Яблочный снег

— Моцарт, — снова зову, когда ненадолго повисает молчание.

— Угу?

— Спасибо тебе, Моцарт, что не дал мне тогда умереть.

Я думала об этом сегодня полночи, когда притворялась спящей, но сон категорически не шел. Если бы не голос этого парня, тозлой, то упрашивающий не сдаваться, но упорно удерживающий меня в этой реальности, — наверное, я бы сдалась, умерла бы в талом снегу в том парке, так и не дождавшись помощи.

— Не за что. Обращайся, — ворчит призрак, как мне кажется, немного смущенно.

— Но больше не пялься на меня, когда я переодеваюсь, — говорю строже и получаю в ответ оскорбленное фырканье. Пялился ведь, я знаю. — И не отвлекай, пожалуйста, когда заходят врачи или посетители. Лучше вообще молчи, если кто-то рядом, — потом обсудим, когда все уйдут.

Хмыкает.

— А то больницу закроет санэпидемнадзор?

Или зоозащитники — мало ли что я ляпну от неожиданности. После пауков и комаров-то.

— Пожалуйста, — повторяю.

Моцарт вздыхает, но паясничать все же перестает.

— Ладно, — обещает. — Договорились.

— Спасибо.

Выдыхаю с облегчением и теперь по-настоящему расслабляюсь. Чувствую себя почти нормальной и здоровой. Почти… Даже немного тянет в сон.

Однако мое спокойствие длится не более пары минут.

А потом дверь в палату открывается, и мне приходится вновь подняться и сесть, чтобы принимать гостей…

Глава 7

Он выглядит точно так же, как на фото. Широченные плечи, массивный подбородок, высокий рост, с трудом позволяющий протиснуться в дверной проем, не пригибая головы, бугристые мышцы, отлично различимые под свободным пуловером бледно-синего цвета.

Приведшая посетителя Света, медсестра, заступившая этим утром на смену Люсе, поглядывает на мужчину с восхищением, даже не скрывая своего интереса. Но пришедший смотрит только на меня и видит — только меня.

— Олька!

— Не забывайте, пожалуйста, что Ольге Викторовне вредно волноваться… Ой! — Светлана недоговаривает, отскакивая в сторону, а Руслан бросается ко мне и в следующее мгновение горячо выдыхает уже куда-то мне в шею:

— Олька моя…

Каменею.

Вблизи мой муж кажется еще огромнее, чем я думала. Его тело перекрывает обзор и словно прячет меня от целого мира. Тем не менее, в отличие от маминых, эти объятия очень осторожные и бережные — укутывающие, но не давящие. И горячие, да, как и дыхание.

Медицинская сестра что-то негромко бормочет, кажется, прощаясь, а потом дверной замок тихо щелкает, и на меня устремляются пронзительные голубые глаза, под которыми расползается абсолютно счастливая улыбка.

Тяжело сглатываю, смотря в ответ и по-прежнему не шевелясь. А широкие брови разглядывающего меня мужчины хмурятся.

— Не вспомнила?

Качаю головой. Слов нет. Мне неуютно и странно, и все, чего в данный момент хочется, это схватить одеяло, натянуть его до самого подбородка (или вообще укрыться под ним с головой), сгорбиться, спрятаться — исчезнуть.

— Боишься? — Руслан хмурится еще сильнее, не переставая скользить взглядом по моему лицу. — Серьезно, что ли?

Не боюсь. Это не то чувство.

А горячая ладонь, замершая в районе моей талии, обжигает кожу даже сквозь плотный слой выданной мне хлопчатобумажной пижамы…

— Ты не мог бы меня отпустить? — все-таки решаюсь попросить прямо. — Мне... — Неприятно и жарко. — ...немного некомфортно.

— Хм... — Руслан резко отдергивает руку, будто по ней ударили. В глазах обида и, может быть, даже боль, но его губы почти сразу вновь трогает улыбка. — Ладно, это ничего, познакомимся заново, — звучит скорее как мантра для собственного успокоения, но и мне становится легче.

