Яблочный снег

Татьяна Солодкова

Яблочный снег

Пролог

Больно и холодно.

Запах влажного асфальта.

Откуда мне знать, как пахнет влажный асфальт?..

Пальцы сводит судорогой от боли, они безотчетно скребут по чему-то твердому и мокрому, колючие крошки попадают под ногти, застревают там.

Ах да, асфальт…

Больно...

Больно и темно, сил открыть глаза нет. В сжатых теперь кулаках талая вода. Снег?

«Яблочный снег!» — эта мысль первая ясная и невероятно громкая. Она оглушает, набатом грохочет в голове.

«Яблочный снег...»

«Яблочный снег».

«Яблочный снег!»

— Да очнись же ты! — Голос рядом принадлежит кому-то злому. — Очнись, хватит барахтаться!

Я — барахтаюсь? И правда... Значит, я... тону?

Но воды мало, она не смыкается волнами над головой, только расплывается подо мной, пропитывая одежду. Талый снег?

Та часть сознания, которая из последних сил еще пытается соображать, основываясь на ощущениях, приходит к логичному выводу: я лежу на земле, на мокром снегу, который к тому же тает под моими ладонями... и лицом. Я лежу лицом в снегу!

Сил хватает только на то, чтобы перевернуться. В легкие пробивается свежий воздух, меня сотрясает кашель.

«Яблочный снег», — эта фраза продолжает звучать в голове, словно это что-то по-настоящему важное.

«Яблочный снег!»

— Хватит! — уже орет надо мной злой голос. Его обладатель где-то близко, очень близко, но не касается, не пытается помочь, только требует: — Да очнись же! Вставай! Ты же замерзнешь тут к чертовой матери!

Мать… Мама — точно! Мы любили вместе готовить «Яблочный снег», когда я была маленькой...

— Вставай! Встань, кому говорят!..

— Помо... ги... — шепчу непослушными губами. Теперь я лежу на спине, раскинув в стороны руки, но ни подняться, ни даже открыть глаза не могу. — Помо... — Закашливаюсь, не договариваю.

— Да ка-а-ак?! — отчего-то еще сильнее злится этот кто-то.

Слышится скрип снега и шуршание гнилой листвы. Кто-то топает так, что мне кажется, трясется земля, я точно трясусь. И дышит — да. Громко, надсадно.

Хочу открыть глаза, но не могу. А в следующее мгновение моего лица касаются влажный холодный нос и горячий язык.

— Собачка, собачка, молодец! — радуется злой, который больше не злой. — Давай, собачка, давай, зови помощь!

И мне хочется зажать уши руками, потому что «собачка» начинает лаять громким утробным басом. Но руки не слушаются, не поднимаются.

Женский голос, затем мужской — другой, не тот, который уговаривал собаку помочь. Треск веток под ботинками, плеск луж, снова лай...

— Эй, ты, слышишь меня? Держись, не смей умирать! — кричит тот первый злой-не-злой мне прямо в ухо.

Но я больше не могу держаться, мир меркнет, звуки доносятся как сквозь толщу воды.

Завывает сирена, а внутренняя поверхность век окрашивается огоньками: синий — красный, красный — синий… По кругу.

«Проблесковые маячки», — последняя мысль.

Падаю во тьму...

Уже окончательно теряя сознание и связь с реальностью, делаю последнее титаническое усилие и приоткрываю глаза. Чуть-чуть, едва-едва.

Сквозь сетку лишенных листьев ветвей я вижу раскинувшееся надо мной звездное небо. По голым стволам пляшут огоньки-тени от остановившейся неподалеку машины скорой.

Люди... Звуков в моем мире больше нет, только силуэты.

И сквозь того, кто склонился надо мной и что-то настойчиво мне говорит (не слышу, он просто открывает рот, как в немом кино), я почему-то по-прежнему вижу небо...

