Клан Юй: Подделка

Ей исполнилось семнадцать. В ее жизни не было ничего, кроме учебы, тренировок и фото мужчины, которого она даже никогда не видела вживую. И она – сбежала.

Нарушила правила, и решила, что сможет вернуться, пока не хватились. Помнила адрес из досье – старый элитный ресторан у набережной, где Юй Хань бывает по четвергам. Добралась до места за час и долго кружила в книжной лавке напротив, делая вид, что перебирает книги дрожащими пальцами.

В тот день ей «повезло».

Сначала она услышала звук. Низкий, утробный гул моторов, от которого завибрировало стекло витрины. К тротуару, разрезая поток серых машин, плавно подкатил кортеж. Три черных длинных Packard. В их натертых до блеска боках отражалось искаженное, свинцовое небо Хуайченя.

Тяжелые двери открылись синхронно и бесшумно. Высыпала охрана – в одинаковых черных костюмах. Они оцепили периметр за секунды, отсекая прохожих невидимой стеной. Люди подавались в стороны, спешно уходя с тротуаров.

Потом открылась дверь. И вышел – он.

Юй Хань был выше, чем она представляла. Шире в плечах. Его фигура казалась монолитной, как скала на фоне стекла витрин и суетливой толпы.

В пальто из черного кашемира, похожем на военную форму; в темной рубашке без галстука.

Его лицо – живое, не на фото, оказалось более бледным и уставшим. Он не смотрел по сторонам. Как будто этот мир – шумный и грязный, пахнущий выхлопными газами – просто не существовал. Он шел прямо сквозь него.

Между ними – всего одна улица. Мокрый асфальт, лужи, поток машин. Но это расстояние казалось совершенно непреодолимым. Он шел так, как будто весь Хуайчен принадлежит ему, и даже воздух, которым она дышит. Она – пряталась, как тень, которая не имеет ничего своего, и даже одежда, которая на ней надета – чужая.

Воздух вокруг словно стал тяжелее, плотнее. Ладони вспотели, и она вдруг остро почувствовала запах собственной одежды – дешевого мыла, которое покупала Линь Юэ, и лапши на вынос. Она вздрогнула от холода. Этот запах отделял ее от него сильнее, чем расстояние в одну улицу.

Чень Си замерла в тени дерева у магазина, в домашнем цветастом платье, растянутой кофте сверху, с небрежно переплетенной косой. Ошеломленная. Прижимая к себе купленные, совершенно не нужные ей, книги.

На отражении в витрине – бледный призрак растрепанной девушки. Она вроде и была здесь, но исчезни она сейчас из этого мира – никто и не заметил бы.

Она выглядела как часть декора. Как пыль.

Да с чего они вообще решили, что она сможет привлечь внимание такого мужчины?

Через минуту Юй Хань скрылся за тяжелыми дверями ресторана. Черные силуэты машин растворились в дожде.

Чень Си медленно разжала побелевшие пальцы. На обложке книги остался влажный след от ладони.

Она проиграла, даже не начав. Она даже не была игроком.

Но даже «пыль».

Однажды может стать бурей.

***

«Дома» Линь Юэ отвесила ей пощечину. Первый раз за все время.

– Запомни, – сказала она жестко. – Ты не сбежала. Ты показала этим, что еще не готова. Сделаешь еще одну глупость – и тебя заменят. Время еще есть – незаменимых нет.

Потом, в комнате, которую она до сих пор не считала своей, Чень Си прикладывала лед к распухшей щеке и первый раз тихо пожаловалась фотографии на столе.

– Ты, – прошептала она, ткнув пальцем в черно-белое лицо. – Меня первый раз наказали из-за тебя.

***

Большую часть времени ее занятия проходили в старом особняке на окраине Хуайчена, спрятанном среди узких улочек, утопающих в тени вековых платанов.

В комнатах пахло камфорой, старыми книгами и пылью. На стенах – выцветшие работы известных каллиграфов прошлого. Окна почти всегда зашторены, тяжелым шелком цвета запекшейся крови. В родовом зале – алтарь с табличками предков. Чьих? Она не знала и не спрашивала.

Ее учителя приходили и уходили. Они не говорили лишнего. Они показывали, она – повторяла.

Строгая седая женщина в шелковом ципао учила ее правильно ходить. Она носила четки из темного янтаря, перебирала их пальцами, когда Чень Си ошибалась. Щелчок бусин – ошибка. Щелчок – ошибка.

На столике рядом тикал метроном. Тик-так. Тик-так.

Шаг. Поворот головы.

Тик-так.

