Яблочный снег

— Оленька? Кто «сгинь»? — трогает меня за плечо Милена Вадимовна. — Кто, Оль?

Прекрасно, просто прекрасно…

Поворачиваюсь к гостье, натягивая на лицо улыбку. Такую же «веселую», как у Джокера, полагаю, но уж как могу.

— Комар, — бессовестно вру. — Вы… — Запинаюсь. — Ты разве не видела?

— То паук, то комар, — ворчит призрак. — Ну спасибо.

Игнорирую.

— Комар? — Глаза моей посетительницы на мгновение изумленно округляются, а затем резко сужаются, превращаясь в мстительные щелки. — Ах, у них тут еще и антисанитария!

— Комар в середине октября, ну-ну, — не унимается полупрозрачный, и мне дико хочется накрыть голову подушкой, чтобы перестать его слышать. Но Романовская все еще смотрит на меня, и мне остается только бессильно пожать плечами.

Ну и что, что комар в октябре? Подумаешь. Пригрелся где-то головастик, мало ли…

— Ну, я им устрою! — В отличие от придирчивого привидения, Милену Вадимовну не интересует неправильный сезон для комариного нашествия, а вот испортить кому-то нервы и жизнь хочется всенепременно.

Она уже начинает подниматься с кровати с видом Терминатора, наконец-то нашедшего свою цель, и я едва успеваю схватить ее за руку, останавливая.

— Стой, не надо! — Замирает, смотрит на меня удивленно и явно не понимая. — Не надо, мам, пожалуйста, — повторяю тише, но настойчивее. И только потом понимаю, что впервые назвала эту женщину мамой.

Она тоже обращает на это внимание, вспыхивает радостным румянцем и садится обратно. Тянет меня к себе, обнимая за плечи.

— Да и черт с ними, милая, и правда. Потом с клиникой разберемся, как тебя выпишут. Главное, что ты жива и здорова, и все у нас будет теперь хорошо.

Со «здорова» я бы поспорила, но неожиданно не хочется. Как ни странно, после часа наедине (ну, почти наедине — мертвые не в счет) ее объятия больше не ощущаются неприятными. В них оказывается неожиданно тепло. А монотонное движение ладони, мягко поглаживающей меня по голове поверх бинта, даже успокаивает.

Мама… Моя мама. Как я могла ее не узнать?

Становится дико стыдно, что еще минуту назад я называла свою мать по фамилии или по имени-отчеству даже в мыслях. Всхлипываю и утыкаюсь носом в плечо, пахнущее цветочным, немного приторным парфюмом. Слезы застилают глаза, а я вдруг чувствую себя такой маленькой и слабой, что хоть вой.

— Ну что ты, Оленька, мы со всем справимся, ты все вспомнишь, — шепчет мама, прижимая меня к себе и не переставая гладить, а я реву белугой и ничегошеньки не могу с этим поделать.

Мне до ужаса страшно, я не понимаю, что происходит, и не помню не то что события своей жизни — саму себя не помню. И собственное имя по-прежнему ощущается как кусок лимона на языке и заставляет морщиться — потому что оно чужое, не мое.

— Ну, опять началось, — комментирует мое поведение призрак, и это действует неожиданно отрезвляюще. — Звать Люсю со шприцем?

Только не Люсю. Не хочу снова считать щелчки этой дурацкой лампы.

Шмыгаю носом и отстраняюсь. К счастью, на сей раз мама не пытается меня задушить и сразу же отпускает.

Пытаюсь стереть ладонями слезы, но только размазываю влагу по лицу.

— Салфетку? — любезно предлагает мама и, не дожидаясь ответа, уже щелкает замочком своего миниатюрного клатча. — Держи, милая. — И уже совсем другим тоном: — Совсем озверели, даже салфеток на тумбочку не поставили…

— Ничего, все уже нормально. — Кое-как промокаю слезы и опять пытаюсь выдавить из себя улыбку, а то, чего доброго, в маме снова возьмет верх жажда справедливости, и она пойдет к главврачу насчет несуществующих насекомых и отсутствующих салфеток. — Давай ты мне лучше еще фото покажешь? Вдруг я что-нибудь вспомню.

