Две маленькие повести про кино и другая проза

Гуляет где-то вдоль по Африке, фиги-финики срывает, мой сценарий, которого, может быть, и вовсе никогда не было на свете. А я, единым словом всемогущих Антона Ионыча и Нестора Эммануиловича зачисленный в сценаристы, и притом способные, стою возле студийной проходной уже с временным пропуском в кармане, и этот пропуск означает, что, не прочтя ни одной моей строчки, люди, ответственные за судьбы кино, доверили мне спасение картины, снятой по сценарию хоть и сумасшедшего, но все же Э. Борового…

И хотя мудрая Оля разъяснила мне, что это вовсе не подвох и не чудо, а прямой для объединения «Бриг» расчет: Боровой отказался наотрез, отдав дело на откуп, и уже укатил в Ялту, на маститого, опытного драматурга нет ни времени, ни денег, а работа по поправкам действительно пустяковая и, главное, даст возможность поучиться чему-то до возвращения Антона Ионыча, понюхать настоящего кино, – хоть я и понимаю все это, но чувство, что совершается какая-то ложь, все равно сильнее; а еще сильнее его то стыдное ощущение, что шел я честно в одну комнату, но забрел по собственной оплошности совсем в другую, где меня приняли не за того человека, а я сижу и нет у меня сил объяснить истинную правду.

Но нет сил не только по слабости и по растерянности, а больше всего, наверное, по иной соблазнительной причине, и эту причину знаю я один, а может быть, еще – Оля.

Я знаю, что, взяв в НИИ отпуск за свой счет, я опять явлюсь сюда, к этой проходной и предъявлю свой новенький зеленый пропуск, а потом в зале погаснет свет, и снова будет ехать по исцарапанному экрану Прасковья на велосипеде, но уже не Антон Ионыч, а я буду кричать: «резать»; а потом в какой-нибудь прокуренной комнате мы будем спорить с режиссером Толей, те или не те слова говорит Прасковья бородачу, и Толя согласится наконец, что не те, и я напишу новые – пусть всего две фразы, но назавтра их скажет перед микрофоном актриса с удивительно знакомым лицом, эти две фразы услышат и главный редактор, и Николай Андреевич, и Оля; услышу их я сам – и вот тогда, может быть, и я сам, и они поверят наконец, что два года назад я действительно написал сценарий с названием «Десять часов, двенадцать минут»…

На этом загадочная рукопись обрывается, не давая ответа, как сложилась дальнейшая судьба ее автора.

Этот вопрос занимал меня первое время после прочтения рукописи, и я приглядывался к самым разным людям, ища на него ответ. Так, например, на съемках одной картины по моему сценарию мне показалось, что молодой осветитель, симпатичный паренек в дымчатых очках (ныне ставший известным режиссером), тоже как-то испытующе на меня поглядывает. Но поскольку ни тогда, ни впоследствии он ни о чем меня не спросил – вероятнее всего, мне это лишь померещилось. С годами рукопись стала вызывать у меня совсем иные чувства.

Перечитывая её изредка, я ностальгически вздыхаю по тому самому, описанному автором доброму старому кино, которое сегодня, увы, отошло в область баек и преданий.

Точка невозврата

(Повесть из e-mail)

К читателю

Вскоре после того как мною была опубликована повесть «Великий эпизод», я получил письмо по электронной почте со скрытым обратным адресом. Вот оно:

«Уважаемый Владимир Иванович!

Вы напрасно грешили на некоего «осветителя в дымчатых очках, ставшего впоследствии известным режиссёром», насчёт его авторства повести о кино (которой вы дали весьма удачное название). Это сочинение, не видя другой возможности его как-то обнародовать, прислал Вам я.

Осветителем я никогда не был, но сценаристом, и, пожалуй, даже известным, за тридцать лет, прошедших с тех пор, стал. И мы, вероятно, даже с Вами шапочно знакомы, встречаясь по разным общим цеховым делам или в Доме кино.

Вы могли бы меня вычислить и раньше по содержанию повести, но дело в том, что сценарий «Десять часов, двенадцать минут» так никогда и не был поставлен. Зато этот «великий эпизод» моей жизни действительно перевернул в ней всё и прочно засосал меня в воронку кино, из которой, как Вам известно, обратного пути нет.

Я написал много сценариев, и плохих, и, как мне кажется, хороших, для кино и (в последнее время) для телевидения. И всё же хочу опять, прилагая к этому письму новую небольшую повесть, сохранить своё инкогнито.

