Яблочный снег

— Хорошо. — Выдавливаю из себя улыбку, а потом, как перед прыжком в холодную воду, выдыхаю и обнимаю мужа в ответ, прижимаюсь щекой к теплой груди. Слышу, как громко колотится его сердце. — Спасибо, что забрал из больницы и привез сюда. И вообще…

Крепкие руки мягко сжимаются на моей спине, а губы касаются макушки.

— Зай, это твой дом — наш, — твердо говорит Руслан.

И я почти уверена, что так оно и есть. Почти.

Глава 14

Отмокаю в ванне не меньше часа. Моцарт спрятался. Руслан возится на кухне — готовит сюрприз, сам сказал. А я просто лежу под одеялом из пены и впервые за эту бесконечную неделю не думаю ни о чем. Ну, почти...

Заправив влажную прядь за ухо, замираю на миг, так и не донеся руку до воды. Забавно. Что это за странный вид амнезии, при котором даже собственные пальцы и те кажутся незнакомыми? Не покидает ощущение, что они должны быть длиннее, а ногтевая пластина другой формы. Что это еще за игры воображения?

Кручу кистью и так и эдак, подхватываю пену, растираю между подушечек. Зря, на самом деле, вредничаю, у меня красивая рука, с тонким, даже изящным запястьем и правильной формой пальцев. Пожалуй, мне можно работать в каком-нибудь «Магазине на диване» и со спокойной совестью рекламировать кольца.

Дурацкая мысль, но она меня отчего-то веселит, а настроение поднимается. Что ж, если выгонят из полиции, которая не совсем полиция, я уже придумала себе новую профессию.

— Оль? — внезапно раздается голос совсем рядом, и я от неожиданности чуть не ухожу с головой под воду.

— Моцарт, блин! — Отплевываюсь, потому что успела схватить губами пену. — Ты совсем сдурел? А ну, вон отсюда!

Просила же не заходить, когда я в ванной, в туалете или переодеваюсь. Должны же у меня быть личные границы, в конце концов.

— Да не ори ты, я предупредить, — заговорщически шепчет этот наглец, правда, не показывается сам. Из стены он, что ли, вещает, полтергейст бесстыжий?

— О чем предупредить? — не понимаю.

В этот момент распахивается дверь.

— Зай, тут твоя мама…

И на сей раз я плюхаюсь в воду с головой намеренно. С ума все, что ли, посходили? Я же голая!

— Оля! — Чужие руки хватают меня за плечи, силой доставая из моего укрытия. — Ты чего? Тебе плохо? — И для полного счастья еще и встряхивают.

Кое-как промаргиваюсь, вижу над собой встревоженное лицо мужа и ехидную физиономию возвышающегося за его плечом Моцарта.

— Вот об этом, — саркастически произносит призрак и испаряется.

А я опускаю взгляд: густая шапка пены достает до ключиц. Фух, повезло.

— Оль? — Кондрашов все еще тревожно вглядывается в меня, рук не убирает, видимо, боится, что отпустит — и я снова пойду ко дну.

— Все нормально, — кое-как выдавливаю из себя улыбку. — Это я от неожиданности. Испугалась.

— Меня. — В голосе Руслана нет вопросительной интонации, а между бровей появляется глубокая озабоченная морщинка.

Ну, не Моцарта же...

— Не тебя, — вру, чувствуя, как мучительно краснею. — Просто... — Веду плечами, и он, наконец догадавшись, что не так, убирает руки.

Выдыхаю с облечением. А Кондрашов, до этого стоящий перед ванной на коленях, медленно поднимается в полный рост. И у него такое лицо...

— Руслан, подожди! — До меня доходит, что я зашла со своей «недотрожностью» слишком далеко, только тогда, когда он все так же медленно, будто преодолевая толщу воды, разворачивается и на негнущихся ногах делает шаг к двери. — Я не хотела тебя обидеть! — Приподнимаюсь в инстинктивном порыве его догнать, но сообразив, что полотенце и халат висят на крючках на противоположной стене, оседаю обратно. — Вот черт... — Не бежать же за ним в чем мать родила?