— Ну наконец-то, — одобрительно ворчит призрак.

А мама смотрит на меня с сомнением.

— Точно?

Киваю.

— Точно.

Мне и так неловко, что она пробивалась сюда с боем. А тут еще выдуманные октябрьские комары…

Глава 4

Даже не верится, что я не узнала собственную мать с первого взгляда. Конечно же это она, какие могут быть сомнения? И мы действительно похожи, на фото это очевидно. Просто благодаря папиным генам я обогнала маму в росте чуть ли не на целую голову. А в остальном сходство налицо.

У мамы в облачном хранилище целый архив. Вот я маленькая катаюсь по набережной на пони в цветастой попоне. А вот я уже бунтующий подросток — с голубыми волосами и косой челкой на пол-лица — сижу в спортивной машине с открытым верхом и показываю фотографу украшенный пирсингом язык.

— Это папа? — указываю на высокого мужчину в деловом костюме, который время от времени появляется на снимках. Мама кивает. — А почему он всегда… — «при параде», «такой серьезный»? — … в галстуке? — выбираю самый безобидный вариант.

Потому что фото с мамой, как и с друзьями-ровесниками, в архиве полно. Меняются обстановка, стиль в одежде, цвета волос (и моих, и маминых, и подруг), стрижки, вес… А мужчина в костюме — всегда мужчина в костюме. Он появляется на кадрах редко, всегда хмурится, и отличие его внешности на снимках, где я малышка, от других, где мне уже лет двадцать, — только седина на висках. Даже костюмы он всегда выбирает темно-серые.

— Виктор — очень занятой человек, милая.

Вскидываю глаза и замечаю появившуюся на лбу у мамы морщинку.

— А вы?..

— А мы в разводе уже больше десяти лет, и единственное общее, что между нами есть, это ты, — отрезает она примерно таким же тоном, каким разговаривала с медсестрой Люсей, и я поджимаю губы. Вроде бы ничего такого, а ощущение — будто получила пощечину. — Ну что ты, Оленька, — спохватывается мама, — не дуйся, это очень неприятная для меня тема.

— Я понимаю, — бормочу, отводя глаза.

И правда, глупо обижаться на резкий тон. Сейчас же всем сложно, не так ли? Но, видимо, травма и введенные недавно препараты сказались на моей психике не лучшим образом, потому что все равно обидно и неприятно.

— А ты и понимаешь! — повышает тон мама, игриво толкая меня в плечо. — Всегда понимала. Вот вспомнишь и поймешь, что понимала!

Последняя фраза звучит так нелепо, что я усмехаюсь. Мама тоже. Становится легче.

— Мы с ним общаемся? — спрашиваю, указывая подбородком на все еще открытое на экране фото. — Он знает, что со мной случилось?

Мама снова мрачнеет, но на сей раз следит за своим тоном.

— Общаетесь, конечно. По праздникам.

Удивленно приподнимаю брови.

— Папа живет в другом городе?

— Твой папа, моя милая, живет в Чикаго. — Смотрит на меня снисходительно. — Конечно он не в курсе, что случилось. Зачем отвлекать его от дел? Он ведь все равно ничем не сможет помочь. Ведь правда?

И мне остается только кивнуть.

— Правда, конечно.

Наверное, все это из-за того, что я чуть не умерла. Люди, побывавшие на пороге смерти, часто начинают любить весь мир и всех вокруг. Недолго, пока не привыкнут, что выжили. Вот и я почему-то решила, что у меня идеальная дружная семья, только потому что «а как же иначе». Но ведь это вовсе не обязательно.