Вы хорошо сказали про «старое, доброе кино, которое, увы, отошло в область баек и преданий». Так вот, эта повесть – о новом и недобром кино, которое пока никуда отходить не собирается и в котором мы, увы, живём и работаем. Зарабатываем на жизнь и стараемся сохранить с работодателями хорошие отношения.

Поэтому я счёл самым правильным послать, по традиции, новую повесть Вам – поступайте с ней, как Вам заблагорассудится. Но если захотите её напечатать – воспользуйтесь тем же приёмом, что и в прошлый раз, и не называйте моей фамилии, даже если догадаетесь о ней».

Перечитав повесть и увидев, что люди, описанные в ней, мне совершенно незнакомы и, скорее всего, являются художественным вымыслом автора, – я так и решил сделать.

Часть первая

1

Как жаль, что давно потерян ключик, который придавал (смею надеяться) моему давнему сочинению определённое обаяние. Этим ключиком было искреннее удивление своими открытиями в таинственном мире кино.

Потом – удивительное стало привычным и обыденным, работой, службой, текучкой – как хотите это называйте – а со временем я вообще перестал чему-либо удивляться.

Чему удивляться, если прожиты годы, и всё давно понятно и предсказуемо?

Я, например, точно знаю, на каких участках пути от дома до Останкино застряну в пробках, знаю, что припарковать мой «Пассат» поблизости от здания телецентра мне не удастся, и придётся топать до входа пешком с полкилометра, знаю, что пропуск, как всегда, мне забудут выписать и придётся снизу звонить на Канал по мобильнику и слышать в ответ неизменное: «Как, ах, неужели?» – и потом ждать минут двадцать в вестибюле, когда прибегут Катя или Костя с искомой бумажкой: «вы уж извините, так получилось…»

До скукоты точно я знаю, что, поднявшись, наконец, на этаж, где расположен Канал, я услышу от секретарши, что Леонид Мартынович(«уж извините!») ещё не освободился от беседы с другим автором или съёмочной группой, но освободится через пять минут, знаю, что пять минут растянутся минимум на час, который я проведу в соседней комнате, где сидят молодые люди и девушки, которые гоняют на мониторах куски каких-то фильмов, составляют на компьютерах разноцветные графики рейтингов, процентов и долей, говорят по телефонам и пьют чай, который тут же гостеприимно будет предложен и мне.

В уютной выгородке для чаепитий, за стеллажами с книгами и видеокассетами я буду пить раскалённый чай, курить (больше на Канале нет для этого разрешённого места – начальство некурящее) и попеременно вести светские беседы с кем-то из молодых людей или девушек, населяющих комнату: так меня будут развлекать, а говоря точнее – отвлекать от мысли, что я попусту теряю час.

Потом, наконец, меня пригласят к Леониду Мартыновичу, и он выскажет мне свои замечания и поправки по пятому варианту последней серии, которые, при всех хвалебных словах, сведутся, в итоге, к необходимости писать шестой вариант («на этот раз, честное слово, окончательный!»)

Но в тот день, с которого я начинаю свой рассказ, мне всё же пришлось удивиться. И не раз.

Ибо не прошло и получаса ожидания, как дверь в комнату шумно распахнулась – и сам Леонид Мартынович лично явился ко мне из своего кабинета. В свежайшей, как всегда, рубашке, распахнутой на груди, со стриженной налысо головой и пышными светлыми усами, с гарнитурой от мобильника на ухе, источающий энергию и доброжелательность, улыбающийся приветливо и одновременно чуть виновато.

Он приложил руку к сердцу в знак извинения, а затем протянул её мне для рукопожатия.

– Виноват. Тяну, как знаете, четырнадцать проектов одновременно… Вас чаем уже поили? Как себя чувствуете? Боли в подреберье, а?..

У Леонида Мартыновича феноменальная память: мало того, что он держит в голове с точностью до запятой все четырнадцать проектов, которые продюсирует, – он помнит и про мои боли в подреберье. Которые, правда, были и прошли год назад, когда мы начинали наш очередной сериал.

– Боль, Леонид Мартынович, у меня сейчас одна…

– Сейчас пройдёт. – Ещё Леонид Мартынович всё понимает с полуслова. – Сегодня ночью перечитал вашу последнюю серию – драйв пошёл, структура сложилась почти оптимально. Несколько штрихов в диалогах… для руки, можно сказать, классика – пара взмахов пера. К среде, а?.. Но я не с этим понёсся, как сумасшедший, к вам навстречу!