– Ты слишком напряжена, – говорила она, – и слишком боишься ошибиться. Мужчина всегда почувствует в походке скрытое напряжение. Он не должен видеть в тебе угрозу. Будь мягкой, как вода. Как шелк, как утренний туман над рекой – невесомой. Ты должна парить.

– Я не птица, – возражала Чень Си.

– Ты – женщина. А женщина должна быть легкой. Мужчины не любят тяжесть. Будь податлива, и помни: вода принимает форму любого сосуда.

Плечи ныли. Ноги дрожали. Но когда раздавался щелчок, тело уже само становилось в нужную позу. Оно научилось подчиняться быстрее, чем разум.

Чень Си училась ходить, будто она «плывет». Словно боялась оставить след.

Другая наставница – худая, с жесткими глазами и голосом, как битое стекло – учила ее смеяться.

– Смех – это ключ, – говорила она. – Ты должна уметь смеяться так, чтобы люди останавливались и забывали, о чем думали до этого.

Она тренировалась перед зеркалом. Училась смеяться, как «Сунь Лань» – сдержанно и мелодично. Училась смеяться, как счастливая беззаботная девушка, у которой нет прошлого.

Учительница хлопала в ладоши – резко и сухо. Каждый хлопок отдавался в висках.

– Беззаботность! Радость! – командовала та. – Я хочу слышать жизнь в твоем смехе!

Чень Си смеялась. Хлопок – и смех обрывался по команде. Снова смех и снова хлопок. Смеяться она ненавидела, потому что за каждую ошибку получала удар по ладони тонкой бамбуковой палкой.

Как она может научиться смеяться, если в приюте поводов для смеха почти не было?

Старая актриса из Гонконга, которая когда-то играла императриц на сцене «Шанхайского», учила ее сценическому мастерству.

– Женщина должна уметь слушать. Мужчины любят говорить о себе. Твое дело – кивать, улыбаться и не перебивать.

– А если он скажет что-то важное?

– Тем более молчи. Важное он скажет только в тишине. Женщина говорит телом, – учила она. – Слова – это только половина дела.

И Чень Си училась молчать. Училась поправлять пряди волос, касаться украшений, прикрывать рот ладонью, наклонять голову при разговоре. Правильно смотреть, правильно стоять, правильно дышать.

Она училась надевать образы, как надевают ципао. Чтобы жить чужой жизнью, нужно носить чужую кожу. И не жаловаться, если где-то жмет.

***

Привлечь интерес мужчины мало, нужно уметь его удержать.

Поэтому на уроки «очарования» выделяли отдельное время. Их вела молодая женщина с томным голосом и тяжелыми веками, из тех, кто знает о мужчинах больше, чем сами мужчины о себе.

– Взгляд держи на секунду дольше, чем хочется, – она подошла сзади и положила руки Чень Си на плечи, наблюдая за ней через зеркало. – Ресницы – вниз, смотри на меня. Пауз не бойся, мужчины в паузе видят тайну, а не пустоту, – она усмехнулась в отражении. – А волосы поправляй небрежней, будто случайно.

Чень Си повторяла. В зеркале отражалась чужая девушка с пустыми глазами, которая умело притворялась живой. Притворялась хрупкой, беззащитной и нежной. Той, кого хочется защищать.

– Улыбнись так, будто он – единственный мужчина в мире.

Она улыбнулась. Уголки губ дрогнули ровно настолько, чтобы это выглядело искренне.

«Подделка», – подумала она, но лицо не выдало ее.

– А теперь влюбись, – сказала женщина.

– В кого?

– В него. Пока что – в воображаемого. Но когда увидишь настоящего – твои глаза должны вспыхнуть и засиять, щеки – порозоветь, а дыхание – сбиться.

Чень Си закрыла глаза и представила взгляд на фото. Холодный, как кусок камня. Ничего не дрогнуло внутри. Не появилось ни тепла, ни страха. Внутри нее только пустота.

«Я не умею», – хотела сказать она, но не сказала. Открыла глаза. Улыбнулась – тепло и открыто.

– Хорошо. Почти убедительно.

«Почти», – повторила про себя Чень Си.

Когда учительница отвернулась, она позволила себе на секунду выдохнуть. Только на секунду.

– Запомни, – сказала женщина, встретившись с ней глазами в зеркале. – Он должен тебе по-настоящему нравиться.

– По-настоящему? – Удивилась Чень Си. – Но он же… старый…

Учительница звонко расслабленно расхохоталась.

– Старый. … нет, ты слышала это, Юэ… – Она обернулась к хмурой «матери», которая часто присутствовала на занятиях, сидя в тени. – И ты хочешь, чтобы из этого ребенка я сделала женщину?