— Ой, Оленька, — вздыхает мама, видя, что я не то чтобы рада новым сведениям, — ты такая другая, что оторопь берет. — Криво улыбаюсь: не ее одну. Я вообще в панике. — Но ничего, — треплет меня по плечу, — скоро оклемаешься, все вспомнишь, придешь в себя и станешь лучше прежней.

Хмыкаю.

— Обязательно лучше?

— Необязательно, — улыбается. — Ты у нас и так самая лучшая. Знала бы ты, как мы за тебя испугались. Я полфлакона валерьянки выпила, пока Руслан не сообщил, что тебя наконец нашли. — Хмурясь, уже открываю рот, чтобы задать вопрос, но мама продолжает без паузы: — Рус же как — позвонил, спросил, не у меня ли ты, не связывалась ли. Всех знакомых на уши поднял, коллег, потом давай больницы и морги обзванивать. — Ее глаза начинают влажно блестеть. — Ох, и натерпелись мы ужаса, Оленька. Ты бы знала!

Я-то знаю. Как минимум потому, что сама все еще в ужасе. Но сейчас меня интересует другое.

— Руслан? Кто это?

Брат, какой-то родственник, друг, молодой человек, в конце концов? Я же взрослая, неважно, что реву у мамы на плече, как маленькая девочка. Наверное, я и живу отдельно, а может, и не одна. А может…

Не успеваю додумать мысль, потому что мама смотрит на меня так, будто я сказала, что родилась на Марсе.

— Милая, ну если ты даже Руслана не помнишь...

— Маму-папу не помнит, какого-то Руслана забыть не может, — язвит притихший было на некоторое время призрак, и в кои-то веки я полностью с ним согласна.

Ничего не говорю. Просто качаю головой.

— Ну как же, Оленька? Руслан. Руслан Кондрашов — твой муж.

И у меня ощущение, что земля уходит из-под ног.

❆❆❆

Уж не знаю, что у меня в голове после сотрясения, но почему-то информация о наличии у меня мужа приводит в самый настоящий шок. Бред, конечно. Почему я могу представить у себя наличие молодого человека и даже сожителя, но удивляюсь, что состою в официальном браке? А ведь даже то, что я Кондрашова, а не Романовская, не навело меня на мысль, что я замужем…

Пока я судорожно перевариваю лишнюю информацию и с усилием игнорирую начавшего от скуки бродить по палате призрака, мама копается в «облаке».

— Свадьба, свадьба… Где-то был целый альбом… — бормочет задумчиво, пока ее изящные пальчики летают над экраном смартфона, выискивая нужную папку. — Вот, нашла! — объявляет торжественно, и я вздрагиваю, будто мне только что вынесли смертный приговор. Что за реакция, в самом-то деле? — Смотри! — В мамином голосе столько гордости, что невольно начинаю сомневаться, чья она мать: моя или моего внезапно обнаружившегося мужа. — Бери, бери. — Сует мне в руки свой телефон, и я, вздохнув, словно перед прыжком в холодную воду, кликаю по альбому под названием «Свадьба доченьки».

Мой муж, он…

— Ого, какой здоровенный! — присвистывает призрак, вновь высунувшийся из-за моего плеча и тоже заглядывающий в экран. Это успех — даже не дергаюсь.

…он большой.

То есть действительно большой. Крупный, мощный, высоченный и накачанный. «Косая сажень в плечах» и так далее по списку — настоящий богатырь. Я вроде бы не коротышка, но ему едва ли по плечо. И в ширину вдвое меньше. Так что на его фоне выгляжу настоящей Дюймовочкой.

Пялюсь на фото, на котором мы с этим Русланом смотрим друг на друга влюбленными глазами, надевая друг другу на пальцы кольца в загсе, а в голове бьется нелепая мысль: «А он меня не раздавит?»

Не раздавил, понимаю, заметив внизу снимка дату — пять лет назад.

Я не просто замужем, а уже довольно давно.