Глава 1

Луч медицинского фонарика бьет по глазам, и я инстинктивно отшатываюсь.

— Потерпите, пожалуйста, почти все, — просит седовласый доктор, продолжая осмотр.

Морщусь, но терплю. Наконец фонарь убирают на прежнее место — в нагрудный карман белого халата. А перед моим лицом появляется рука.

— Следите за пальцем...

Слежу. Сижу на кровати в больничной палате, укрытая по пояс одеялом, и послушно выполняю все указания. Голова тяжелая, будто чугунная, мутит неимоверно, и все силы уходят на то, чтобы держать тело вертикально.

— Так, хорошо, — делает какие-то выводы пожилой доктор, назвавшийся Тихоном Степановичем, и что-то записывает в повидавший жизнь блокнот.

Как гусь, вытягиваю шею, но вижу лишь характерные для всех врачей каракули.

Доктор перехватывает мой взгляд, вопросительно приподнимает густые брови цвета соли, перемешанной с перцем, и я не без труда разлепляю пересохшие губы.

— Что со мной?

Тихон Степанович в первое мгновение хмурится, но быстро спохватывается и натягивает на лицо профессиональную улыбку.

— Ничего страшного, как я и говорил. Сильный удар по голове, сотрясение мозга. Но анализы хорошие, так что...

Не даю ему договорить.

— Почему я ничего не помню? — Мой голос звучит непривычно низко и хрипло. Мне кажется, он должен быть другим, но я не знаю, как это «привычно», — не помню. Ни черта не помню, кроме последних часов, проведенных в этой палате с тех пор, как очнулась.

Доктор качает головой.

— Подобные травмы иногда сопровождаются полной или частичной амнезией. Чаще всего это носит временный характер. Вам, Ольга, надо прежде всего успокоиться и отдыхать. Если все будет хорошо, завтра утром мы переведем вас в обычную палату.

Ольга... Меня внутренне корежит каждый раз, когда я слышу это имя. Не чувствую его своим, оно незнакомо мне, как и женщина с забинтованной головой, которую я недавно видела в зеркале.

Я ничего...

Меня начинает колотить. Широкие брови Тихона Степановича сходятся на переносице. Успев отступить от моей кровати, он снова делает шаг ко мне.

— Ольга, я прошу вас успокоиться. В вашем состоянии...

В каком таком состоянии? Что это за состояние, при котором ничего не помнят, зато видят то, чего не существует? Сам же сказал, что в палате, кроме нас с ним, никого нет, а я и сейчас вижу худощавого парня в драповом пальто, преспокойно восседающего на подоконнике. Полупрозрачного парня в полупрозрачном пальто!

Что это? Шизофрения?

Я не хочу!

Крупная дрожь переходит в истерику со всхлипами, горло перехватывает от подступающих слез, хватаюсь руками за голову. Пальцы натыкаются на свежие бинты, и я отдергиваю ладони, словно обжегшись.

— Ольга! — строго повышает голос Тихон Степанович.

Но его «Ольга» только усиливает мою истерику. Я не знаю никакой Ольги. Меня зовут... меня зовут... Не помню!

Больничный браслет вдруг кажется невероятно тугим. Пытаюсь сорвать его с себя, но он не поддается, криво обломанные ногти до крови царапают кожу запястья.

Доктор откладывает свой блокнот на прикроватную тумбу и пытается перехватить мои руки. Вырываюсь. Это все бред, бред, а я нормальная, и я не Ольга, я...

— Да вколите ей уже что-нибудь, — с усталым вздохом советует полупрозрачная фигура на подоконнике, и меня накрывает новой волной паники.

Его никто не видит: ни врач, ни медсестры, — только я. А я не хочу! Я не сумасшедшая!

— Люся! — кричит Тихон Степанович, наконец поймав мои руки в захват. — Неси...

Он просит какой-то препарат, но его название заглушают мои рыдания.