– Время еще есть. Успеем, – спокойно ответила Линь Юэ.

– Запомни, – учительница мягко ткнула Чень Си пальцем в лоб. – Никто не сможет играть вечно. Нам нравятся те, кому мы думаем – нравимся мы сами. Поэтому самый простой путь – найди то, что тебе в нем по-настоящему нравится. Игра становится безупречной только тогда, когда перестает быть игрой.

Чень Си ничего не поняла, но послушно кивнула. И девушка в отражении с чужой улыбкой кивнула ей в ответ.

Иногда, очень редко, она ловила в зеркале свое, а не чужое выражение. Испуганное и живое, но быстро отводила взгляд.

***

Метроном отсчитывал секунды. Тик-так. Тик-так.

Так проходили дни. Недели, месяцы. Чень Си училась не быть собой. Училась дышать тихо. И – ждала.

Когда клетка откроется.

Глава 4. Сунь Лань

Досье на Сунь Лань было таким же большим, как и на господина Юй. Пухлая папка из плотного картона, перетянутая шелковой лентой. Внутри – десятки снимков. Студийные портреты, случайные фото, в толпе и одна.

– Это все, что нам удалось собрать, – сказала ей «мать». – Изучи и запомни. У нас есть почти три года, чтобы сделать из тебя идеальную копию.

Чень Си провела пальцем по краю первой фотографии. Старая бумага была шершавой. Она смотрела на них и не могла отвести взгляд. Женщина на снимках – та, чье место она должна была занять – открыто улыбалась. Тепло и беззащитно. Длинные волосы ниже пояса, на некоторых фото – распущенные, вьющиеся на ветру, на других – заплетенные в косу.

Чень Си смотрела на эти снимки и думала: девушка с такой улыбкой не продержалась бы в приюте и недели.

– Ее звали Сунь Лань, – Линь Юэ села напротив. Рядом на лакированном столе тикал метроном. Тик-так. Тик-так. – Двадцать два года. Студентка медицинского. Играла на пианино с шести лет. Любила собак, особенно спаниелей. Обожала классическую музыку – Моцарта и Шопена. Белые розы считала символом чистоты.

– А я не люблю белое, – сказала Чень Си. И тут же пожалела.

Линь Юэ посмотрела на нее. Долго и холодно. Метроном отсчитывал секунды.

– Полюбишь, – сказала она.

Чень Си опустила глаза.

«И собак не люблю. Боюсь. Я люблю кошек. Они тихие и независимые, и приходят только тогда, когда хотят сами», – подумала Чень Си. Но вслух не произнесла ни слова. В приюте учили: лишнее слово – лишний шрам.

– Ею ты и должна стать.

– А если я не смогу?

– Сможешь. Мы сделаем все, чтобы ты смогла.

Чень Си взяла верхнюю фотографию: Сунь Лань на выпускном. Снова светлое платье, букет, счастливые лица, на заднем плане – размытые фигуры родителей.

«Разве можно скопировать счастье? Я даже не знаю, как это сыграть. Меня научили только одному – терпеть».

Она перебирала фотографии, раскладывая их веером. Сунь Лань. Сунь Лань. Сунь Лань.

Имя значило «маленькая орхидея». Девушка нежная, как хрупкий цветок. Ее приемная мать сказала, что имя «Чень Си» означает, что она должна забыть прошлое. Что теперь она – пустой лист. Что они дали ей новую жизнь. И на этом чистом листе должно быть написано только одно имя – Сунь Лань.

***

К концу первого года тренировок Чень Си начала бояться зеркал.

Боялась, что однажды проснется и не сможет вспомнить, где кончается она и где начинается та, другая, уже мертвая – Сунь Лань. Она начала ненавидеть это имя. И ненависть, которую она никак не могла выразить, тихо жгла ее изнутри.

И – зависть.

Почему одним все, а другим – ничего. Почему одним – семью, тепло, любовь, а другим – приют, тренировки и наказания. Почему Бог так несправедлив? Чем она – Чень Си – это заслужила? Почему она сейчас не может быть вместе с родителями?

Никто и никогда не спрашивал, что нравится ей – Чень Си. Она и сама не знала, что ей нравится, но зато теперь точно знала, что она ненавидит.

Той ночью дом затих.

Только бамбуковые ставни изредка постукивали на ветру. Чень Си выскользнула из-под одеяла.

В шкафу висело новое шелковое платье. Белое, с высоким воротником и косым разрезом, украшенное традиционной вышивкой. Почти копия того, что носила Сунь Лань. Его принесли утром. «Примерь», – сказала Линь Юэ. Чень Си надела – ципао село идеально, как вторая кожа.