— Постепенно, да, — согласно киваю и тоже вежливо улыбаюсь. Это не тот ответ и не то выражение лица, которых он ждет, но, к его чести, ему хватает мудрости не настаивать и отстраниться еще больше.

Мужчина выпрямляется в полный рост, отступая от кровати, и, задумчиво ероша пальцами «ежик» светло-русых волос на затылке, окидывает взглядом помещение.

— Стул вон там, — подсказываю.

И это снова не то. Наверное, мне стоило бы потесниться и предложить ему сесть на кровати рядом со мной, как это делала мама. Но мама — это мама, хоть я ее и не помню. А это огромный незнакомый мужик, который при желании переломит меня надвое, и мне просто необходимо сохранять с ним дистанцию.

Хотя бы пока. Я потом привыкну, верно? Это же мой муж и любимый человек?

Но разум говорит одно, а чувства другое. И на данный момент мне не хочется с ними спорить.

К счастью, мое состояние Руслану и правда не безразлично. Он безропотно берет стул у стены, ставит его поближе к кровати и усаживается, словно на коня, сложив могучие предплечья на спинке. Ну точно, богатырь, копья и кольчуги не хватает.

— Что? — прищуривается, вероятно, заметив веселье у меня глазах.

И мне тут же становится совестно — чего, спрашивается, пристала к его габаритам? Кони еще с копьями в голову лезут...

— Ничего, извини, — каюсь совершенно искренне.

А он кладет подбородок поверх сложенных на спинке стула ладоней (одна больше двух моих!) и просто смотрит на меня. Молча. Минуту, другую...

Хочется в него чем-нибудь кинуть или самой убраться подальше — раз уж я уже отмела версию о том, чтобы спрятаться с головой под одеялом, — да хоть бы закрыться в санузле, и пусть тогда пялится на пустую кровать сколько влезет.

Но я не делаю ни того, ни другого. Только тоже смотрю в ответ. На озабоченную морщинку между бровями. На маленький, но глубокий старый шрам на виске. На небольшой свежий порез на подбородке сбоку — явно из разряда «поранился, когда брился».

На самом деле, он вовсе не страшный, и глаза у него добрые. Просто этот человек совсем-совсем мне чужой.

— Эм-м... — все-таки не выдерживаю первой. — А ты не должен меня допросить? Ты же полицейский, да? А на меня совершено нападение, и...

Руслан в ответ кривит губы. Они у него, кстати, красивые: четко очерченные и довольно пухлые, нижняя чуть полнее верхней.

— А ты что-то помнишь? — уточняет спокойно и даже равнодушно, не меняя позы и не отменяя изучающего взгляда с налетом грусти.

Моргаю.

— Нет, но...

— Ну и о чем тогда спрашивать?

А что, лучше часами прожигать глазами во мне дыру, вместо того чтобы искать того, кто меня покалечил?

Дергаю плечом, не в силах усмирить всколыхнувшееся внутри раздражение.

— Не знаю. О чем-нибудь. Надо же найти этих негодяев.

Направленный на меня взгляд наконец оживляется.

— «Негодяев»? Думаешь, их было несколько?

— Да не знаю я!

Он что, издевается?

— И я не знаю, — поддакивает мне Моцарт. С момента прихода посетителя он честно держал слово и «не отсвечивал», но тут уж не утерпел. — Сколько бы их ни было, ждать они не стали… Ой-ей, — вдруг прерывается он, так и не договорив, и изумленно округляет глаза, смотря при этом куда-то мимо меня.

Сообразив, куда именно, поворачиваю голову: мой посетитель больше не лежит подбородком на спинке стула немым укором. Он весь подобрался, выпрямив спину, вскинул голову и испепеляет взглядом… подоконник!

Постойте… Руслан что, тоже видит призраков?!