— Ну наконец-то, — комментирует полупрозрачный.

Не «наконец-то»! Я не хочу! Отпустите меня!

Звук торопливых шагов, взволнованное лицо молоденькой медсестры, укол иглы и... темнота.

❆❆❆

Продолговатые лампы дневного света едва слышно гудят. Крайняя справа немного подрагивает и не только гудит, а еще и щелкает каждые сорок секунд. Тридцать восемь, тридцать девять... Щелк! Это должно бы раздражать, но меня, наоборот, успокаивает, потому что дает хоть какое-то ощущение порядка в раскачавшемся вокруг меня мире. Ровно на счет сорок, и снова — щелк! Кажется, я могу смотреть в потолок вечно.

Лежу, укрытая до подмышек, руки безвольно вытянуты вдоль тела поверх одеяла. Медленно ползут минуты.

Что бы мне ни вкололи, действует оно потрясающе отупляюще. Мне почти хорошо. Ну и что, что Ольга, ну и что, что не помню. Главное, что правая лампа не подводит — щелкает каждые сорок секунд.

— Тебе там как, получше? — спрашивают слева.

В палате интенсивной терапии только я, хотя кроватей тут две. И вторая как раз слева от меня…

Медленно поворачиваю голову. Шея, как и все тело, словно чужая, непослушная.

Он лежит на боку на кровати, застеленной белой простыней, прямо в пальто и обуви, подставив под голову согнутую в локте руку, и смотрит на меня в упор. На вид ему едва за двадцать, у него длинные светлые волосы, прямой нос, тонкие губы и то ли голубые, то ли серые глаза. Еще по-мальчишески долговязый и худой, «дрыщеватый» (не знаю, откуда всплывает это слово), он одет в вещи на пару размеров больше необходимого: растянутый свитер в крупную вязку, драные, не по сезону джинсы, в отверстия которых отчетливо видны острые бледные колени, и... пальто.

Пальто я отметила в первую очередь. Драповое, оно кажется дорогим и как раз идеально для середины осени, но совершенно не сочетается с остальным гардеробом, особенно с летними потрепанными кедами с резиновыми носами.

Вязаный шарф обернут вокруг тощей шеи в несколько раз, один из украшенных бахромой концов отброшен на плечо, второй распластался по простыне... Вернее, распластался бы, если бы касался — на простыне ни морщинки, и вся ее поверхность прекрасно видима прямо сквозь улегшегося на нее молодого человека. Как и стена за его спиной. Там висит какой-то плакат с изображением внутренних органов и ведущих к ним цветных стрелок, и я прекрасно все это вижу — насквозь.

— Кажется, нет, — делаю очевидный вывод.

Он усмехается. Заправляет за ухо упавшую на лицо прядь и смотрит на меня с легким прищуром.

— Спорим, мне хуже? — подмигивает.

Это выглядит комично: полупрозрачный парень парит над кроватью, делая вид, что лежит на ней, корчит гримасы и разговаривает со мной совсем как настоящий, обычный человек. И, наверное, впору бы расхохотаться от нелепости происходящего, но мне вкололи что-то, от чего совсем не смешно.

— Почему? — спрашиваю, не отводя от него глаз.

Улыбка молодого человека обретает налет грусти, а сам он с деланой небрежностью пожимает плечом.

— Потому что ты жива, а я нет.

Глава 2

Я куда-то бегу, за мной гонятся. Мое тяжелое дыхание, стук сердца где-то под горлом, скрип мокрого снега, хлюпанье луж под ногами, холодные брызги, впитывающиеся в брюки, блики фонарей, видимых между переплетенных, словно сеть, ветвей деревьев…

Оборачиваюсь, чтобы убедиться, что оторвалась от преследователей, но цепляюсь за что-то ботинком и падаю. Удар, грохот, будто кто рассыпал что-то металлическое по кафельному полу, и треск, треск...