Он уставил на меня полный таинственности взгляд, и тут я заметил, что в руке Леонид Мартынович держит что-то похожее на рукопись, свёрнутое в трубочку.

– Невероятная цепь счастливых случайностей. Хотите сюрприз? Никогда не догадаетесь! Ну – сюрприз, а? – взгляд его и улыбка, обнажающая белоснежные зубы, загадочно сияли. – Только не падайте, на всякий случай сядьте на стул. Вам знакомо это произведение? А? Хотя бы – название?..

Леонид Мартынович протянул мне рукопись, она, как у фокусника, развернулась в его руке. И на открывшейся мне титульной страничке я прочитал жирно отпечатанное на принтере название:

«The Twelth Minutes after Ten».

– Я не очень… английский…

– Но это же школьный минимум! – вскричал Леонид Мартынович. – А нюх, чутьё, память?..

Я снова взглянул на страницу, и не школьный минимум, а именно чутьё и память мгновенно высветили мне перевод названия. Такого знакомого и такого забытого:

«Десять часов, двенадцать минут».

– Слышали? – торжествовал Леонид Мартынович. – А, может, и сочиняли?

Я машинально перевернул лист и увидел текст, тоже напечатанный по-английски:

«EXT. STREETS. – DAY.

Rainy weather in London…»

– Сочинял, очень давно… Правда, не про Лондон.

– Да? – кажется, удивился Леонид Мартынович. – Но название-то ведь ваше?

Я только кивнул, озадаченный таким поворотом событий. А Леонид Мартынович, братски обняв за плечи, повёл меня к двери под любопытными взглядами всех присутствующих.

– Осторожно, порожек… Как ваша нога?

Полгода назад я слегка подвернул ногу, и это тоже чётко заархивировал в памяти мозговой компьютер Леонида Мартыновича.

– Но там, насколько я заметил, не значится моей фамилии…

– Ха! В том и завязка интриги, что значится! – Леонид Мартынович остановился, открыл рукопись на последней странице и показал её мне. – Вот: «Special thanks…» – «Особая благодарность А. Сторикин… – фамилию, конечно, чуть переврали… – автору оригинальной истории и названия «Десять часов, двенадцать минут». Мопс щепетилен в вопросах права. Иначе как бы я вычислил вас?!

– Мопс – это автор сценария?

– Автор… нет, там другой. «Голден Пикчерис Моббс», голливудская кинокомпания!.. Просто «би» перед согласной у нас слышится как «пэ», поэтому мы и вынуждены произносить фамилию её основателя, как Мопс, – была мимоходом прочтена мне лекция по фонетике.

– Да я уже понял, понял.

– Тогда попробую объяснить всё остальное, – говорил Леонид Мартынович, ведя меня по коридору к соседней двери. – В той, конечно, мере, в какой сам понимаю.

Мы проследовали через приёмную, где Леонид Мартынович, предварительно осведомившись у меня, заказал секретарше кофе и зелёного чаю – и оказались в его кабинете, где я наконец сел на стул, как и советовал мне Леонид Мартынович с самого начала.

В кабинете вовсю работал кондиционер, шевеля ледяным ветерком листки и бумажки возле компьютера, но Леониду Мартыновичу и в одной распахнутой рубахе всегда жарко.

Он налил в два стакана минеральной воды из бутылки, один пододвинул мне, а второй залпом выпил сам и тоже сел – во вращающееся кресло напротив меня за длинным столом для совещаний.

– Так вот, – продолжил он разговор, но дальнейшие слова адресовались явно не мне, а ожившей на ухе Леонида Мартыновича гарнитуре мобильника: – Да. Нет. Ни в коем случае! Меньше, чем в пятьсот тысяч, им эта лафа не обойдётся. При всём моём уважении. … Телл ту хим: ноу комментс. И попросите зайти ко мне Валерия и Валентину Дмитриевну. Простите. (Последнее уже относилось ко мне). Так вот… Ещё водички?

– Спасибо, я кофе подожду. Прохладно у вас.

Леонид Мартынович подхватил один из разбросанных на столе пультов, прицелил его в угол, и бумажки тотчас перестали шевелиться.