За секунду меня прошивает сперва волной внезапной радости («Я не одна такая и точно не сумасшедшая!»), затем — леденящей паники («Может, я все-таки сошла с ума? Как такое возможно?»). А уже в следующее мгновение понимаю, что ошиблась: нет, не видит. Потому как Моцарт тоже пытается это проверить, вытягивая руки то над головой, то в стороны и вообще всячески мельтеша на своем насесте — ничего, взгляд Руслана не мечется, а направлен куда-то в одну точку.

— Ку-ку! — снова подает голос Моцарт, продолжая свои эксперименты. — Ку-ку, мой мальчик! — Тоже мне, Фрекен Бок. — Я здесь!

Но эффекта нет, Руслан просто хмурится и вглядывается в окно. На кривляния не реагирует.

— Что там? — спрашиваю вкрадчиво.

Может, Руслан и не видит призрака, но что-то точно чувствует. Не бывает таких совпадений.

Поворачиваюсь к Моцарту.

— Исчезни, — прошу одними губами в надежде, что тот сообразит, что я хочу проверить.

Однако призрак только непонимающе округляет глаза. Мол, чего?

Да блин!

Пользуясь тем, что Руслан откровенно «завис» и все еще не смотрит в мою сторону, закатываю свои. Ну как можно быть таким непонятливым? Номера опусов Бетховена этот парень помнит, а догадаться, что я имею в виду, не может.

— Ис-чез-ни, — повторяю медленно и по слогам, тщательно следя за артикуляцией. Да догадайся ты уже!

Слава богу, наконец до Моцарта доходит. Он интенсивно кивает и… испаряется. Даже не знала, что он так умеет.

А Руслан тут же выдыхает и проводит ладонью по лицу, словно приходя в себя. Интере-е-есно-о-о…

— Ничего, наверное, показалось, — отвечает с виноватым видом.

Но я ни на миг не сомневаюсь: врет. Он совершенно точно что-то заметил.

— Показалось, или ты просто помнишь, что Света просила меня не волновать? —спрашиваю в лоб.

Хотя бы посмотреть на реакцию, проверить, как будет изворачиваться или…

Однако лицо моего мужа удивленно вытягивается и, должна признать, самым натуральным образом.

— Какая Света? — переспрашивает, опешив.

— Медсестра.

— А-а… Эта Света. — Хмурится, словно пытаясь вспомнить, как она вообще выглядела. — Не помню, что говорила. Но твой усатый доктор правда просил тебя не тревожить.

— Тихон Степанович.

— Да, он самый, — усмехается муж, совершенно не замечая моего настроя. Только расплывается в широченной и на сей раз донельзя фальшивой улыбке, явно пытаясь отвлечь меня от темы. — Не волновать, холить и лелеять.

Я что, совсем слепая, по его мнению?

— У тебя плохо получается, — огрызаюсь сквозь зубы, — не волновать. Не ври, ты что-то почувствовал, — киваю на пустой подоконник сбоку от себя. — Что?

— А ты?

Да господи ты боже мой, неужели нельзя прямо сказать? Потому что, если я скажу первой, все еще есть шанс, что после выписки отсюда мне светят мягкие стены и порция психотропов.

— А мне тоже могло что-то показаться, — говорю, испепеляя его взглядом. И, подумав, добавляю мстительно: — Может, паук?

Брови Руслана взлетают к волосам, и я уже праздную победу, видя, что он раскрывает рот, намереваясь что-то сказать, как дверь вдруг с шумом распахивается. На пороге — моя мама. В идеально сидящем на ее точеной фигуре белоснежном брючном костюме и с авоськой, полной апельсинов, в руках.

— Воркуете? — Окидывает нас полным умиления взглядом и приподнимает свою ношу на уровень моих глаз. — А я вам тут фруктиков принесла!

— О работе потом, — почти не разжимая губ, шипит мне Руслан, после чего встает, широко разведя руки в стороны. — Милена Вадимовна, дорогая!..