Резко распахиваю глаза и рывком сажусь на постели. В первое мгновение ведет в сторону, а стены, пол и потолок приходят в движение. Но головокружение быстро проходит. Не погоня — всего лишь сон. Я все еще в больничной палате. Треск — это от сломавшейся лампы. А упало что-то, скорее всего, в коридоре.

Провожу ладонью по лицу, силясь усмирить разогнавшееся сердцебиение. Сон, всего лишь сон. Или… воспоминание?

Взгляд падает на соседнюю кровать — никого. Ни на ней, ни поблизости. Неужели и это тоже привиделось? С губ срывается нервный смешок. Ну, Оля — или как там тебя? — фантазия у тебя под успокоительными что надо. Это же надо такое придумать — призрак в пальто. Спасибо, что не конь…

— О, проснулась! — Вздрагиваю от неожиданности. Привидение, с которым я только что мысленно распрощалась, выступает прямо из ведущей в коридор двери, проходя ее с той же легкостью, как если бы она была не плотнее завесы тумана. Тяжело сглатываю. А он без паузы продолжает, как ни в чем не бывало: — Да ходил сплетни послушать. — Как будто я его спрашивала. — Ничего интересного, только какая-то дамочка истерит. Всех достала уже…

Сижу, вцепившись в одеяло, будто оно способно укрыть меня от моего же сумасшествия. А призрак по-хозяйски проходит в палату и занимает прежнее место на пустой койке. Правда, не разваливается на ней, как в прошлый раз, а усаживается по-турецки, подобрав под себя ноги.

— Ну, как ты тут? — Подается вперед, ближе ко мне, отчего я инстинктивно отклоняюсь в другую сторону. — Вспомнила что-нибудь?

Да быть такого не может. Я все еще сплю?

Не сводя с него глаз, отпускаю иллюзорную защиту в виде бесполезного одеяла и щипаю себя за руку в районе локтя. От души так щипаю, чтобы наверняка. Кожу простреливает болью, и я, ойкнув, накрываю пострадавшее место ладонью. Не сплю, не кажется…

— Не вспомнила, — в тон моим мыслям констатирует полупрозрачный сосед.

В этот момент в коридоре опять что-то с грохотом падает, звеня, катится по полу. Следом доносятся голоса: кто-то отчаянно спорит, срываясь на визг, кто-то бубнит в ответ. Слов не разобрать — звукоизоляция (как это всегда бывает, когда не надо) здесь отличная. Слышно только интонации: обвинительную и уговаривающую.

— Кто там? — шепчу, указывая подбородком на дверь.

Призрак закатывает глаза.

— Говорю же, истеричка какая-то буянит. Ты что, меня не слушала?

Слушала, конечно. И смотрела. И видела. И вижу…

Какого черта я его вижу?!

Вероятно, мои мысли написаны у меня на лице. Или побелевшие от напряжения костяшки пальцев, прижимающих к груди одеяло как последний оплот реальности, говорят сами за себя. Потому что объект моих рассуждений едва не подпрыгивает от возмущения.

— Да не глюк я! Глазам своим верь, а не логику слушай! — Угу, разбежался. — Не веришь, да? — Опять подается ко мне, но на сей раз я не двигаюсь с места, только подтягиваю одеяло поближе к подбородку. Сам сказал забыть о логике, вот и буду защищаться чем есть.

То ли настоящий призрак, то ли слишком реальная галлюцинация одаривает меня придирчивым взглядом и красноречиво морщится, без слов давая понять, что думает о моем поведении. Вздыхает.

— Ладно, не веришь — не верь, пофигу. Давай ты просто вспомнишь, кто я такой и почему я к тебе привязан, и разбежимся.

Куда разбежимся-то? Он на тот свет, а я в дурдом погостить?

По моему пустому взгляду собеседник наконец понимает, что мы с ним далеки от взаимопонимания, как берега Волги в ее самой широкой части. Тяжело вздыхает, а затем прищуривается, всматриваясь в мое лицо.

