас.

Я так сильно люблю тебя, что даже строгий Ленсовет сделал все от него зависящее, чтобы моя любовь не утонула в сером тумане. Они подарили мне целый город. Они убрали ларек и поставили скамейку – единственную разноцветную скамейку в обесцветившемся городе.

Свет в твоих окнах горит ярко и весело. Что еще нужно человеку? Я подожду, буду ждать, сколько нужно, не беспокойся за меня.

Время всегда устремлено вперед – даже остановившись, оно работает на будущее.

4

Не знаю, сколько секунд или часов прошло с тех пор, как сторож привел меня под твои окна. Было десять часов двенадцать минут. Туман по-прежнему не рассеивался.

Но, подняв голову, я увидел, что окна твои уже не светятся. Старик сказал: «зажигают свет» – вероятно, это значило, что зажигают не всегда, потому что экономят электроэнергию. Кончился сеанс. И скамейка стала серой – как всё в Ленинграде.

Я встал и пошел вдоль по Ивановской. И вдруг впереди заметил живую фигуру.

Человек приближался – но это был не сторож. Он шел медленно, иногда совсем замедлял шаг и, видимо, тоже приглядывался ко мне. Наконец, мы оба остановились.

– Кто это? – спросил он.

– А вы?

– Мне казалось, что я здесь один.

– Мне тоже.

– Я вначале принял вас за сторожа.

– И я.

Мы подошли друг к другу ближе. Это был хмурый мужчина в очках и сандалиях на босу ногу; худой, с длинными кистями рук, торчащими из рукавов.

– Этот сторож вообще жулик, – сказал человек. – Вчера он клялся мне, что в городе больше никого нет.

– Вчера?

– Да, это началось вчера. Я вышел из дома вечером.

– Вчера вечером вот здесь стояла очередь за квасом, – сказал я.

Мужчина нервно дернул плечом, длинными пальцами вытащил из пачки папиросу.

– Какая разница, – сказал он довольно равнодушно. – Там, где начинается чертовщина, кончается всякая логика. Курите?

Мы закурили и курили молча с минуту. Вдруг он сухо и коротко рассмеялся:

– Который час?

– Двенадцать минут одиннадцатого.

– Вечера?

– Утра.

– Вот видите, – снова усмехнувшись, сказал он. – А на моих по-прежнему половина девятого. Вечера. Убедитесь.

Он поднес к моему уху руку с часами. Часы тикали, но секундная стрелка была неподвижна.

– Ну что же, – сказал человек. – Раз уж мы с вами делим город по-коммунальному – давайте знакомиться.

Фамилию он произнес неразборчиво, но очень внятно добавил:

– Архитектор.

Мы пожали друг другу руки и пошли рядом.

– Все относительное разумно, – продолжал Архитектор, по-интеллигентски выворачивая на ходу ступни. – Вот абсолютное – как раз показать трудно, а относительностью можно объяснить любую диковину. Я знаю только одно – вчера утром Комиссия приняла мою работу. А вечером я вышел купить папирос и подумал: было три года работы – и вот ее нет. И как только я подумал – началось это. Всю ночь я бродил по городу… Может быть, это просто – смерть?

Он посмотрел на меня, но в лице его не было вопроса. И я понял, что ему не нужен ответ.

– Какой наполненной была эта адская, сумасшедшая, сволочная жизнь… Заседания, согласования, комиссии. Будильник в шесть, склоки с заводами… Вы знаете, когда я возвращался домой и вымывал цементный колтун из головы – я был уверен, что это не кончится никогда, что это теперь на всю жизнь… Был уверен до вечера вчерашнего дня. И вдруг – все остановилось. Как в кино – машина разбилась, а одно колесо все еще катится по инерции… И в полной тишине… Хотите посмотреть его… плод всех усилий?

И на этот раз не было вопроса – было почти требование.

– Хочу.

– Это близко. Я как раз шел туда. Сейчас нам направо.

Мы свернули направо – и пошли вдоль вереницы пустых такси на стоянке, в каждом из которых была открыта передняя дверца и горел серебряным светом глазок.

– Конечно, это не Парфенон, – заметно волнуясь, сказал Архитектор. – Но кое-что мне, кажется, удалось сделать. И доказать. Главное – доказать. Вы не знаете, какие лбы сидят… там… Э, вы ничего не знаете. Дайте Монферрану сборный железобетон – и пусть он вам построит Исаакия!..

По мере того, как мы, видимо, приближались к цели, он становился все разговорчивей и все чаще запускал длинные пальцы в пачку за папиросами, не докуривая их до конца.

– Сейчас… – вдруг сказал он одеревеневшим голосом. – За углом… Идите вы – я за вами…

За углом – это был конец Ивановской – начинался пустырь, посреди пустыря серо поблескивал котлован, залитый дождевой водой.

– Ну?..

– Я ничего не вижу.

– Как же не видите! – сердито закричал он, выбегая из-за угла. – Вот же, вот – прямо перед вами!

За котлованом были железнодорожные пути, огражденные забором; провода электролинии уходили в туман.

– Действительно не видите? – помолчав, тихо спросил Архитектор.

– Нет.

– Дело в том, что я тоже… ничего не вижу…

Он досадливо поморщился – и выкинул в лужу очередную недокуренную папиросу.

– Я забыл, что мы – в этом странном мире. Здесь одна пустота и туман… Идемте, извините, что заставил вас шагать по грязи.

Некоторое время Архитектор шел впереди меня, и я видел только его сутулую, усталую спину. Потом он спросил, не оборачиваясь:

– Слушайте, а ведь по теории вероятности когда-нибудь, через страшное количество миллионов лет, у кого-то, новорожденного, могут совпасть с нашими все комбинации генов и хромосом?.. И мы снова будем жить? Для нас ведь этот квинтильон лет промчится как одно мгновение… Умрешь – и сразу родишься снова. Чтобы начать жизнь сначала. А?.. Впрочем, что я болтаю, все глупости жуткие. Ничего не повторяется… Кроме худшего. Вроде вот этого, – с отвращением кивнул он на стандартную телефонную будку. – Её-то вы видите?

– Вижу.

– Естественно… Это – тоже мое творение. – Архитектор поклонился. – Обратите внимание на пропорции стекла и бетона. Снижение веса на тридцать процентов за счет отсутствия фундамента. Идеальная транспортабельность… Войдите внутрь! Чувствуете – простор? А акустика?.. Филармония! – он ударил ногой по бетонному боку будки, и она глухо загудела. Архитектор ударил еще раз и еще, и лицо его было полно тоскливой ярости.

– Нехорошо хулиганить, – раздался знакомый голос. – А еще ученый человек. Ай-яй-яй.

Старик-сторож приближался к нам из тумана, неся в одной руке лопату, в другой – ящик цветочной рассады.

– Это вы, старый жулик? – недружелюбно сказал Архитектор.

– Это я, – сказал сторож. – А что?

Архитектор ничего не ответил, отошел в сторону и сел на край тротуара.

Сторож тем временем, кряхтя и постанывая, опустил ящик на землю возле давней, поросшей сорной травой клумбы. Цветы были все одного цвета – серые.

– Вы уже познакомились?.. – сказал он несколько смущенно. – Как приятно смотреть, когда беседуют два умных человека.

И сторож воткнул лопату в клумбу.

– Кстати, я не спросил, за что вы попали сюда? – вяло поинтересовался Архитектор.

– За любовь, наверное, – ответил я, удивившись его неожиданной формулировке.