Клан Юй: Подделка

Линь Юэ молчала, прислонившись к стене.

– Это Смит-Вессон, – старик бережно поднял матовый черный револьвер с потертой деревянной рукоятью и погладил ствол. – Тридцать восьмой калибр. Десять лет назад на улицах Хуайченя пули решали вопросы быстрее дипломатии.

Линь Юэ шагнула к Чень Си. Положила ладонь ей на шею и сжала – не больно, но очень крепко – не вырвешься. И надавила на горло ледяными пальцами. Чень Си почувствовала, как зачастил пульс.

– Об этом – никому. Никому вообще. Никому из тех, кто готовит тебя к заданию. Это не входит в план, и если кто-то узнает – будет плохо всем, поняла?

Чень Си кивнула, насколько позволяла рука на шее.

– Ты даже не доживешь, чтобы понять, если откроешь рот. Это на самый крайний случай, – продолжила Линь Юэ. – Никогда не показывай, что умеешь. Никогда не применяй, если есть другой выход. Ты – Сунь Лань. Сунь Лань не должна уметь стрелять. Если ты выстрелишь – ты раскроешь все. Поняла?

– Да.

Линь Юэ убрала руку, и только тогда кивнула старику.

Тот тяжело вздохнул и взял револьвер.

– Смотри сюда. Это не игрушка, а просто инструмент, как кухонный нож или игла. Держишь крепко, но не давишь. Целишься не в голову, не в сердце – в корпус. Это самая большая мишень. Если попадешь – считай тебе повезло. Не попадешь – хотя бы заставь замедлиться и пригнуться.

Он вложил револьвер ей в руку. Он оказался тяжелее, чем она ожидала. Холодный металл медленно нагревался от тепла тела.

– Никогда не направляй оружие на людей, и никогда не доставай, если не собираешься стрелять. А теперь – давай.

Первый выстрел ушел в стену. Второй – в потолок. Третий – в край мишени. Старик не ругался и не хвалил. Просто терпеливо раз за разом приподнимал руку и поправлял стойку. И – смотрел. Долго и пристально, подслеповато, если она ошибалась. И Чень Си поняла, у кого Линь Юэ научилась этому взгляду.

– Еще раз. Отведи плечо назад. Опусти руку. Стреляй.

От грохота в подвале у Чень Си всегда закладывало уши.

Как-то Чень Си набралась смелости спросить, какой случай можно считать крайним. Таким, чтобы можно было применить то, чему она научилась. Линь Юэ тогда долго молчала, а потом сказала, бросив на нее внимательный взгляд:

– Если девушка красива и одна, а вокруг много мужчин, которые… пьяны, даже если рядом есть оружие, но ты не умеешь им пользоваться, тебе не сбежать…

За спиной Линь Юэ дядя Джи сделал ей знак молчать. И Чень Си больше не осмелилась расспрашивать.

Они приезжали снова и снова. Не часто – раз в месяц, иногда реже. В третий приезд старик разрешил ей называть его дядя Джи, а сам начал обращаться к ней – Маленькая Си. Когда они приехали в четвертый раз Чень Си начали учить готовить. И она начала брать с собой лучшие из своих кулинарных экспериментов – бобовую и кунжутную пасту, домашние салаты, иногда – рисовые пирожные.

В доме старика появилась упаковка Да Хун Пао, новые шторы на окнах, циновки и теплое зимнее одеяло – на канг. Это привозила Линь Юэ, выкладывая, пока не видит дядя Джи.

Всякий раз Линь Юэ вела машину сама, всякий раз они пили чай на ферме, и старик, подслеповато щурясь, уводил Чень Си в подвал. А потом провожал до машины, и долго разговаривал, как будто не в силах расстаться с Линь Юэ.

Через год она выбивала восемь из десяти. Стабильно.

– Достаточно, – сказала Линь Юэ, когда они возвращались в машину.

Чень Си кивнула.

Больше они на ферму не ездили.

Но Чень Си запомнила тяжесть револьвера в руке. И власть, которую он дает. Право решать – жить кому-то или умереть, теперь появилось и у нее – Чень Си.

Жизнь от смерти иногда отделяет только одно движение пальца.

Глава 5. Три года

Вся подготовка заняла почти три года.

Линь Юэ отправила ее учиться на медсестру, потому что Сунь Лань поступала в медицинский колледж и мечтала помогать людям, работая врачом. Потом – отправила на работу, потому что правильная девушка из семьи со скромным достатком не может позволить себе колледж, и должна помогать деньгами «матери».