— Ты что, не помнишь, что я тебе говорил… — Вскидывает глаза к часам под потолком над дверью. — Три часа назад?!

— Смутно, — признаюсь. Но одеяло не выпускаю.

— У-у… — стонет призрак и демонстративно бьет себя ладонью по лбу. Лоб у него полупрозрачный, как и рука, тем не менее одно сквозь другое не проходит, а звук по палате разносится вполне себе громкий. — Еще раз. Вкратце. Ты — Кондрашова Ольга… э-э… — Замолкает, вопросительно вскидывая на меня глаза.

— Викторовна, — буркаю. Это я запомнила — мне Тихон Степанович сказал, когда я немного отошла от истерики.

— Окей. Значит, ты Кондрашова Ольга Викторовна. Тебя нашли вчера ночью в парке с пробитой головой. А я почему-то был возле тебя.

— Почему?

— Да в том-то и дело, что я не знаю почему! — срывается на крик. — Я тоже ни черта не помню. Очнулся в парке, вот такой, прозрачный. Кругом ночь, ты валяешься в луже, кровища вокруг.

— Собака… — Что-то все-таки припоминаю.

Тот интенсивно кивает.

— Ну! Собака, хозяева, скорая…

— Ночь, улица, фонарь, аптека, — бормочу, медленно разжимая пальцы и опуская одеяло на колени.

— Чего-чего? — хмурится привидение.

— Блок это, а не «чего», — автоматически огрызаюсь.

От попытки более детально вспомнить, что произошло, ломит в висках. Тем не менее, кажется, я действительно помню талый снег, боль в затылке и собаку, которая первой меня нашла и привела на помощь людей.

И голос помню. Который то орал на меня, чтобы не смела умирать, то уговаривал не сдаваться…

Егоголос.

Вскидываю на него, должно быть, совершенно круглые глаза.

— Да не глюк я! — восклицает.

И, кажется, пока я лежала, считая щелчки лампы после успокоительного, он и правда все это мне уже рассказывал. Что-то о том, что, как ни старался, не может отойти от меня дальше, чем на два метра…

Мысль обрывается, повисая разорванной нитью, — ссора в коридоре становится громче. Несмотря на хорошую шумоизоляцию, снаружи совершенно отчетливо доносится: «Я буду жаловаться!» И еще что-то вроде «Вы меня еще не знаете», перемежающееся с неразборчивым «бу-бу-бу».

— Во дает, — комментирует призрак, тоже отвлекшийся на противостояние в коридоре.

А дверь вдруг с шумом распахивается чуть ли не на всю ширину петель, и в проеме появляется медсестра, правда, почему-то спиной вперед.

— Да жалуйтесь вы кому угодно! — кричит тому, кто остался снаружи, и, прежде чем ей успевают ответить, все с тем же грохотом захлопывает за собой дверь, отрезая звуки из коридора. Ну как отрезая — из-за двери все же доносится оскорбленный бубнеж, но слов уже не разобрать. — Совсем сдурели, — выдыхает девушка, оборачиваясь. Смотрю на нее удивленно, а она на меня — обвинительно. Я-то тут при чем? — Ваша мать, скажу я вам…

И мое сердце бухается куда-то к ногам.

— Моя… мама? — голос-предатель подводит. Моя мама там? Моя мама?

Собачий лай, блики проблесковых маячков и — теплое воспоминание о маме и десерте, который мы готовили с ней вместе…

— Ну да, ваша, — не замечая моей реакции, подтверждает медицинская сестра, та самая Люся, которая делала мне укол успокоительного, а затем ставила капельницу. — Чья же еще? Госпожа Романовская собственной персоной.

— Госпожа-а-а… — с издевкой тянет призрак.