Вот мы с Русланом-богатырем выпускаем голубей в парке. Вот я, умирая от смеха, размазываю ему по лицу кусок свадебного торта. Вот я кидаю букет невесты. На другом фото свежеиспеченный муж скрывается под моей пышной юбкой едва ли не по пояс, надо понимать, пытаясь на потеху публике стащить зубами подвязку, чтобы потом швырнуть в толпу холостяков.

Смех, улыбки, поцелуи и объятия, нарядные гости, празднично украшенные локации… Это точно я. Вижу свое лицо, однако никак не могу ассоциировать эту счастливую невесту с собой.

И вдруг у меня внутри все скручивается от пришедшего в голову предположения. Вскидываю на маму испуганные глаза.

Она удивленно приподнимает брови.

— А у нас есть дети? — спрашиваю вмиг пересохшими губами.

Мысль, что меня где-то ждет испуганный малыш, которого я не узнаю и не вспомню, кажется мне настолько ужасной, что даже дыхание перехватывает.

Но мама только спокойно качает головой.

— Нет, пока нет, но вы планируете.

Она весело подмигивает, а я едва не растекаюсь лужицей от облегчения. Слава богу. Это было бы уже слишком.

— А Руслан сейчас?..

— Он на работе, — улыбается мама. И если уж в чем и нет никаких сомнений, так это в том, что зятя она любит как родного сына. — Но, если бы не Русик, будь уверена, меня бы тут тоже не было.

— Так это он… — начинаю и обрываюсь, не зная, как правильно сформулировать.

Запугал главврача и остальной персонал больницы в придачу?

— Он, он, — с гордостью подтверждает мама. — Я и так, и сяк, и лестью, и деньгами, и угрозами. А он пошел, сунул ксиву в нос и говорит: «Мужа не пускаете, так хоть матери позвольте». — Восторженно всплескивает руками. — Ты бы его видела!

Сдается мне, что, будь она мультяшкой, вокруг нее в этот момент кружились бы сердечки…

— Что за ксива-то? — подмечает в свою очередь призрак.

Бросаю на него предостерегающий взгляд, чтобы не отвлекал, и перефразирую его вопрос более нейтрально:

— Мам, а где Руслан работает?

Может, он какой-нибудь депутат, важная персона, или, например…

— Так в полиции же, — отвечает мама так, будто сама запамятовала, что я ничего не помню.

Удивленно вскидываю брови. Неожиданно.

— Интере-е-есно, — комментирует в свою очередь призрак, — в убойном отделе, надеюсь? — явно намекая на то, что нашел того, кто выяснит, что с ним произошло.

Но я не успеваю задать ни одного уточняющего вопроса.

— И он в полиции, и ты в полиции, — продолжает мама, обескураживая меня еще больше.

И на сей раз маячащее возле моего плеча привидение только многозначительно присвистывает.

Глава 5

Мне срочно нужна пилочка — обломанные об асфальт ногти мешают. Не хочется поцарапать ими экран, поэтому приходится держать телефон очень осторожно.

Лица, лица… Кто все эти люди? Листаю фото за фото, но узнавания не происходит даже отдаленного. С тем же успехом я могла бы смотреть журнал с иностранными моделями, пытаясь найти там своих одноклассников, или искать родню среди голливудских актеров. Память молчит.

Некоторое время призрак топчется рядом и упорно заглядывает в смартфон через мое плечо. Но скоро ему это надоедает — он тоже ничего не помнит и никого не узнает.

А запечатленных камерой моментов действительно много. Какие-то праздники, рестораны, застолья, домашние фото, здоровенный котяра с кисточками на ушах, развалившийся на бархатном угловом диване...

Мне хочется спросить, чьи это кот и диван. Что это за мероприятие, на котором я пою на сцене в караоке, и в честь чего Руслан дарит мне цветы, стоя на одном колене в кругу аплодирующих людей. Но задать вопросы некому: выдержав паузу в час с небольшим, Тихон Степанович таки вернулся в палату, чтобы попросить посетительницу уйти. И все, чем еще мама могла мне помочь, это, уходя, оставить свой телефон.