Кондрашов останавливается, оборачивается. Смотрит... ой, да понятия не имею, как он смотрит и что думает. Подозрительно, будто не узнавая. Что не так-то? То, что это я кричу ему «не обижайся», а не он мне, как обычно?

— Извини, — прошу, еще больше смутившись и запутавшись.

А Руслан шумно выдыхает и излюбленным жестом ерошит волосы на затылке.

— Так я... это... — Убирает руки в карманы джинсов, которые так и не сменил на что-то домашнее, и тоже смущенно тупит взгляд. — Чего заходил-то...

— Мама твоя звонила, — подсказывает Моцарт, высунувшись из стены, и тут же прячется обратно, стоит мне показать ему кулак.

От всплеска воды вскидывает голову и Руслан, а я поспешно опять опускаю руку под пену.

— Мама моя звонила, да? — выдаю, подозреваю, с самой идиотской улыбкой на свете. — Скажи, что я перезвоню!

Господи, мне хочется провалиться сквозь землю. Сначала пытаюсь утопиться, лишь бы мой родной муж не увидел то, что видел миллион раз. Потом бледнею, краснею и жду не дождусь, когда он уйдет. Затем почти бросаюсь вслед, забыв про стеснение и одежду. После чего извиняюсь и начинаю лучиться фальшивым оптимизмом. Да меня такими темпами упекут в дурку не из-за общения с призраками, а за неадекватное поведение!

Руслан, к слову, смотрит на меня соответствующе. Будто уже не знает, что я выкину следующим: кинусь на него с кулаками или станцую посреди ванной канкан.

Невинно взмахиваю мокрыми ресницами — сама понятия не имею.

— Э-э... — наконец отмирает Кондрашов. — Так что сказать Милене Вадимовне?

— О чем?

— Она хочет приехать.

— Сейчас?

— Сегодня на ужин.

И будет меня откармливать, красить и завивать, как грозилась?

Склоняю голову набок.

— Может, не сегодня?

Честное слово, ни на что не намекаю. Я просто устала, еще не до конца отошла от травмы, хочу побыть дома в тишине и немного прийти в себя.

Но Руслан явно видит в моих словах двойное дно, и оно ему нравится. Его лицо озаряет предвкушающая улыбка.

— Как скажешь, зай, скажу, что заедем потом сами.

И прежде чем я успеваю сказать, что это не то, о чем он подумал, донельзя довольный Кондрашов исчезает за дверью.

— Вот же черт, — шепчу себе под нос, а потом сползаю по бортику ванны в воду.

Пена смыкается над головой.

Глава 15

— Ой, а чем это пахнет? — спрашиваю, заходя в кухню-гостиную. Хочется сказать с энтузиазмом, но, как ни стараюсь, голос подводит, а желудок сводит неприятным спазмом.

Руслан же старался, что-то готовил... Это должно быть вкусно, не так ли? Наверное...

Но мой подлый организм реагирует на стелящийся по помещению запах точно так же, как на котлеты и супы, которые мне предлагали в больнице — хочет бежать к унитазу.

Улыбка повернувшегося на мой голос Кондрашова стекает с его лица, как будто в него плеснули водой.

— Не нравится? — Край противня, который он держит в руках, опасно наклоняется, норовя познакомить лежащие на нем стейки с полом.

Автоматически бросаюсь вперед, чтобы помочь удержать. И, естественно, хватаюсь за раскаленный металл голыми руками. Руслан-то в варежках для горячего.

Вскрикиваем одновременно. Я — от боли. Кондрашов от испуга за меня.

Противень с его содержимым с грохотом летит на пол.

— Трындец, — ошалело комментирует эту сцену Моцарт.