Из-за того, что девушка его не видит и не слышит, у меня нет никакой возможности напомнить этому хаму, что после выхода из обихода слова «товарищ» в нашей стране так и не придумали другого обращения, кроме господинов. Поэтому просто игнорирую.

— Госпожа Романовская — это моя мама? — спрашиваю все еще взъерошенную после ссоры в коридоре и недовольную Люсю.

Да, это точно та самая медсестра — подходит ближе, сгружая на край кровати принесенный тряпичный сверток, и я теперь могу разобрать, что написано на бейдже на ее груди: «Людмила».

— Конечно ваша. Вы что, не помните? — Девушка смотрит на меня как на сумасшедшую.

— У меня амнезия.

— А, да? — удивляется Люся.

— Угу, — подтверждаю, и почему-то это звучит так, будто я извиняюсь.

Хотя кто из нас двоих должен извиняться? Она, конечно, не доктор, но разве ей не следует хотя бы заглянуть в мою карту, раз уж ее приставили к моей палате?

Видимо, нет.

— Сочувствую, — тем не менее без тени сочувствия откликается Люся и проходит к тумбочке, где своего часа дожидается тонометр. — Давайте измерим давление, и сможете переодеться.

— Да ладно, зачем? И так красиво, — доносится слева, и я возмущенно перевожу взгляд на этого болтуна.

То есть, когда я ходила в туалет в этой одноразовой распашонке с завязками на спине и голой ж… — он на меня пялился? Сзади?!

— А ты в меня вообще не веришь, — огрызается этот нахал, тем не менее смущенно отводя глаза. То-то же. Извращенец малолетний.

— Ольга Викторовна, вы меня слушаете? Куда вы смотрите?

— Простите, — спохватываюсь. — Думала, паук. Показалось.

— Ну спасибо, — оскорбляется призрак.

— Здесь не может быть пауков, все стерильно, — отрезает девушка. — Руку давайте. И не шевелитесь.

Вздыхаю и выполняю требование.

— А госпожа Романовская…

— Ваша мать.

— Да, моя мать, госпожа Романовская, чего… — Морщусь, когда манжета сдавливает плечо слишком сильно. — Чего она хочет?

— Вас увидеть, ясное дело.

— А нельзя?

— Давление хорошее… — Люся сбрасывает на шею дужки стетоскопа и тянется ко мне, чтобы снять манжету. — У нас в интенсивной — только к умирающим. А вы пока, слава богу, не умираете.

Только схожу с ума…

Кошу взгляд на призрака на соседней кровати. Или уже сошла?

— Завтра вас переведут в обычную палату, и сразу всех к вам пустим, — уже гораздо мягче и добрее произносит девушка, то ли наконец отойдя после ссоры в коридоре, то ли сообразив, что переборщила с резкостью. — И семью, и полицию. — Полицию-то зачем? — Ну, а как вы хотели? — Задавать вопрос не приходится, Люся все понимает по моему лицу. — Вас же убить пытались.

Точно, самое главное-то я и забыла.

А потом дверь в палату снова распахивается, и на пороге появляется Тихон Степанович с будто наклеенной на лицо улыбкой. Он и раньше мне улыбался не то чтобы очень искренне. Профессионально-вежливо скорее, но не вымученно же!

Причина его натянутой улыбки гордо переступает порог и в первую очередь впивается взглядом в растерявшуюся от неожиданности медсестру.

— А вас, милочка, ждет у себя главный врач, — сообщает холодно госпожа Романовская. После чего переводит глаза на меня. — Доченька! — И, не дожидаясь ответной реакции, бросается ко мне.

Глава 3

Стоит женщине войти в палату, как я впиваюсь в нее взглядом. Невысокая миниатюрная блондинка лет... пятидесяти? Тихон Степанович сказал, что мне тридцать, значит, ей должно быть лет на двадцать больше. Но на первый взгляд не дашь даже сорока.