А мне остается только растерянно моргать, наблюдая теплую встречу зятя и тещи.

Работа-то тут при чем?..

Глава 8

— Он меня заметил. — Призрак, уже привычно засунув руки в карманы своего безразмерного пальто, расхаживает по палате. — Зуб даю, что заметил. Или почувствовал. Или...

— Знаю, — откликаюсь, в этот момент испепеляя взглядом успевший погаснуть экран лежащего передо мной смартфона.

— Знает она, — огрызается Моцарт. — А мне что прикажешь делать? Просто сидеть и ждать, пока ты продолжишь играть в страуса и прятать голову в песок?

— Да, просто сидеть и ждать.

— А я не хочу ждать! Я хочу выяснить, что со мной произошло. И если у твоего Руслана тоже есть способность меня видеть, то…

— Он не мой.

— А чей?.. Да неважно! Если у него…

Вчера мне казалось, что мы с призраком даже подружились, но после визита Руслана все пошло кувырком. Теперь Моцарт нервничает и нападает, нападает и нервничает. И все ему не так, и я все неправильно делаю. Бесит неимоверно.

— Будь добр, заткнись, пожалуйста, — перебиваю его на середине фразы, когда экран телефона загорается, высвечивая новое сообщение.

Русланчик: «Олька, я очень рад, что ты осталась верна себе и все так же любишь меня в мозг, но давай при встрече?»

Ага, при встрече. Как вчера, когда он облобызался с моей мамой и сбежал, как только понял, что запахло жареным?

И это я уже молчу, что на мое сообщение после этого ответил краткое: «Я на службе. Позже». А это самое «позже» так и не наступило.

Или он рассчитывал, что на его сегодняшнее «Доброе утро, малыш. Люблю тебя» я отвечу «Я тебя тоже» и не задам ни единого вопроса? Да черта с два.

Хотя, может, и не задала бы, но присутствие беспрестанно недовольного призрака точно не добавляет мне хорошего настроения. Я чувствую, что от меня что-то скрывают. Я знаю, что от меня что-то скрывают. А еще я наконец больше не сомневаюсь, что не сумасшедшая: как бы фантастически это ни звучало, Руслан тоже заметил привидение на моем подоконнике. И теперь я этого просто так не оставлю.

Я: «Тогда приходи и расскажи».

Русланчик: «Обязательно, котенок. Как только смогу».

У-у-у… Медленно выдыхаю воздух через сжатые зубы. Правда занят? Возможно. Но скорее всего, теперь просто-напросто тянет время намеренно.

Снова пищит входящее сообщение.

Русланчик: «Малыш, только не дуйся».

И я в раздражении отбрасываю от себя телефон. Еще это его «малыш». Малыш и Карлсон, блин!

— Что там? — вытягивает шею Моцарт.

Но я только мотаю головой и, поразмыслив, снова подхватываю смартфон с одеяла. Не нравятся мне эти уменьшительно-ласкательные. А раз уж этот аппарат на время мой, то зачем бы мне это терпеть, не так ли?

Открываю меню контакта, жму на «Изменить» и безжалостно убираю из имени суффикс «-чик». Вот так-то лучше.

— Ты с мужем? — не отстает призрак.

Дергаю плечом.

— Да, с Русланом.

В то, что он мой муж, мне все еще до конца не верится, хотя и не сомневаюсь, что это действительно так. Но все же называть его так мне некомфортно и не нравится — вот и не буду. Черт, кажется, я заразилась у Моцарта и зла на весь мир.

Новое входящее.

Руслан: «Все-таки дуешься?»

Закатываю глаза. Я разве что-то такое сказала? Нет, не дуюсь, просто психую, потому что ничего не понимаю и не помню, а кое-кто полупрозрачный все это время выедает мне чайной ложечкой мозг. Но позже так позже — смысл продолжать переписку, если уже ясно, что онлайн мне ничего не расскажут?

Однако господин Кондрашов явно привык к другой манере моего поведения.