Сейчас она смотрела на него – белое пятно светилось в темноте.

Она подошла, дотронулась до рукава – шелк был прохладным и скользким. Схватила платье за ворот и рванула со всей силы.

Шов треснул с сухим звуком, похожим на ломающуюся ветку.

Она рванула еще раз – ткань подалась. Она рвала молча, медленно и методично, пока в руках не остались только куски тряпок. А потом выдохнула – впервые за год на мгновение в груди стало легко.

Но в шкафу было еще много платьев.

Утром Линь Юэ увидела остатки ципао на полу и долго молчала.

– Еще раз, – сказала она очень ровно, – и ты пожалеешь.

Через час ей принесли новое платье. Точно такое же.

Чень Си послушно его надела.

Гладкий шелк обнял плечи. Холодный и непобедимый. Она не подошла к зеркалу. Поправила застежку на ощупь.

***

Потянулись одинаковые дни – тренировки, зеркало, метроном. Чень Си перестала считать недели.

Линь Юэ никогда не кричала на нее и не поднимала руку. Жить в Хуайчене оказалось гораздо проще, чем выживать в приюте.

Линь Юэ обычно не хвалила ее, не говорила «плохо, ты не справилась», она просто смотрела. Долго и молча. И Чень Си пробовала снова и снова, пока не получала сухое и сдержанное «хорошо» – в ответ.

Но в первый же год она узнала, что и у холодной маски Линь Юэ тоже есть свои трещины.

Это всегда случалось в третий день осени.

Тогда Чень Си проснулась от приторного запаха – тяжелого и сладкого. Он плыл по дому, смешиваясь с ароматом лилейника и благовоний. Косые тени от ставней резали стену пополам полосами.

Она встала, накинула халат и пошла на звук – в гостиную в самом конце коридора. Дверь была приоткрыта.

Линь Юэ сидела на полу перед низким столиком. На нем – фотография молодого мужчины с теплыми глазами и нежной улыбкой. Чень Си не знала, кто он. Слишком живой, слишком ласковый для этого места и этого дома.

Рядом – бутылка фэньцзю, две пиалы, пачка бумажных денег, и пепел в медной чаше с тлеющими углями. Благовония, пахнущие лилейником и сандалом, курились тонкими нитями, поднимаясь к потолку. В гостиной клубился дым.

Любимая доска Линь Юэ от вэйци валялась в углу. Камни – белые и черные, рассыпаны по полу в беспорядке.

Линь Юэ была в траурном белом ципао. Рубашка расстегнута у ворота, волосы выбились из шпилек.

Она пила. Не из пиалы – глотала прямо из бутылки, захлебываясь. Ее глаза были мутными, а пальцы дрожали.

Чень Си хотела быстро уйти, но не успела.

– Это... ты… – голос Линь Юэ стал тягучим, мягким и совсем чужим.

Она шагнула в комнату. Осторожно присела на пол напротив, не зная, что делать.

– Я когда-то была как ты… – Линь Юэ посмотрела на нее расфокусированным взглядом. – Думала, месть – это жизнь… а оказалось, месть – это тоже смерть… Долгая… Скучная… Я – мертва…

Она допила и поставила бутылку на пол. Стекло звякнуло.

– По…моги, – скомандовала она, заикаясь. – В комнату.

Чень Си поднялась и подхватила ее под руку. Линь Юэ оказалась тяжелее, чем она думала. Тело обмякло, ципао сбилось. Чужие волосы лезли в лицо.

Чень Си, шатаясь, вела ее по коридору, и слушала, как та бормочет в забытьи:

– Ненавижу… всех Юй… кровь за кровь…ненавижу…

Она повторяла это снова и снова, как мантру, как проклятие, пока не рухнула на кровать.

– Ты… – бормотала она пьяно, цепляясь за отворот халата Чень Си. – Верь мне… Сделаешь за… задачу… будешь свободна… Твой контракт… твое… – взмахнула рукой. Отпустила и тут же отключилась.

Рука Чень Си замерла над краем одеяла, дыхание сбилось на доли секунды. «Свободна?»

Она укрыла ее, постояла, глядя на ее лицо – постаревшее и чужое, и потом полночи думала, сколько правды в том, что она сказала.

Свобода – манила, но она боялась думать об этом. Если не мечтаешь – не больно, когда мечты разбиваются.

И потом, Чень Си не знала, что делать, если она будет свободна. У нее никогда не было – себя. Ее жизнью всегда кто-то управлял и руководил. Сначала – приют, сейчас – задание и Линь Юэ. Что делать со внезапно обретенной свободой, если она ее получит, она не представляла.