Не то чтобы очень красивая, скорее ухоженная, лощеная и явно не стесненная в средствах, судя по драгоценностям, сверкающим в ушах, в глубоком вырезе идеально сидящего по фигуре пиджака и на изящных пальцах с ярко накрашенными длинными ногтями, она не просто входит — несет себя и каждым шагом и жестом явно дает понять, что горе тому, кто встанет у нее на пути.

— Похожа, — выносит вердикт притихший было призрак, так же, как и я, во все глаза рассматривающий вновь прибывшую.

Похожа ли? Мне сложно судить. То бледнолицее нечто с фиолетовыми кругами под глазами и перебинтованной головой поверх тусклых нечесаных волос, которое я недавно видела в зеркале, ничем не напоминает эту роскошную женщину без возраста. Хотя, если подумать...

Я, кажется, крупнее и выше. Но овал лица, форма носа, цвет глаз и волос... Да, наверное, похожа. Впрочем, насчет волос не поручусь: если у призрака светлые не только волосы, но также брови и ресницы — явный признак того, что он блондин от природы, а не по собственному выбору, — то у нас с вошедшей все не так однозначно.

— Доченька!

Происходит рокировка: Люся, припугнутая главврачом, бросается из палаты в коридор, а посетительница — ко мне.

— Оленька, милая моя! — Меня заключают в воистину удушающие объятия, при этом часто целуя — куда получается дотянуться: в щеку, в висок, в крыло носа.

— Хм-хм, — тактично покашливает в кулак Тихон Степанович. — Оставлю вас... Милена Вадимовна, только недолго, пожалуйста. Ольге нужен покой.

Госпожа Романовская его игнорирует, а я, зажатая, как в тиски, ее удивительно сильными для такой хрупкой женщины руками, адресую врачу умоляющий взгляд. Не надо нас оставлять! Сам же сказал, что мне нужен покой. А еще мне нужен воздух и дистанция, и...

Но Тихон Степанович выходит, сделав вид, что не заметил моей пантомимы.

— Грубые, нечуткие люди, — без тени сочувствия комментирует его стратегическое отступление призрак.

А мне остается только хватать губами воздух и ждать, когда меня перестанут душить.

Это ведь моя мама, правда? Я же не могу ее оттолкнуть…

❆❆❆

— А вот тут, смотри, какая ты смешная!

И правда смешная. С фото на экране новомодного смартфона на меня смотрит темноволосая девочка с огромным бантом на макушке. Ребенок забавно надувает щеки и улыбается щербатой улыбкой — оба передних зуба отсутствуют.

Это я? Прищуриваюсь. Ну-у… если представить, что лицо немного вытянулось и похудело…

— Так и знал, что ты крашеная! — внезапно раздается голос над самым моим ухом, и я вздрагиваю всем телом, шумно втягивая воздух через крепко сжатые зубы, которые, к счастью, теперь у меня все на месте.

— Детка, ты чего? — пугается Милена Вадимовна, устроившаяся на кровати у моего бедра, и смотрит тревожно-тревожно, а я в свою очередь испепеляю взглядом нарушителя моего спокойствия. Ну какого черта так подкрадываться?! — Оленька? — в голосе госпожи Романовской искреннее волнение. — Тебе плохо, милая?

О да, мне плохо. А кому будет хорошо, когда у него из-за плеча вдруг без предупреждения высовывается призрак? Впрочем, не уверена, что, предупреди он, мне было бы легче.

— Сгинь, пожалуйста, — шепчу, почти не разжимая губ.

Если он настоящий, как утверждает, то неужели не понимает, что своим поведением выставляет меня сумасшедшей? Много я ему помогу, оказавшись в комнате с мягкими стенами?

Не понимает.

— Да с удовольствием бы, — огрызается призрак, корча обиженную гримасу. — Два метра, помнишь?

Тем не менее отлетает обратно к пустующей кровати, а я вздыхаю с облегчением.