Руслан: «Зая, не обижайся».

Руслан: «Ты, главное, выздоравливай».

Руслан: «Люблю тебя, малыш».

— Так сладко, что у меня сейчас сироп из ушей польется, — хмыкает Моцарт, таки не утерпев и заглянув в экран через мое плечо.

— Согласна, — отвечаю автоматически. И лишь потом реагирую на нарушение моего личного пространства как должно: — А ну, кыш отсюда. Читать чужую личную переписку неприлично.

— Пф-ф, — комментирует это призрак, тем не менее отходит и вновь начинает бродить по палате. — А тебе не кажется… — начинает, но я машу на него рукой, чтобы не отвлекал.

О да, мне кажется, что Руслан привык к моим «обидам». И хотя у меня никак не получается примерить такое поведение на себя, грех этим не воспользоваться.

Я: «Если любишь, скажи, что ты увидел на моем подоконнике».

Вот так. Пишу и тут же нажимаю на значок отправки. После чего сижу довольная как слон. Шах и мат тебе, Кондрашов. Посмотрим. Если ты купишься на такую дурацкую манипуляцию…

Руслан: «Ладно, твоя взяла. Колебание фона. Я почувствовал в районе подоконника колебание энергетического фона».

— Ох и странные у нас с тобой отношения, Русланчик, — бормочу себе под нос даже с некой толикой разочарования.

— Чего там? — любопытствует Моцарт, и на сей раз я просто поворачиваю телефон экраном к нему. — Эгей! — Пробежав глазами по строчкам, он расплывается в ехидной улыбке. — Да ты у нас та еще штучка — веревки из мужика вьешь.

Похоже на то. Но странно не это, мало ли кому какой формат отношений подходит. Странно, что мне кажется это неправильным. Ну не стала бы я на полном серьезе оперировать фразочками типа «Если ты меня любишь, то…». Детский сад какой-то. Но, судя по реакции Руслана, ничего необычного не произошло. А вот просьба убрать от меня руки действительно стала для него потрясением.

Здравствуйте, я Ольга Кондрашова, и я люблю детские манипуляции и обнимашки…

Выдыхаю и снова беру телефон в руки.

Я: «Что это такое и что это значит?»

Секунда, две, тридцать секунд… Успеваю несколько раз нетерпеливо стукнуть подушечкой пальца по экрану, когда наконец приходит ответ.

Руслан: «Нечисть или нежить».

— Э-э… — вырывается у меня. Я, конечно, всеми силами пыталась добиться ответа вроде этого, услышать что-то о призраках и полтергейстах. И все же это стало очень уж неожиданным.

— Сам он нежить, — оскорбленно фыркает Моцарт.

А телефон снова оживает.

Руслан: «Но ты не волнуйся, эманаций агрессии я не почувствовал».

Руслан: «Что бы это ни было, оно не опасно».

Руслан: «Ну вот, зайка, говорили же тебя не волновать. Испугалась, да?»

Руслан: «Ты, наверное, сама не понимаешь, что чувствуешь».

Руслан: «Но я не мастер теории».

Руслан: «Поверь мне, опасности нет. Было бы что, я бы не уехал».

Руслан: «Анжелика сказала, сама все объяснит».

Руслан: «Анжелика — это наш шеф».

Руслан: «Зая, не молчи!»

— Вот прорвало-то, — протягивает призрак, глядя на эту вакханалию в чате, и я полностью с ним согласна. То «не скажу», то «вот тебе бочка неперемешанной информации, смотри не захлебнись».

Моцарт опускается возле моей кровати на корточки, свешивает длинные руки между колен и, морща лоб, смотрит на меня снизу вверх. Мол, ну и?

А я сама не знаю, что «и». Но сдается мне, что ни в какой полиции ни я, ни мой муж не работаем.

Я: «Тогда приезжай, пожалуйста, поскорее».

Руслан: «Все-таки скучаешь?»

И куча смайликов с глазами-сердечками.