❆❆❆

Сижу на диване, всеми силами стараясь перестать всхлипывать. Но мерзкие слезы продолжают лить из глаз, словно прорвало плотину.

Руслан, щедро обработав мои ладони мазью от ожогов, теперь обматывает их бинтом.

Моцарт с деловым видом изучает место происшествия за барной стойкой, которая отделяет кухонную зону от остального помещения.

Да уж, как он очень точно выразился — трындец. Причем полный. А я, оказывается, еще и плакса. И меня воротит от запаха мяса. Напрасно я грешила на последствия сотрясения и некомпетентность больничного повара: меня тошнит именно от мяса — точка.

— Не плачь, зай, скоро пройдет, — утешает меня Руслан, как маленькую девочку, и даже пытается подуть на раненую конечность. Еще бы леденец на палочке предложил.

— З-знаю, — выдавливаю сквозь очередной всхлип.

Прекрасно понимаю, что это просто ожог. А мазь холодит, и уже не настолько больно. Но проклятые слезы продолжают лить.

— Ты у меня сильная и смелая, ты...

— Да прекрати уже! — не выдерживаю. Кондрашов изумленно вскидывает голову. — Не надо меня жалеть. Я сама виновата.

— Пятно останется, — докладывает тем временем Моцарт о результатах своих исследований. — Вон скол в ламинате. А там вон даже прожгло...

В ужасе перевожу на него взгляд.

Он скорбно кивает, что я все правильно поняла.

И тогда я начинаю реветь еще сильнее. Это нервы, гормоны? Припадок?

— Зай? — спрашивает Руслан так осторожно, что мне становится еще хуже. — Чего сделать-то?

А мой желудок снова скручивает мучительным спазмом, и я прикрываю нос тыльной стороной запястья.

— Мясо, — прошу, — убери.

❆❆❆

Ну что сказать? Первый ужин дома явно не задался. Зато мы выяснили, что я теперь вегетарианка.

— Читаю вот, пишут, что и такое бывает после сотрясения. — Поворачиваюсь к Руслану, и он приподнимает смартфон, показывая, чем занят. — Не паникуй, зай. После травм и болезней у некоторых вообще меняются предпочтения в еде.

— Угу. — Выдавливаю из себя вымученную улыбку и делаю новый круг по помещению. Уже, наверное, сотый.

Я ранена, и Кондрашов не подпустил меня к уборке. Сам все собрал и вымыл, и от мяса тоже избавился — вообще вынес из квартиры, но вернулся быстро, так что, подозреваю, спустил в мусоропровод.

Жалко. Не мясо, конечно, а зря потраченных усилий. Он же так старался, готовил, как сам сказал, мою любимую мраморную говядину, а я все испортила.

— Я заказал вегетарианскую пиццу. Скоро привезут! — Кондрашов снова взмахивает телефоном, как волшебной палочкой.

А я вздыхаю и, обняв себя руками, делаю по комнате еще один круг.

— Сто лет не видел на тебе этот свитер. Где ты его нашла?

Пожимаю плечом.

— В шкафу.

Мне свитер понравился. В моем гардеробе оказалось очень много платьев и нарядных блуз с весьма откровенными декольте, и стоило больших трудов найти что-то скромное и не вызывающее. А то это уже какое-то извращение — просить мужа пока повременить с близостью и вываливать грудь на стол.

— Хороший, — продолжает Руслан. — Ты в нем такая домашняя.

И его жадный взгляд ясно говорит о том, что я просчиталась — глухой ворот не помог.

Молча киваю и захожу на новый круг. Кондрашов все так же стоит в кухонной зоне, опершись локтями на барную стойку, и копается в телефоне, время от времени бросая на меня весьма заинтересованные взгляды.

— Зай, а...

— Это Павел Елагин?

Заговариваем одновременно и одновременно же замолкаем. Руслан, отмахнувшись от того, что сам хотел сказать, уступает мне первенство и вытягивает шею, пытаясь понять, о чем я.