– Так вот, – начал он заново свою прерванную речь. – Вы знаете, у нас сложились плодотворные отношения с «Голден Пикчерис Мопс», но пока это касалось в основном проката. А когда третьего дня я был в Лос-Анджелесе, зашла речь о совместном проекте. Я дал им несколько наших идей, но они прореагировали кисло. Как стреляный волк, я сразу понял: у них имеется – своя. И действительно, они предложили… – Леонид Мартынович поднял рукопись и потряс ей в воздухе, – вот это. Прочитал уже в самолёте. Текст… ну, так скажем, не супер. Но когда я прочёл – а ведь мог и не прочесть! – последнюю страничку мелким шрифтом и увидел вашу фамилию, я ожил! Поскольку в вас и ваши неисчерпаемые возможности всегда верил и верю! Теперь скажите, я сгораю от нетерпения – как?

– Что – как?

– Как это вышло? Вы писали там русские эпизоды? И когда это было? И почему я ничего об этом не знаю?

Тут секретарша внесла на подносе чай и кофе, а неизвестный мне молодой человек в чёрном костюме – две тарелки с нарезанными дольками яблок и апельсинов. И это дало мне несколько необходимых секунд, чтобы напрячь память и окончательно убедиться, что в событиях тридцатилетней давности не было и быть не могло ничего такого, о чём спрашивает Леонид Мартынович.

– Так вот, – начал теперь я. – С Голливудом я никогда не работал…

– Это упущение. Его, Голливуда.

– … а главное, – продолжал я, проигнорировав тонкую лесть, – сценария с таким названием и моей фамилией не может быть. Его просто не существует в природе. Физически не существует. Потому что его единственный и последний экземпляр покойный режиссёр Антон Ионович Щегол потерял где-то в заграничной командировке. Отчего тогда и не состоялась постановка.

– А файл? Тоже пропал?

– Компьютеров ещё не было, Леонид Мартынович.

– Ах, да… Я слушаю, – сказал он, но снова не мне, а в гарнитуру на ухе. – Пришли? Пусть подождут, у меня совещание. – И уже мне: – Ну, ну, так я вас слушаю!

– Так это, собственно, всё, что я могу вам доложить.

Леонид Мартынович, отправляя в рот фруктовые дольки, задумчиво смолк.

Но по выражению его лица, по глазам, разгорающимся азартным огоньком, я почувствовал, что моим ответом вопрос не исчерпан. И фантастическая история с моим (или уже не моим?) давним сценарием сейчас же, сию минуту будет иметь какое-то столь же невероятное продолжение.

– Необъяснимого, как говорят физики, нет – есть ещё необъяснённое, – сказал Леонид Мартынович, подтянул к себе лист бумаги и начертил на нём прямой угол, разметив делениями по горизонтали и вертикали. – Попробуем разобраться в этом казусе последовательно и систематически. Итак, о чём он был?

– Кто?

– Ваш тот самый, заинтересовавший великого режиссёра Щегла и им же потерянный, как вы говорите, сценарий?

Я вздохнул. Как рассказать «о чём», если сценарий был, в сущности, ни о чём, и даже это «ни о чём» с годами расплылось в памяти?

– Так, картинки жизни… Я предполагаю, что Антон Ионыч не особенно и обратил на них внимания. Ему понравился один эпизод, он даже обозвал его «великим»…

– Улетевший самолёт и остановившееся время? – подсказал Леонид Мартынович, вперяясь в меня пронзительными глазами.

– Именно. А что, – кивнул я на рукопись, – он существует и в этом сценарии?

– Так, так… – произнёс Леонид Мартынович, но отвечая не мне, а каким-то собственным мыслям, и что-то черкнул при этом на одном из делений по вертикали. – И вы совершенно уверены, что Щегол потерял ваш сценарий за границей?

– Да, он сам рассказывал. Забыл в гостиничной тумбочке. – Угадав ход мыслей Леонида Мартыновича, я покачал головой. – Но это было очень далеко от Лос-Анджелеса. В Камеруне, на каком-то африканском кинофестивале…

– Фестивале, – повторил Леонид Мартынович и снова что-то черкнул в своей системе координат, но уже по горизонтали. – Международном, разумеется?

– Не знаю. Вероятно.

Леонид Мартынович перелетел вместе с креслом к светящемуся компьютеру и защёлкал клавишами и мышкой.

– Не вероятно, а… именно так. Кинофестиваль развивающихся стран в столице Камеруна городе Яунде. Примерно тридцать лет… семьдесят девятый год? – обернулся он ко мне.