Ничего не отвечаю и откладываю от себя телефон экраном вниз.

Глава 9

— Ма-а-ам… — Пытаюсь высвободить руку. — Ну не надо, я и сама могу.

Однако ее тонкие пальчики только крепче вцепляются мне в кисть, а пилочка начинает двигаться с еще большей скоростью.

— Сама она, как же. Так же, как сама три дня молчала, что тебе нужны маникюрные принадлежности?

Тяжело вздыхаю и больше не дергаюсь. Я уже поняла, что бывают моменты, когда маму не переспоришь. Вот как сейчас: она пришла с утра, заметила мои обломанные ногти — и понеслось. И это еще врач запретил приводить сюда мастера по маникюру — она хотела.

— Или, может, как сама сказала, что тебя тошнит от всего, кроме фруктов, пока я их случайно не принесла? — продолжает бушевать мама.

Закатываю глаза. Ну да, не сказала. Не хотела жаловаться. Они же мне какое-то там вип-меню специально оплатили. Неловко было говорить, что меня выворачивает от одного запаха предлагаемых блюд. К тому же пудинги были очень даже ничего, я и на них неплохо держалась. Яблоки мне тоже давали — грех жаловаться. И пусть принесенные мамой в тот раз апельсины и сегодняшние бананы мой организм принял весьма благосклонно и даже не попытался от них избавиться, это вовсе не значит, что прежде я голодала.

Но мама — это мама. И если она считает себя правой, спорить с ней бесполезно.

— Или, может быть…

— Ну хватит, мам, — прошу. — Я уже все поняла, не надо отчитывать меня, как маленькую девочку.

— А ты, милая, тогда не веди себя как маленькая девочка. Надо — говори. Очень надо — требуй.

И бегай к главврачу по каждому чиху? Ну-ну…

Надо признать, пользуется пилочкой мама мастерски. Сомневаюсь, что у меня в такой короткий срок получилась бы настолько ровная форма ногтей без малейшего перекоса в какую-либо сторону. А у нее выходит ловко и быстро, будто всю жизнь этим занималась.

— Красиво получается, — говорю честно, когда она отпускает одну мою руку и протягивает ладонь, прося подать ей вторую.

Однако от моего комплимента отмахивается.

— Вот цветом покроем, тогда будет красиво. Эх, бюрократы… Ну чего им, спрашивается, стоило пропустить специалиста с лампой для сушки? — Инстинктивно дергаю руку на себя, но мама вновь вцепляется в нее мертвой хваткой. — Чего ты, милая? Что тебе опять не так?

Это мнеопять не так?

— Не надо цветом, — говорю. — Я же в больнице все-таки.

— И что? — Мама искренне не понимает.

— И правда, что? — начинает ржать на подоконнике Моцарт, и я одариваю его осуждающим взглядом. Ну договаривались же, а он опять за свое. — Да ладно ты, она же не чувствует это — как его? — колебание магического фона.

Энергетического, балбес.

Но да, не чувствует, зато я все вижу, слышу и отвлекаюсь, привлекая внимание. А про пауков и комаров маме лучше больше не заикаться — она и так поскандалила сегодня с Тихоном Степановичем из-за запрета на визит маникюрщицы.

Бросаю взгляд на часы над дверью: уже перевалило за полдень.

— Мам, а когда Руслан приедет, не знаешь?

Пилка замирает, а мама вскидывает ко мне лучащиеся счастьем глаза.

— Уже соскучилась по нему, да?

Осторожно пожимаю плечом.

— Не то чтобы. Он просто кое-что мне обещал.

— Цветов, наверно, принесет, — тут же делает свой вывод мама и вновь принимается за дело. — Ничего, ничего, мы сейчас тебя так прихорошим, что не стыдно будет любые подарки принимать. А может, колечко, а?

— Э-э… — тянет Моцарт, в общем-то, целиком и полностью разделяя мою собственную реакцию.