— А-а, — протягивает, разглядев. — Да, Пашка.

На стенке-горке, занимающей почти всю стену гостиной, стоит множество фотографий. Я их сразу заметила, но только теперь обратила внимание, что в рамках не только мои и мои с Русланом снимки.

На фотографии, напротив которой я остановилась, трое: я, совсем молоденькая и почему-то ярко-рыжая, Кондрашов, тоже совершенный птенец, а потому больше нескладный, чем огромный, как сейчас, и темноволосый парень, в котором я смогла распознать нашего коллегу далеко не сразу.

— Надо же, — удивляюсь, — он умеет улыбаться.

Ну, то есть он и улыбался, конечно, в тот единственный раз, когда я его видела. Но только саркастически. Потом меня еще раз навещала Агата, приносила цветы и апельсины, звонила Анжелика, справлялась о моем состоянии и обещала отпустить Руслана в небольшой отпуск, чтобы я могла прийти в себя по возвращении домой. А вот Елагин больше не объявлялся, и не сказать, что я была этим огорчена. Судя по его поведению, решила, что мы друг друга недолюбливаем.

А вот в прошлом — непохоже.

На снимке я стою посередине, а парни обнимают меня с двух сторон. У обоих рот до ушей. Смешные, веселые, юные...

— Пашка-то? — не понимает, что я имею в виду, Кондрашов. — Конечно, умеет. Но иногда он тот еще бука, угу.

— Я заметила, — бормочу, продолжая рассматривать фото. — А где это? — За нами какое-то поле с низкой уже пожухлой осенней травой. На нас — одинаковые комбинезоны цвета хаки. — И что это за форма?

— Так это учебка.

— Что? — Не понимая, оборачиваюсь.

Руслан трет бровь мизинцем, нелепо отставив остальные пальцы.

— Ну-у, как тебе объяснить, чтобы не вдаваться в дебри...

— А ты вдавайся.

— И я послушаю, — откуда ни возьмись появляется Моцарт и нагло усаживается на краю барной стойки.

Кондрашов тут же напрягается.

— Опять он здесь… — Косит глаза в сторону призрака.

— Здесь, — киваю. А потом подхватываю с полки рамку с фото и сажусь на диван, подогнув под себя ногу. — Ему тоже интересно. Рассказывай.

Объяснять что-то привидению Руслану явно не хочется. Но он только вздыхает, уступая.

— Ну, в общем, Анжелика же говорила про наш отдел... — Да, что такие подразделения полиции есть во всех крупных городах и кандидатов в них тщательно отбирают по способностям и чувствительности к энергопотокам. — У нас в городе его только открывали. Саму Анжелику перевели из Москвы, сказали набрать штат. Вот она и набрала.

— Нас?

— Сперва нас, потом других.

— Таких юных? — С сомнением смотрю на снимок.

— Ну, а каких? Школу закончили, как раз идти учиться. Вот и пригласили… э-э… на учебу.

— То есть мы ровесники?

— Не. Пашка старше. Успел в армию сходить. А это мы в учебке под Питером на спецполигоне. Туда всех наших возят.

— Ясно, — киваю, неосознанно проводя пальцем по лицу Елагина на фото. Надо же, такой хорошенький тут. В жизни и спустя десять с лишним лет он не показался мне даже симпатичным.

Кондрашов прищуривается, следя за моим действием, и я отдергиваю руку, как школьница, которую застали за чем-то неприличным.

— Он тебе какую-то гадость успел ляпнуть, да? — неверно истолковывает мою реакцию.

Качаю головой.

— Ничего такого.

— Слушай, не обращай внимания, Пашка может, но он не со зла.

И тогда приходит черед прищуриться уже мне.

— Вы близкие друзья?

Руслан усмехается.

— Ближе некуда!

А потом привозят вегетарианскую пиццу, от которой меня ни капельки не тошнит. Мы быстро едим, и... я говорю, что хочу пойти спать.