Курсы сестер милосердия при клинике в Линнане, практика, ночные смены в частном санатории Тайпина. Чень Си слушала лекции по анатомии, запоминала дозировки, училась накладывать жгуты и ставить капельницы. Она послушно набиралась опыта, чтобы получить предложение от одной из лучших больниц Хуайчена. Конечно, благодаря связям Линь Юэ.

Три года Чень Си переставала быть собой.

Сначала постепенно, потом полностью. Словно снимали старую кожу и натягивали новую – чужую и немного тесную. Раньше каждое движение приходилось отрабатывать часами, теперь она не думала, прежде чем поправить волосы или рассмеяться. Она просто делала это, почти как Сунь Лань.

Она выучила ее походку, выучила ее смех, жесты. Научилась ее молчанию. Сунь Лань умела слушать. Не перебивала и не спорила. Кивала, улыбалась, создавала тишину, в которой хотелось говорить.

Это было сложно для Чень Си. Тишина таила опасность. Любое слово может нести угрозу, если неправильно считать интонацию, или не учесть каков звук шагов у воспитательницы этим вечером. Теперь ей нужно было учиться слышать не угрозу, а – человека. И бояться совсем другого, что ее услышат слишком хорошо и смогут распознать фальшь в голосе.

– Ты слишком напряжена, – говорила Линь Юэ, поправляя воротник ее ципао. – Она была нежной и расслабленной, как девушки из Цзяннани. Ты же как струна, которая вот-вот лопнет.

«Я и есть струна, которая вот-вот лопнет. Но я должна быть идеальной. Я должна стать ею, должна забыть, что когда-то была собой. Я научилась – я почти не дрожу, и я уже почти не помню, кто я».

В особняке, где проходили занятия, стояло старое черное пианино – лак потрескался по краям крышки, а клавиши пожелтели от времени. Она училась играть на нем и ненавидела каждый звук.

Ее пальцы не слушались, клавиши казались холодными и чужими. Пианино было для нее гробом – большим и блестящим. Но она тренировалась каждую неделю, часами.

– Нужно играть с душой, – говорил ей учитель. – Вы же играете, как будто работаете на счетной машинке.

Чень Си не сдавалась. Играла, пока не немели пальцы, пока музыка не начала звучать почти правильно. Пока учитель не сказал: «Лучше». А потом: «Почти», а потом замолчал.

– Неплохо, – сказал он, наконец, убирая ноты. – Но не идеально.

«Ничего не будет идеально. Я никогда не смогу стать ею полностью. Я всегда буду «почти». Могу только попытаться приблизиться. Настолько, чтобы попытаться обмануть его. Настолько, чтобы обмануть себя».

***

Она не стала копией полностью, учителя оставили отличия. Сознательно и продуманно. Как художник оставляет личную подпись на картине, когда создает копию шедевра.

– Полная копия вызовет подозрение, – Линь Юэ раскладывала снимки на рабочем столе. – Оставь тени. Пусть думает, что память играет с ним.

«А если человек мертв и оригинала больше нет? Тогда я не просто копия. Я – копия копии. Отражение отражения. Тень, которая с каждым слоем – все бледнее, все дальше от оригинала. Может быть, я всегда была только пустотой, которую можно заполнить чем угодно».

– Ты должна быть как она, но не совсем – достаточно похожа, чтобы привлечь и удержать интерес, но иметь маленькие отличия. Как старая фотография, которая немного выцвела. Как воспоминание, которое стало расплывчатым и потому изменилось. Чтобы глядя на тебя, он постоянно испытывал чувство дежавю. Он умен, подозрителен, и, конечно, будет проверять.

Сунь Лань играла на пианино. Чень Си – научилась.

Сунь Лань любила собак, Чень Си разрешили любить кошек.

Сунь Лань любила классическую музыку, Чень Си разрешили не любить Шопена.

Сунь Лань любила стихи о любви, Чень Си не читала про любовь вообще – она таскала книги по военной стратегии из комнаты Линь Юэ.

***

За три года она отрастила длинные волосы – ниже пояса. Черные, гладкие, как река в безлунную ночь. Линь Юэ сама учила ее собирать их в низкий элегантный пучок, на одну-единственную шпильку, как на старых фотографиях Сунь Лань.

Чень Си смотрела в зеркало и видела свое лицо – единственное, что еще принадлежало ей. Но и оно постепенно менялось. Уголки губ заученно смягчались. Взгляд терял резкость, приобретая ту самую мягкую, чуть рассеянную глубину, которую от нее требовали. Остальное было поддельным и чужим, идеально подогнанным.