— Дома еще парочка есть, — отмахнулась она, демонстративно стрельнув глазами в ждущего ее на пороге доктора. — Придумаю что-нибудь.

А я вцепилась в чужой аппарат как в великую драгоценность. Столько фото! Вдруг я все-таки кого-нибудь узнаю?

Но палец уже устал листать, а моя память по-прежнему молчит.

На свежих снимках больше нет папы, даже изредка. Зато много Руслана. Руслан, Руслан... Есть даже фотографии его одного, без меня. Но вместе со мной все-таки больше. И на всех мы с ним обнимаемся или держимся за руки. Постоянный физический контакт, нежные взгляды.

Кажется, мы и правда любили друг друга. Я — любила. Так почему же сейчас не чувствую даже толики симпатии, глядя на этого богатыря? Память памятью, но вкус же должен быть неизменным, разве нет? Однако, вместо того чтобы любоваться красивым мужчиной, я каждый раз ловлю себя на мысли, какой же он большой и какая я несуразно маленькая на его фоне.

На вид мы ровесники, но по габаритам будто взрослый и подросток. На фото, где моя мама с чем-то поздравляет любимого зятя, даря ему квадратную коробку, перевязанную алой шелковой лентой, она вообще смотрится рядом с ним крошкой-лилипутом. А Руслану приходится согнуться чуть ли не вдвое, чтобы позволить поцеловать себя в щеку.

Мой муж, надо же...

И словно в ответ на эти мысли, телефон вдруг начинает отчаянно звонить.

От неожиданности роняю его на одеяло, он падает экраном вниз, но звук все равно идет по нарастающей, а мощная вибрация передается кровати.

— М-м… Моцарт, — комментирует бродящий по палате призрак. — А у твоей мамы отличный вкус.

Кажется, я не специалист в музыке, потому что понятия не имею, что это за мелодия, но бьет по нервам она первоклассно.

— Ну, чего ты? Бери трубку.

Но я, вместо того чтобы что-то сделать, замираю статуей и просто смотрю на лежащий передо мной аппарат как на ядовитую змею.

— Это, наверное, маме, — говорю неуверенно.

— Или это она — тебе, — возражает полупрозрачный. — Или…

— Или она кому-то сказала, что оставила свой телефон у меня, — заканчиваю обреченно, когда все-таки решаюсь перевернуть смартфон. «Русланчик», — светится на экране.

«Оленька», «Русланчик» — ох уж эта мамина страсть к уменьшительно-ласкательным…

Но самое страшное не это. И даже не то, кто звонит. А то, что со мной пытаются связаться по видео.

Со мной же? Или все-таки с мамой? В любом случае логично принять вызов, но…

— Не ответишь? — в голосе призрака слышится неожиданное понимание. — Трусишь?

Медленно киваю, все еще испепеляя телефон взглядом. Трезвонит он так, что, должно быть, слышно и в коридоре, и в соседних палатах.

Трушу, еще как.

— Что я ему скажу-то? — шепчу, как будто вызывающий абонент может меня услышать.

— М-м… Для начала «привет», нет?

— Нет. — Качаю головой и поддеваю аппарат пальцем. Он снова переворачивается экраном вниз.

На лице призрака ясно читается, что он думает о моем ребяческом поведении. Тем не менее спорить и убеждать не пытается, только пожимает плечами, при этом держа кисти рук в карманах пальто.

— Ладно, как скажешь. Тогда хоть не сбрасывай. Мелодия красивая.

Красивая, согласна, но есть в ней что-то тревожное, и слушать мне ее сейчас точно не хочется. Уже хочу наплевать на просьбу и таки отклонить вызов, как замираю, так и не донеся руку до аппарата, — у призрака такое лицо… Даже не знаю, как назвать отражающуюся на нем эмоцию. Наслаждение? Блаженство? Он слушает не просто с удовольствием, а с упоением прикрывает глаза и даже немного покачивается в такт музыке.