Долгое мгновение глаза в глаза.

— Одна? — с каким-то надломом уточняет Кондрашов.

— Пока да.

— Динамо, — комментирует мое решение уже порядком замаявшийся от безделья Моцарт.

Согласна. Но пока так.

Глава 16

— Да, Пах, понял... угу... — Кондрашов ведет автомобиль и разговаривает по телефону. Через гарнитуру, конечно же, он примерный водитель. — Угу... Борода... Угу…

Некоторое время пытаюсь прислушиваться, но безуспешно. Поэтому отворачиваюсь к окну.

Ночью намело снега чуть ли не по колено. Основные дороги уже расчистили, но стоило свернуть с трассы на проселочную, пришлось ползти по сугробам. Хорошо, что у Руслана высокий джип — настоящий вездеход.

— Красотища! — восклицает Моцарт на заднем сиденье.

— Да, — соглашаюсь негромко.

Влажный снег облепил уже совсем лишившиеся листьев ветви деревьев. Шапками лег на крыши виднеющихся вдалеке домов. В коттеджном поселке, в который мы направляемся, они все покрыты ярко-красной черепицей. Белое на красном — контрастно и красиво. Все вокруг искрит белизной и переливается на солнце.

— Ну и далеко же забралась твоя маман. — Моцарт вытягивает шею, продолжая рассматривать окрестности. — Но оно того стоит. Живописно — жуть!

— Мама, — говорю.

— Что?

— Мама, — повторяю строго. — Не «маман».

— Пф-ф. — Призрак закатывает глаза. — Обидься еще.

Пожимаю плечом. С чего мне обижаться?

— Просто некрасиво.

И Моцарт неожиданно смущенно отводит взгляд.

Мои губы трогает улыбка: он иногда такой трогательный, ну сущий ребенок, даром что вымахал чуть ли не вровень с Кондрашовым. Правда, порой хамит и вредничает, тоже как ребенок, и мне ужасно жаль, что кто-то не дал ему возможности повзрослеть.

— Ты чего приуныла? — замечает он мой настрой. — В гости не хочешь?

— Хочу, — не слишком-то умело вру. Будь моя воля, осталась бы дома или погуляла бы по свежему снегу. Но мама еще вчера предупредила, что очередного отказа не примет и на сей раз не простит. А уж ссориться с ней мне точно не хочется. Это же мама. Даже если у нас с ней не так много общего.

— Угу, хочет она, — и не думает верить призрак и вдруг переключается: — Как думаешь, а у меня есть мама?

И как она пережила известие о смерти своего сына…

— У всех есть мама, — говорю, малодушно стараясь на него в этот момент не смотреть.

— Или была, — буркает Моцарт.

— Или была, — соглашаюсь.

А у меня она точно есть, и мне становится стыдно за то, что я действительно к ней не хочу.

Автомобиль подпрыгивает на искусственной неровности, въезжая в ворота поселка. Дежурный на КПП салютует нам из окна каморки как старым знакомым и не останавливает.

— Ага, понял. — Кондрашов взмахивает рукой, на мгновение отрывая ладонь от руля, чтобы поприветствовать охранника, и продолжает телефонный разговор: — Ну, тогда ждем. Ольке передам. Агате привет... — Ему на том конце что-то отвечают, и он усмехается. — Не, Энжи не надо, а то еще отменит мой отпуск — и будет мне «привет». — Удивленно приподнимаю брови: «Энжи»? Что-то мне подсказывает, что полковник Старолевская вряд ли одобряет настолько панибратское отношение. — Угу… Пока.

Наконец Руслан сбрасывает вызов и сдергивает гарнитуру с уха, убирает в карман куртки.

— Елагин? — уточняю.

— Узнал что-то обо мне? — тут же вклинивается между нами Моцарт.

Кондрашов не видит его, но чувствует. От неожиданности дергает руль, и автомобиль идет юзом, уходит в сторону и замирает буквально в паре сантиметров от мраморного вазона, установленного возле одного из заборов.