Все чаще она слышала сухое, отрывистое «хорошо» от Линь Юэ. Все реже приходилось терпеть удары бамбуковой палки или наказание молчанием. Тело подстраивалось быстрее разума, запоминая ритм.

Она вышла на работу в Первую больницу Хуайченя и переехала в квартиру, которую сняли для нее неподалеку – в четырех остановках на трамвае. Ремонт был приемлемым, мебель – старой, но это было место, которое она впервые могла назвать «почти полностью своим».

Временно, в ходе «игры», но это была территория, где она могла повернуть дверной замок на три оборота, и ночью слышать только свое дыхание в комнате. Поставить на окно цветок утром, и быть уверенной, что вечером разбитый горшок не окажется на улице.

Она училась существовать одна, без приказов. Училась разговаривать с соседями и носить тете Мо, которая жила этажом ниже – горячую выпечку.

Зарабатывала прилично, но не знала, на что тратить. Все, что было «можно», ей уже купили и привезли. Все, что не укладывалось в образ, – было нельзя. Она откладывала «на-потом». На что? Надеялась – на свободу. Когда-нибудь, когда задание закончится. Не решаясь признаться даже самой себе, что свобода пугает ее еще больше, чем жизнь взаймы, по заданию.

Она освоилась на работе, поддерживая маску «отзывчивой, доброй девушки, которая всегда готова прийти на помощь коллегам». Выучила главное правило выживания: нравиться всем вокруг. Быть полезной и удобной, исполнительной и послушной.

Нравиться учителям, нравиться Линь Юэ. Нравиться коллегам и Юй Ханю в будущем. Это не просто необходимо, для нее это залог выживания.

Пока она нравится – она жива. И люди любят то, что удобно.

Инструмент не имеет права на предпочтения и чувства. Если инструмент бесполезен или не выполняет свои функции – от него избавятся и пустят в расход.

В расход Чень Си не хотела – она еще даже не начинала жить.

***

После выхода на работу Линь Юэ ослабила «поводок» и у нее теперь она бывала только на выходных.

Та держала скромную чайную на углу за две улицы от их дома. Простая вывеска, первый этаж – несколько столиков, циновки, доска для вэйци в углу. Посетителей почти не было, прибыли лавка не приносила. Иногда приходили странные люди – одетые незаметно и скромно, с напряженным взглядом. Тогда Линь Юэ закрывала чайную, вешала на дверь табличку «перерыв» и вела гостей в задние комнаты.

Свободное время «мать» проводила за партией в вэйци, расставляя черные и белые камни. Бесконечная партия против самой себя. Чень Си иногда приезжала, садилась напротив, и так проводила вечер. Играть ее не звали. Она просто смотрела, как Линь Юэ передвигает камни, и молча пила чай, слушая отрывистые щелчки камней по доске.

Линь Юэ не поднимала глаз, только кивала, когда Чень Си входила. И со временем молчание между ними стало привычным, почти уютным.

В ту пятницу Линь Юэ позвонила поздно вечером. И сухо скомандовала, без приветствий, как и всегда:

– Собирайся. Завтра выезд в шесть утра. Поедем загород.

Чень Си не спросила куда, не спросила зачем. Повесила трубку и достала из шкафа пальто. И, подумав, повесила зонт у входа.

На завтра в Хуайчене обещали дожди.

Глава 6. Храм

Они выехали на рассвете. Линь Юэ снова вела машину сама, и Чень Си уже знала – то, что они делают, не должен узнать никто.

На этот раз они почти час ехали на север от города, а затем еще полчаса вверх по серпантину в горы. Вся машина, одежда и волосы пропитались горьковатым запахом хризантем – на заднем сидении Линь Юэ положила два букета, обернутых хрустящей гофрированной бумагой.

Она остановила «Бьюик» у входа на старое кладбище, прямо под выцветшей от дождей и ветров большой вывеской «Кладбище ТяньСянь. Места захоронений 24-90».

Чень Си до этого никогда здесь не была – ряды могил ярусами опоясывали гору, поднимаясь к вершине. Серые и белые надгробия, каменные лестницы, и таблички с именами, которые никто не читал чаще, чем пару раз в год. По центральным аллеям зеленели уходящие в небо строгие стрелы кипарисов.