— Моцарт, говоришь? — бормочу, переводя взгляд с него на телефон и обратно.

— Угу, — откликается, не открывая глаз. — Двадцать пятая симфония.

— Хм…

В этот момент звонок наконец прекращается, и привидение распахивает глаза.

— Что? — уточняет с вызовом и чуть ли не обвинительно.

— Ничего. — Пожимаю плечом. — А другие симфонии знаешь?

Смотрит на меня так, будто его спросили, знает ли он, чем отличается сахар от соли.

— Естественно, знаю, — оскорбленно фыркает и уже открывает рот, чтобы продолжить мне что-то доказывать, как вдруг обрывается. Мне даже кажется, что слышу, как у него клацает, резко захлопываясь, челюсть. А на лице появляется совершенно детское, беззащитное выражение. — А ведь и правда знаю… Думаешь, я музыкант? — Глаза призрака вспыхивают надеждой.

— Или просто любитель классической музыки.

Он тут же хмурится. Видимо, быть музыкантом ему хочется больше, но и спорить уверенно пока тоже не может.

И тут телефон разражается Моцартом снова. Лицо моего собеседника немедленно светлеет, а я с опаской смотрю на экран: опять «Русланчик», только на сей раз обычный вызов, не с видео.

Глубоко вздыхаю и все-таки принимаю звонок. Подношу телефон к уху, но молчу. Не знаю, что говорить и как себя вести.

— Оль? — раздается из динамика настороженное. — Ты меня слышишь? Оль? — Вопреки моим ожиданиям, у Руслана вовсе не грубый бас, а вполне себе даже приятный мягкий голос. — Олька, ты там? Меня слышно? — И этот голос звучит взволнованно и очень искренне.

— Слышно, — отвечаю придушенно.

— Фух! Живая! — радуются на том конце. — Олька, ну, как ты? Чего ты молчишь?!

— Не знаю, что сказать, — говорю честно. — Просто… — Бросаю на призрака умоляющий взгляд в поисках подсказки, но тот бродит по палате, все еще держа руки в карманах, и с задумчивым видом смотрит себе под ноги. Ему не до меня — задумался о своих познаниях в музыке. — Давай потом поговорим! — выпаливаю в трубку, так и не придумав ничего лучше.

— Э-э… Давай, — явно расстраивается Руслан, но не настаивает. — Я завтра приеду, обещаю. К тебе уже пустят. — Молчу. — Потерпи немножко. — Все еще молчу. — Я тебя люблю.

— Пока, — поспешно выдыхаю в трубку и жму «отбой». Получается со второго раза: руки так дрожат, что сенсор не слушается. Черт-черт-черт.

— Олька? — успеваю услышать приглушенное, уже держа телефон перед собой, и наконец вызов прерывается.

Щекам горячо. Вот я дура, можно же было нормально поговорить. Чего испугалась?

А призрак тем временем все еще «не здесь»: расхаживает по помещению, теперь вытащив из кармана одну руку и будто бы что-то наигрывая пальцами в воздухе. Неужели действительно музыкант?

Медленно выдыхаю, пытаясь избавиться от напряжения, и снова беру телефон в руки. Открываю браузер.

— Моцарт! — зову. — Иди сюда. Давай проверим, что ты еще знаешь.

Привидение удивленно вскидывает голову.

Пожимаю плечами. Ну, или он настоящий, или я все-таки сумасшедшая. Но я его вижу, и общими усилиями у нас больше шансов что-нибудь вспомнить, чем поодиночке.

Глава 6

Концерт с солирующей скрипкой, без труда опознанный призраком как «Осень» из «Времен года» Вивальди, заканчивается, и я нажимаю на следующий трек. Звуки фортепиано заполняют пространство, а тестируемый объект, устроивший себе насест на подоконнике напротив моей кровати, оскорбленно закатывает глаза.