Только теперь понимаю, что во время маневра затаила дыхание, и шумно выдыхаю.

Кондрашов матерится так, что я шире распахиваю глаза — ого как витиевато загнул.

— Еще раз так сделаешь!.. — Руслан резко разворачивается к заднему сиденью, грозя пустоте кулаком. — Развею без согласования к чертовой матери!

Моцарт испуганно шарахается, влипая полупрозрачными лопатками в спинку кресла. И лишь через секунду приходит в себя и оскорбленно задирает нос.

— Развеет он, как же. «Энжи» его за самоуправство по головке не погладит.

Значит, тоже обратил внимание на то, как Кондрашов назвал начальницу. Тайком усмехаюсь и уже открыто делаю призраку страшные глаза: ну зачем нарываться-то?

— Достал, — ворчит Руслан, похоже, за злостью скрывая собственный испуг, и поворачивается ко мне. — Ты как? Перепугалась?

Вид у него как у рыцаря, готового сию же минуту спасать свою принцессу из лап озверевшего дракона.

— Не особо, — заверяю. — Не ругай Моцарта, он не со зла.

— Не со зла, угу, — скептически откликается Кондрашов и переключает передачу, сдает задом, возвращаясь на дорогу. — А дорогу расчистили как попало...

— Там лед под снегом, — подсказываю, глазея в окно.

— И не посыпали, — все еще злится Руслан. — Сейчас доедем — позвоню...

— Так что Елагин? Узнал что-нибудь про Моцарта?

— Да! Что узнал? — вторит мне неугомонный призрак, правда, на этот раз мудро не нарушает дистанцию.

— Не узнал. — Кондрашов морщится и качает головой — тоже расстроен. Вряд ли ему так уж не безразлична судьба Моцарта, а вот отделаться от него как можно скорее он бы не отказался. — Пашка спросил у ментов. Не было в последние две недели ни одного убийства, где бы жертва подошла под описание… Э-э… Ты чего так смотришь? — Снова отвлекается от дороги.

А я и правда смотрю. Ошарашенно, должно быть.

Потом хмурюсь.

— «У ментов»? — переспрашиваю. — А мы сами разве не?..

После «презентации» Анжелики Борисовны во время ее визита в больницу мы не то чтобы обсуждали службу. Да, работаем. Да, отдел по борьбе с эзотерическими преступлениями. Ну, и звания у них (у нас) полицейские, как и документы…

— А-а, — отмахивается Руслан, наконец-то расслабляясь и растягивая губы в улыбке. — Только официально.

Понятнее не стало.

— То есть ты все-таки не настоящий капитан полиции?

Усмехается.

— Ты, кстати, тоже капитан.

Отлично, но это не то, о чем я спрашиваю.

— Ну а как нам зарплату начислять? — продолжает улыбаться Кондрашов, при этом его тон становится снисходительным. Нет, не насмешливым, а именно снисходительным, будто я не головой стукнутая, а глупышка по жизни, а он умудренный опытом старец.

Хмурюсь сильнее, но он не замечает моей реакции, на сей раз внимательно следя за дорогой.

Мимо плывут одинаковые высокие заборы с однотипными припорошенными снегом вазонами, вроде того, который мы чуть было не снесли.

— От полиции у нас одно название и финансирование. Государство нас ценит и оплачивает наш труд, но, как говорится, не мешает теплое с мягким. Анжелика, правда, любит для красного словца козырять званиями, — смешок, — потому что ей самой очень нравится быть целым полковником. Но к обычным ментам мы больше никоим образом. Да и знают про наш отдел только, так сказать, избранные.

— Тьфу ты, а я-то думал… — разочарованно тянет Моцарт.

Согласна, у меня примерно те же эмоции. Неужели нельзя было сразу все объяснить как положено?

Бросаю взгляд на призрака сзади и снова поворачиваюсь к Кондрашову.