Резкий горный ветер налетал порывами, взметая с земли пыль с листьями. В горах небо – ближе. Тучи неслись прямо над самой головой, как будто спешили скрыться за горизонт до начала дождя. Пахло прелыми листьями, и едва уловимым дымом благовоний.

Линь Юэ вышла из машины, взяв оба букета белых хризантем. Чень Си пошла следом, подняв воротник и зябко кутаясь в пальто.

Протяжно зазвонил храмовый колокол.

Они поднялись по каменной лестнице вверх на несколько ярусов. Линь Юэ осмотрелась, и они пошли еще выше, пока не достигли мест старых захоронений. Она остановилась у одной из могил, в тени вековых кипарисов, почти у самой ограды, за которой дальше была только пустота – горный обрыв резко уходил вниз.

Даже не взглянув на имя, она бросила цветы рядом с каменной плитой, наполовину заросшей влажным зеленым мхом. Чень Си попыталась прочитать имя, но увидела только первый из выцветших иероглифов – «Фу». Букеты упали небрежно, как ненужная вещь, осыпав землю белыми лепестками.

Линь Юэ огляделась, и скомандовала, поманив Чень Си к деревьям у самого обрыва.

– Иди сюда, здесь будет хорошо видно. Встань за ствол и не светись.

Чень Си прислонилась к шершавому кипарису и проследила за ее взглядом.

Ярусы могил опоясывали гору по кругу, уходя по спирали вниз. Они стояли в самом центре почти сверху. Отсюда открывался отличный вид на соседнюю гору – там, среди старых кипарисов и каменных плит, чернел храм. Внизу расстилалась долина, холмы, изгибы дорог.

Храмовую территорию было видно как на ладони – огромная площадь, обнесенная высокой стеной с черепичным гребнем. Массивные деревянные ворота на входе, потемневшие от постоянных дождей и влажного воздуха, украшенные заклепками. У створок открытых ворот, как часовые, замерла охрана в черных плащах. Маленькие фигурки людей и машин выглядели, как игрушечные. И Чень Си насчитала четыре поста только с этой стороны.

К храму вела одна единственная узкая дорога, петлявшая серпантином, и по ней медленно ползла вверх длинная вереница автомобилей.

– Не высовывайся, – Линь Юэ дернула Чень Си за плечо, возвращая под сень деревьев, и достала из сумки военный бинокль. Подкрутила, настроила, поднесла к глазам и всмотрелась, и только потом передала Чень Си.

– Смотри внимательно. Сегодня ты увидишь всех, кто управляет этим городом. Запомни их лица. Если тебе когда-нибудь придется встретиться, ты должна знать, кто это.

Чень Си поднесла бинокль к глазам – кругом полно охраны. К монастырю уже подъезжали машины, и из них выходили люди.

– Чжао Боцзюнь, – произнесла Линь Юэ почти беззвучно, глядя на дорогу. – Видишь – тот высокий, с тростью, в сером пальто с каракулевым воротником? Идет медленно, ни на кого не смотрит.

Чень Си кивнула, и повернула колесико, чтобы настроить резкость – увидеть выражение лица.

– Боцзюнь – старейшина и глава клана Чжао, – продолжила Линь Юэ, наблюдая за тем, что происходит внизу. – Ему плевать на всех, кто моложе шестидесяти. Юй Ханя до сих пор считает выскочкой. Рядом с ним – сын, Чжао Цзиншэн, наследник. Предпочитает держаться в тени отца, даже сейчас, посмотри – держится на полшага позади. Почти никогда не говорит первым, опасен, как притаившаяся змея.

Чень Си задержалась взглядом на молодом спокойном мужчине в западном костюме, в очках с черной оправой, который совсем не выглядел таким, как его описали.

Она перевела бинокль на следующую машину – у ворот остановились два военных внедорожника.

– Коренастый с короткой шеей – Ло Чжэн, – продолжала Линь Юэ. – Тот, что сейчас закурил, видишь? Глава клана Ло, они держат транспорт и порт. Его брат Ло Лянь – в кожаной куртке, стоит у машины – заместитель и правая рука. На сходках обычно не говорят, больше слушают, а потом продают то, что услышали, – в голосе Линь Юэ отчетливо звучало презрение.

– А кто эта женщина? – Чень Си перевела взгляд на серебристый «мерседес», двери которого открыл водитель.

– Фан Юйцин – глава клана Фан. Их сфера – шелк и текстиль. Три года как вдова. Все ждали, что она сломается, – не сломалась, держит клан железной рукой. Видишь, поправляет воротник? Этот жест означает, что она нервничает. Но никто, кроме нее, об этом не знает.