– Очень может быть.

– Не может быть… а точно. Пятый, юбилейный фестиваль, с 25 по 29 октября. – На мониторе стремительно менялись тексты и картинки. – Антон Щегол, СССР, член жюри. А также… Луис Мвамба, Бурунди… Ахмет Сарани, Иран… – Леонид Мартынович молча пощёлкал ещё, а затем объявил удовлетворённо: – И Дуглас Ставински, сценарист и продюсер, США.

Леонид Мартынович перелетел обратно за стол, сделал три новых пометки по вертикали и горизонтали, соединил их все плавной синусоидой и поставил посреди листа жирный восклицательный знак.

– Что и требовалось доказать! Взгляните!

Я взял протянутый лист, но больше для приличия. Ибо и без графических доказательств уже понял: Антон Ионыч и Ставински, будучи членами жюри, жили в одной гостинице, Щегол обронил, а продюсер и сценарист, не будь дурак, подобрал, что плохо лежало. Разница между мной и Леонидом Мартыновичем была лишь в том, что я пришёл бы к разгадке перемещений моего сценария путём долгих размышлений (и то – если бы не поленился), а мой энергичный продюсер выяснил всё за минуту. Не зря до того, как объявиться в кино, он закончил ростовский мехмат и год преподавал математику в саратовском физтехе.

– Ещё вопросы? – Леонид Мартынович неспешно пил свой зелёный чай.

И спросил он правильно: несмотря на решённый первый вопрос, множество других вертелось у меня в голове.

– Ну хорошо, – сказал я, допив свой кофе. – Как мистер Ставински упёр чужой сценарий, теперь ясно. Но как он вообще догадался, что это сценарий? а не отчёт какой-нибудь? ведь он был написан по-русски и не в американском формате записи: номера, пробелы, диалоги столбиком?..

– Всего один вопрос? – отозвался Леонид Мартынович, глядя на меня при этом снисходительно-загадочно.

– Нет, много. Почему сценарий снова возник только через тридцать лет? На каком основании «Мопс» распорядился моей – они же сами пишут мне особое «сенк ю» – интеллектуальной собственностью? И, наконец, чёрт возьми, что написано в этом их сценарии с моим названием?.. Ведь пока я этого не знаю, разговор со мной, согласитесь, бессмыслен!..

Леонид Мартынович допил чай и вытер чистейшим носовым платком усы. Он перевернул лист с графиком на другую сторону.

– Итак. Систематизируем второй акт нашего расследования, – на листе появились столбиком цифры «один», «два» и «три». – Мистер Ставински не мог не узнать сценария, потому что немного говорит по-русски, его предки бежали от большевиков из Киева в девятнадцатом году, – ручка жирно перечеркнула цифру «один». – Что сценарий снова возник только через тридцать лет – ничего удивительного, он лежал до тех пор, пока «Мопсу» не пришла идея подбросить его нам, – и цифра «два» была перечёркнута рукой Леонида Мартыновича. – Насчёт «интеллектуальной собственности» – сложный вопрос. Если бы они собрались иметь дело, скажем, с Францией – никакого бы «сенк ю» вам не было. Но поскольку они имеют дело с Россией, а наши авторские права знают плохо – Ставински подумал: а вдруг у вас есть копирайт на «ориджинал стори», и решил перестраховаться…

– Подождите, – перебил я Леонида Мартыновича нетерпеливо. – А что, этот Ставински – такая известная личность? Я, например… А вы – откуда про него так хорошо знаете?

– Разговаривал с ним три дня назад, – с кроткой улыбкой отвечал мне Леонид Мартынович. – И именно ведущий продюсер «Мопса» Дуглас Ян Ставински передал плоды трудов сценариста Ставински лично мне в руки. – Тут была перечёркнута цифра «три». – Таким образом, дорогой Александр Михайлович, теперь оба наших знания о предмете сомкнулись в параболе встречного движения, и мы с вами имеем полностью прояснённую картину происходящего.

Леонид Мартынович обвёл все зачёркнутые цифры плавным овалом, протянул от него стрелку, на её острие поставил два восклицательных знака и отложил ручку.

– Кроме одного – я не читал сценария!

В ответ на это Леонид Мартынович кивнул, нажал кнопку на своей телефонной гарнитуре и сказал негромко:

– Ещё здесь? Пригласите.