— То есть когда Елагин собирался узнать что-то у убойного… — Задумчиво опускаю взгляд на сложенные на коленях руки и тут же вновь вскидываю на собеседника глаза. — Так что же, и доступа к полицейским базам у нас нет?

— Нет, зай, — дергает могучим плечом Руслан. — Узнать у убойного — это значит вежливо спросить. У Пашки там кто-то знакомый. Энж… хм… то есть Анжелика может в крайнем случае запросить по-настоящему официально, но…

— Но это для нее не крайний случай, — бормочу себе под нос, обреченно откидываясь затылком на подголовник.

Почему все эти дни я думала о любви-нелюбви к мужу, о нашей квартире, об отношениях с мамой, но мне даже не пришло в голову как следует расспросить об этом загадочном ОБЭПе? Ведь одно упоминание о спецполигоне под Питером сразу после школы должно было навести на мысль, что все гораздо запутаннее, чем кажется. Не навело.

Глазам становится горячо. Ужасно хочется извиниться перед Моцартом. Надо было самой прошерстить интернет, поискать информацию. В конце концов со дня нападения на меня и, вероятно, с момента его смерти прошло две недели — в новостях могло что-то быть.

— Зря понадеялись и время потеряли, — вторит моим собственным выводам призрак, и мне становится его еще жальче.

— Олька, ну ты чего? — Руслан наконец замечает выражение моего лица и успокаивающе (нет!) кладет свою огромную горячую ладонь на мое колено поверх джинсов. — Пашка сказал, еще поспрашивает. Агатка тоже что-то поищет, как будет минутка. У них там без нас сейчас загруз, сама понимаешь.

— Понимаю, — говорю твердо, смаргивая глупые слезы. — Сама поищу.

Меня выписали из больницы, я больше недели отдыхала дома, пытаясь прийти в себя, — все, пора вытаскивать голову из песка и заняться делом. И самое главное мое дело сейчас — помочь Моцарту.

— Еще чего, — возмущается Руслан. — Ты только восстанавливаешься. Вот увидишь, Анжелика дернет нас обоих на службу уже через пару дней. Нечего их тратить…

«На какого-то призрака» он не произносит, но эти слова явственно повисают в воздухе.

Хочу возразить, что я сама решу, что для меня важно, а что нет, но в этот момент автомобиль останавливается у одного из однотипных двухэтажных коттеджей.

— Вот и приехали! — торжественно объявляет Кондрашов.

Глава 17

— М-м… Шопен! — с восторгом восклицает Моцарт, когда мы входим в просторный холл, по которому плывет неспешная фортепианная мелодия. — Ноктюрн номер...

Он не заканчивает фразу, потому что нам навстречу выходит хозяйка. Даже дома она во всем великолепии: прическа, макияж, драгоценности, идеально выглаженный брючный костюм и лодочки на высоченной шпильке.

Хотя, может, наговариваю, и это мама так готовилась к приему гостей. Но, на мой взгляд, так встречают приглашенных на званый ужин, а не дочь с зятем, приехавших, как она сама выразилась, посидеть по-семейному.

— Инга, стоп! — командует мама системе «умного» дома, и музыка смолкает.

— Ну вот… — расстраивается Моцарт.

— Вернемся домой — включу тебе что-нибудь послушать, — обещаю ему вполголоса.

Кондрашов неодобрительно качает головой, но не комментирует. Для него призраки — это аномалия, которую необходимо убирать из нашего мира сразу по обнаружении. А моя дружба с Моцартом — нечто среднее между глупостью и блажью.

— Оленька! — Тем временем мама расплывается в радушной улыбке и, раскрыв объятия, движется к нам. Стучат каблучки по выложенному глянцевой плиткой полу. — Дорогая! Ммм... ммм... — Целует в обе щеки, обнимает, а потом отклоняется на длину вытянутых рук, чтобы получше меня рассмотреть. — Похорошела, посвежела!