Рядом с женщиной шагал юноша – высокий и тощий.

– Ее сын – Фан Сяовэнь, наследник. Он твоего возраста. Говорят, он даже не от старика Фана, – пояснила Линь Юэ.

Чень Си смотрела на худого угловатого юношу, он двигался порывисто и нервно, шагал быстро и резко оборачивался.

– Слишком горяч. Если Юйцин передаст ему клан – долго не продержится, – постановила Линь Юэ.

Чень Си перевела бинокль дальше. Из черной машины, не застегнув пальто, выскочил мужчина и рассмеялся, хлопнув водителя по плечу, и что-то сказал. Она пожалела, что на таком расстоянии нельзя услышать, что они говорят.

– Это Се Чжисюань – глава клана Се. Их сфера строительство и теневой бизнес. Шумный и любит, когда на него смотрят. Се застроили полгорода, без него Хуайчен выглядел бы иначе. Все знают это и поэтому терпят.

Следом из неприметного серого седана вышел человек в скромной одежде. Он не оглядывался, не искал никого глазами, и ни с кем не здоровался. Просто шел спокойно без всякой суеты прямо к воротам, спрятав руки в широких рукавах.

– Бай Цзинь, глава клана Бай. Они контролируют лекарства в городе и контрабанду с запада. Он поставляет лекарства в больницу, где ты работаешь. Самый незаметный и самый опасный, считается вторым в городе после Юй.

Чень Си присмотрелась внимательнее – кто в Хуайчене не знает аптеки семьи Бай? Мужчина не выглядел опасным, скорее наоборот – располагал к себе даже на расстоянии. И она первый раз ощутила любопытство. Если бы задание Линь Юэ не касалось клана Юй, а клана – Бай, то она не отказалась бы узнать о господине Бай Цзине больше.

– Бай, как белый, и цзинь, как «драгоценный и незаметный». «Чистое золото» и чистые руки, – усмехнулась Линь Юэ. – Запомни его лицо, он контролирует вторую половину теневого рынка. Встретишь – держись скромно и тихо. В Хуайчене не умирают без его молчаливого разрешения. И в аптеках Бай не спрашивают, кому нужно лекарство. Последние годы кланы Юй, Се и Бай образовали негласный союз, они сейчас на вершине.

Чень Си сосредоточилась, изучив и лица ближайшего окружения главы Бай.

Почти одновременно с ним, но с другой стороны площади, появился еще один мужчина – практически выпрыгнул из белого «Кадиллака», в распахнутом пальто, с сигарой.

– Шэнь Цзюнь – глава клана Шэнь – вино и игорные дома. Шут, но шут с деньгами. Он здесь не для дела. Он здесь для того, чтобы все знали – он имеет право быть здесь.

Чень Си перевела бинокль на последних прибывших – они вышли из машин почти одновременно, как будто договорились.

– Лян Шаолун. Глава клана Лян из Линнаня. Их сфера – морские перевозки. Тот – загорелый, обветренный, в простой куртке, как будто только сошел с палубы. И Хуан Чжэнь – глава клана Хуан. Чай и пряности. Второй, тот что полный, в круглых очках, с простой деревянной тростью. Они оба из Линнаня, ты там была.

Чень Си кивнула, хотя узнавать было некого – она видела Линнань больше из окна больницы и с палубы парома. Гуляла только по рынкам и набережным, встретить кого-то такого уровня было сложно.

Пустые машины выстроились в ряд вдоль дороги. Водители группками держались поодаль – курили и переговаривались. Главы заходили в храм. Охрана рассредоточилась по периметру.

И тут из глубины храмовой территории к воротам вышел Юй Хань.

Он встал чуть в стороне от остальных – на верхней площадке ступеней, возвышаясь над всеми – «нефритовое дерево на ветру». И каждый из глав должен был пройти три пролета вверх, чтобы приветствовать его.

«Возомнил себя императором-драконом, – мелькнула мысль у Чень Си. Но она тут же одернула себя: он и есть некоронованный император этого города».

Она впервые поняла смысл выражений «подпирать небо и стоять на земле», и «одно слово весит, как девять треножников». Все, что писалось в книгах Линь Юэ о «муже благородном, холодном и чистом, как нефрит», очень подходило Юй Ханю.

Он был в привычном черном пальто, похожем по крою на военную форму, руки за спиной. Не суетился и не оглядывался, не проверял охрану. Просто стоял и ждал. Рядом с ним – помощник У, на полшага позади.