Спустя секунду открылась дверь, и в кабинет вошли двое: юноша, типичный «ботаник» в очках и обвислом свитере, и пожилая ухоженная женщина, правда, тоже в очках. Они с любопытством на меня через свои очки и посмотрели.

– Наши экстра-класса переводчики, – поднявшись, представил мне вошедших Леонид Мартынович. – Валерий, Валентина Дмитриевна – прошу вас, дорогие, отнеситесь к моей просьбе, как к заказу государственной важности. Русский текст нужен… – он посмотрел на календарь, – послезавтра, в среду, к пятнадцати часам. – И протянул подбежавшему Валерию рукопись.

Когда мастера перевода ушли, я тоже сделал попытку подняться – но Леонид Мартынович остановил меня нетерпеливым жестом.

– Теперь сюрприз на закуску, – объявил он, вскочив. – Не могу не похвастаться. Вам – первому!..

Он вытащил из нижнего отделения стеллажа нечто продолговатое, завёрнутое в брезент и, судя по всему, тяжеловесное. Сбросил брезент и ловким жестом вскинул открывшийся предмет себе на правое плечо.

– Фаустпатрон! Подлинный, немецкий, выпуска 44-го года, – прищурив глаз, Леонид Мартынович прицелился – не в меня, к счастью, а в окно. – А? Что скажете? Хорош?

– Откуда?

– Со съёмок упёр. Нашего «Дезертира». Вёз в поезде, честно скажу, трясся – как-никак, русско-украинская граница. Вам нравится? Правда – хорош, а?

Надо сказать, что на этот раз продюсер меня не удивил, потому что я знал о его страсти собирать боевые раритеты – ими и заполнены все нижние полки стеллажа.

– Хорош. А зачем он вам?

– А затем! – на лице Леонида Мартыновича светилась искренняя и озорная радость. – Помните, как в том анекдоте – чтобы был!

2

Жена и дочь на даче, пасут внука, в квартире пусто и тихо, и я второй день лежу на диване, читаю, перечитываю, дивлюсь и размышляю. Хотя, собственно, размышлять тут не о чем. И дивиться нечему: мне самому не раз доводилось перелопачивать чужие сценарии – правда, с ведома, официально и полномочно.

На руинах моих «Десяти часов…», как выяснилось по прочтении, мистер Ставински сочинил (или за него сочинили) вот какую историю.

Молодой бизнесмен из Техаса с русскими корнями, по имени Джон Сташински (недолго автор мучился с фамилией героя!) собирается вложить немалые деньги в открытие собственного бизнеса в постперестроечной России. За советом, как лучше это сделать, он заезжает в Лондон к опальному русскому олигарху с недвусмысленной фамилией Осиновский. Тот рекомендует ему связаться в Москве с коллегой-миллионером, которому он всецело доверяет, – Русланом Онегиным.

Но якобы честный Руслан на деле оказывается главарём русской мафии и незаметно опутывает наивного Джона по рукам и ногам, выкачав при этом из него все деньги. Джон этого не замечает: он по уши влюбляется в сестру Руслана Наташу, которая, естественно, о тёмных делах брата ничего не знает и увлечена только старинным русским фольклором. А со временем – и Джоном…

Дальше как-то даже скучно пересказывать: все перипетии подобных сюжетов хорошо известны тем, кто хотя бы иногда смотрит телевизор. Разлюли-малина с пьяными оргиями новых русских под балалайку, погони и перестрелки на фоне Кремля, агенты ФСБ и ФБР – страшный майор по фамилии Гром и очаровательная Джулия без фамилии, совместно разоблачающие Руслана с его мафией, момент угрозы ядерной войны, которую в последнюю секунду устраняют два президента, беседуя по горячей линии… И, естественно, благополучный финал – потеряв в России деньги, Джон находит нечто несравненно более дорогое – Наташу.

В общем, приписывая мне «оригинальную историю», положенную в основу сюжета, «Мопс» нагло врал. Однако, название и «великий эпизод» были, действительно, позаимствованы из моего сценария.

Вот что было у меня, в моей лирической истории: молодой влюблённый герой провожает куда-то, ненадолго, любимую девушку. И расставание ему столь невыносимо, что останавливается время: все часы вдруг опустевшего без девушки города показывают время отлёта самолёта: десять часов, двенадцать минут. В общем – «опустела без тебя земля…» – я подозреваю, что эта модная в то время песня подсознательно перевоплотилась у меня в кинематографические картинки.