— Нет, мам. Руслан обещал кое-что рассказать. Зачем мне сейчас колечки?

И цветы, и крашеные когти — туда же. Меня сегодня не стошнило от банана — вот она, радость и моя маленькая победа.

Мама неодобрительно качает головой, стрельнув в меня глазами.

— Колечки, милая, они никогда не лишние.

На ней самой, к слову, сейчас надеты сразу штук пять. И все с довольно крупными камнями. Мне кажется, это должно быть ужасно неудобно, но она ничего — управляется с пилкой и моей рукой очень ловко.

— Ну, может быть, — соглашаюсь, чтобы ее не расстраивать.

— Может, может, — усмехается в ответ, видя мою неуверенность в последнем утверждении. — Мужиков всегда надо держать в тонусе.

— На подарки, в смысле, разводить? — хмыкает Моцарт.

Игнорирую его, а мама продолжает пилить мой ноготь и ворковать:

— Русланчик у тебя, милая, вообще чудо. Добрый, щедрый, верный…

— Не то что мой отец? — Пилка проходится по моему ногтю со скрежетом и замирает. А я поджимаю губы. Ну зачем я это ляпнула, кто тянул меня за язык? — Мам, прости, я не это хотела сказать…

Она одаривает меня обиженным взглядом, а затем передергивает плечами, словно пес, отряхивающийся после купания, и вновь расплывается в улыбке. На сей раз немного хищной, с вызовом.

— Нет, хотела. — Вскидывает подбородок. — И да, ты права. Твой папочка — та еще сволочь. И пусть тебе это тоже будет уроком: не трясла бы я с него в свое время подарки, жила бы сейчас в хрущевке и ездила бы на трамвае.

— А сейчас?

— Что «сейчас»? — Мой вопрос сбивает с нее воинственный настрой, кажется, ставя в тупик.

— Не на трамвае?

— Ну конечно нет! — Ее красивое лицо даже перекашивается от этой неприятной мысли. — На машине с водителем, естественно.

— Хм, может, твой отец и сволочь, но щедр, — присвистывает Моцарт, и я резко поворачиваю к нему голову.

«За-ткнись», — транслирую свою мысль убийственным взглядом.

Тот гримасничает и изображает, как закрывает рот на невидимую молнию.

Мама же тем временем, закончив, убирает пилочку в сумочку и встает с кровати. Уперев руки в боки, осматривает палату с видом полководца, вышедшего на холм, под которым столпились враги.

— Значит, так, — решает, — хватит о мужчинах. Пора заняться по-настоящему женскими делами!

Ох, что-то мне уже не по себе…

— Эпиляцией, что ли?

Фух, ну благо Моцарт не подводит, своей дурацкой шуточкой выводя меня из оцепенения.

А мама уже вынимает из принесенного ею пакета, на время забытого на стуле, какой-то флакон.

— Будем мыть голову и делать прическу! — заявляет торжественно.

— Слушай, а она у тебя не работала в салоне красоты, пока не пересела в машину с водителем? — выдвигает новое предположение призрак.

И мне надо бы сказать ему, что он не должен говорить о моей маме в подобном хамском ключе, но я, наоборот, киваю, соглашаясь.

Уж слишком яростный энтузиазм читается у нее в лице.

— Может, не надо? — жалобно бормочу, инстинктивно хватаясь за одеяло.

— Надо, Оленька, надо. Русланчик заслуживает самого лучшего.

Моцарт бессовестно ржет.

Мне же все-таки приходится подняться с постели и пойти с мамой в ванную.

«А я чего заслуживаю, интересно?» — думаю по пути, но так и не задаю этот вопрос вслух.

Глава 10

От насильственного превращения в красавицу меня спасает очень своевременное появление Люси, которая мало того что запрещает мне полноценно мыть голову (под повязкой у меня, оказывается, несколько швов на затылке), так еще и сообщает, что скоро прибудет полиция для допроса о случившемся (главврач уже согласовала).