Главы подходили, склоняли головы, Чень Си видела, как шевелятся губы, на лицах появляются фальшивые улыбки.

Чень Си смотрела на него – и не могла отвести бинокль. Он стоял один, как будто окруженный невидимой границей, куда никому нет доступа. И только главы Се и Бай подошли ближе, Се Чжисюань даже хлопнул Юй Ханя по плечу, и только им двоим он подал руку. Остальные не удостоились такой чести, довольствуясь коротким кивком.

Юй Хань не двигался, не улыбался, и был таким же холодным и неподвижным, как каменная чаша для благовоний рядом. И казался таким же неживым.

Главы Се и Бай прошли внутрь монастыря, глава Се смеялся, запрокидывая голову, и Чень Си снова подумала, насколько было бы проще, если бы это был другой человек. Не Юй Хань.

– Сегодня очередная годовщина смерти, они собрались, чтобы почтить память Юй Фэна, – продолжила вполголоса пояснять Линь Юэ. – Бывшего главы клана Юй. Официальная причина, чтобы отдать дань уважения. Неофициальная – обсудить проблемы на западных рынках и отчитаться перед столичными, поделить то, что еще не поделено.

Линь Юэ прислонилась к дереву за спиной Чень Си, и порыв ветра донес запах лилейника и благовоний.

– На самом деле их всех объединяет только одно – страх. Каждый из них боится Юй Ханя, даже если не показывает этого. И каждый боится, что однажды столица снова решит – этот город пора зачистить, и их клан будет тем, кого принесут в жертву. Они как богомолы на одной веревке, страх и невозможность уйти крепко держит их вместе. Они ненавидят друг друга, но вынуждены улыбаться и сотрудничать.

Чень Си молчала, казалось, все интересное кончилось. Главы зашли внутрь, на прихрамовой территории остались только пустые автомобили, в сопровождении групп водителей и охраны.

Ветер трепал полы пальто, собирался дождь – сизые тяжелые от накопленной воды тучи плыли медленно и низко. Она подняла выше воротник и уже собиралась вернуть бинокль Линь Юэ, как внизу возникло движение. Серый грузовой неприметный фургон, каких сотни на улицах Хуайченя, похожий на большого жука, медленно подъехал к боковым воротам храма.

Бинокль на мгновение потерял резкость, и когда Чень Си снова поймала фокус, фургон уже открыли и из кузова выбросили четверых связанных мужчин с мешками на голове. Двоих пнули, потом подняли и повели на территорию. Она не успела досмотреть – Линь Юэ резко вырвала у нее бинокль.

Связанных в сопровождении охраны затащили внутрь, воротам закрылись – и смотреть снова стало не на что.

Линь Юэ выругалась беззвучно, бросив бинокль обратно Чень Си.

– Кто это был? – спросила Чень Си осторожно. Линь Юэ не отрываясь смотрела на храм, и выражение ее глаз было очень плохим.

– Подарок на встречу, – процедила Линь Юэ сквозь зубы. – От Се Чжисюаня.

Чень Си очень хотелось спросить почему именно от главы Се, откуда наставница знает это и этих четверых, но посмотрев на профиль Линь Юэ, не решилась. И она очень жалела, что не рассмотрела господина Се повнимательнее.

Они стояли в тени кипарисов еще несколько минут, Линь Юэ продолжала смотреть в сторону ворот, как будто чего-то ждала. Чень Си стало скучно – ниже на несколько ярусов могильных рядов появились люди, и она направила бинокль туда.

В тишине раздался резкий звук – потревоженные птицы вспорхнули вверх черными стаями со всех окрестных холмов. Чень Си обернулась и треск раздался снова – последовательная серия выстрелов, как треск автоматной очереди. Звук гас медленно, постепенно затихая между горных вершин.

Боковые ворота храма открылись, и оттуда по земле поволокли четверых, как мешки. На плитке оставался отчетливый темный след до самого фургона.

Руки Чень Си задрожали, когда она попыталась настроить резкость, во рту сразу стало сухо и кисло. Она очень хотела отвести взгляд, но не могла.

Через пару минут в горы вернулась тишина. Фургон с мертвым грузом уехал, храм остался тих. Птицы снова расселись на ветках.

Сзади раздался щелчок зажигалки, и запахло дымом. Линь Юэ глубоко затянулась, глядя на вершины гор. Наставница курила вне дома первый раз – это не соответствовало образу «приемной матери».