— «Лунная соната»? Издеваешься? Да ее каждый школьник знает.

Придерживаю при себе информацию о том, что хотя эта музыка мне определенно знакома и, скорее всего, спроси кто меня, я бы угадала, что это Бетховен, но название вряд ли пришло бы мне в голову без подсказки. А этот, глядите-ка на него, «каждый школьник знает». Видимо, я была неправильной школьницей.

Мстительно прищуриваюсь, почувствовав некий азарт.

— А полное название?

— Соната для фортепиано номер четырнадцать, до-диез минор, опус двадцать семь номер два, — без запинки выдает этот умник, и я только хлопаю глазами, сверяясь с тем, что написано на экране. Надо же, даже опус помнит, что бы это ни значило…

— Год создания? — уточняю в надежде таки подловить его хоть на чем-то.

— Тысяча восемьсот первый, — отвечает призрак без тени сомнения, и мне остается лишь принять свое поражение.

— Кажется, ты хорошо учился, — бормочу, пролистывая предложенный искусственным интеллектом плейлист, после чего сдаюсь окончательно и сворачиваю страницу.

— Кажется, ты ничего не смыслишь в музыке, — поддевает он меня в ответ.

— В классической музыке, — огрызаюсь.

Тот корчит гримасу, но не спорит. Слишком доволен собой и тем, что удалось узнать о его прошлом хоть что-то.

Впрочем, я тоже не настаиваю. От всевозможных симфоний и концертов уже гудит голова. Поэтому я просто откладываю телефон в сторону и ложусь на спину, устремляя взгляд в потолок. Вроде бы ничего не делала, а устала ужасно — спасибо сотрясению.

В новой палате, куда меня перевели этим утром, с лампами все в порядке, ни одна не гудит и не щелкает. Зато есть телевизор, личный холодильник и целый шкаф-купе с забытыми там кем-то на дне использованными бахилами (призрак проинспектировал и доложил). Само помещение меньше из-за отсутствия второй кровати, но куда уютнее прежнего — если не знать, где ты, то можно подумать, что это комната в отеле. Палата уровня «ви-ай-пи», как не преминула сообщить провожающая меня сюда Люся.

Как по мне, без разницы, можно было поселиться в месте и попроще. Тихон Степанович рекомендовал пока не смотреть телевизор, а в холодильнике и в шкафу мне хранить нечего. Но я все же благодарна маме и Руслану, организовавшим мне эту больничную роскошь, — в палате на несколько человек с призраком не поболтаешь.

А так за музыкальными экспериментами время пролетело практически незаметно. Да и голова, можно сказать, больше не болит, если не делать ею резких движений и не напрягаться, пытаясь что-нибудь вспомнить. Мне почти хорошо. Почти...

— Моцарт, — зову своего прозрачного соседа, за неимением еще одной кровати оккупировавшего подоконник на постоянной основе.

— Ась? — откликается тот, за вечер и утро уже привыкший к тому, как я его временно нарекла.

— Они же скоро придут. Ну, мама и Руслан. — И, может, еще кто-нибудь. Но это не так важно — эти двое, судя по всему, мои самые близкие. — Как считаешь, это нормально, что я к ним ничего не чувствую?

— Ненормально, конечно.

Хмурюсь, продолжая пялиться в потолок.

— Думаешь?

— Уверен. Ненормально то, что ты и я ничего не помним. И вообще эти...

— «Чертовы два метра», — заканчиваю за него, цитируя его же слова. Невозможностью отойти от меня дальше он уже прожужжал мне все уши.

— Да!

И я почему-то улыбаюсь и сейчас почти не считаю себя сумасшедшей. Да и чувство вины перед родными, которых я ни капельки не узнаю, немного притупляется. Время, мне просто нужно время…