И как отличить то, что ты сам хочешь для себя, от того, что хотят для тебя другие?

Утром Линь Юэ проснулась совершенно трезвой. Холодной, как ни в чем не бывало.

– Ты здесь спала? – прохрипела она, увидев Чень Си в кресле.

– Вы вчера просили помочь.

– Не помню. – Линь Юэ отвернулась к окну. За ним бамбуковый лес тонул в серой пелене влажного тумана. – Иди. У тебя тренировки.

Она не сказала спасибо, не объяснила ничего, а Чень Си не осмелилась спросить.

К обеду Линь Юэ снова стала идеальной – сдержанной, прическа волосок к волоску, в наглухо застегнутом до горла ципао. Система поглотила трещину, как вода поглощает камень. Незаметно и тихо, до следующего третьего дня осени.

А вечером в их маленький дом у подножия холма приехал важный гость.

Мужчина лет сорока, в костюме на западный манер, явно сшитом на заказ. В начищенных до блеска туфлях, с фальшивой улыбкой. Его губы улыбались, когда он смотрел на Чень Си, а глаза – нет.

Он носил трость из черного дерева с серебряным набалдашником больше для вида, и разговаривал с Линь Юэ так, как будто она была старшей служанкой.

С Чень Си он не разговаривал вообще.

Его представили, как господина Чу из столицы.

Линь Юэ проводила гостя в кабинет и сделала незаметный знак рукой – «подать чай». Чень Си принесла поднос, но замешкалась у входа. Дверь была приоткрыта, и это было неправильно. Линь Юэ никогда не оставляла двери открытыми.

Внутри пахло горечью – сигарным дымом и дорогими духами. Господин Чу сидел в кресле спиной к ней, поигрывая тростью, как оружием, и неспешно выстукивал ритм серебряным набалдашником по паркету. Тук. Тук. Тук.

– …она не подходит, Юэ, – голос господина Чу звучал мягко, почти заботливо, но в нем не было тепла. Только равнодушная оценка. – Ты возишься с ней уже полгода и никакого прогресса… Груди нет, плечи острые – торчат, как у подростка. Никакого очарования… Мисс Сунь была гордой орхидеей среди цветов, а это – серая мышь… Сколько не бейся – уткой-мандаринкой не станет… Возьмем другую, их полно, а эту – в расход.

Чень Си не сразу смогла сделать вдох – воздух застрял в горле. Слова «в расход» вошли под ребра – холодно и ровно, как нож.

Она удержала поднос в руках только благодаря тренировкам, и встретилась взглядом с Линь Юэ. Та посмотрела прямо на нее, поверх головы господина Чу. Смотрела и не отводила взгляд. Когда заговорила, голос был спокойным, как у врача, объясняющего диагноз буйному пациенту:

– Ты хочешь «украсть балку и заменить ее столбом» – это требует времени.

– А ты сейчас ты пытаешься выдать рыбий глаз за жемчужину, Юэ. Мисс Сунь была чиста, как лед, и целомудренна, как нефрит…

– Нефрит, не знавший резца, не станет сосудом, – перебила Линь Юэ сухо. – Она такая же, как я. Я выбрала ее и уверена. – И снова посмотрела прямо в глаза Чень Си. – Она справится. И она подходит.

– Ставки слишком высоки. Выборы через четыре года, мы не можем рисковать. Эта тварь Юй держит всех за горло… кто знает, на скольких старейшин у него собран компромат…

Чень Си бесшумно отступила в тень коридора. Поднос в руках задрожал – теперь она это чувствовала, когда никто не видел. Она спряталась в своей комнате и заперла дверь, как будто эта преграда могла отделить ее от слов человека, который решил, что имеет право решать: жить ей или нет.

«В расход».

Полгода тренировок. Сорванный голос. Пальцы, распухшие от ударов бамбуковой палки, и все равно она – просто материал. Брак.

Там, за стеной, решалась ее жизнь, и она ничего не могла сделать. Только ждать.

Чай на столе остыл. Она так и не выпила ни глотка – не смогла.

Слова «в расход» крутились в голове.

Она никогда не забывала, кто она. Товар. Живой товар. Но впервые ей сказали, что товар – бракованный.

Она просидела, замерев, на кровати без движения еще час.

Потом скрипнула дверь.Линь Юэ вошла без стука. Прислонилась к косяку. Запах табака Чу все еще держался на ее ципао.

– Соберись, – скомандовала она жестко. – Он уехал.

Чень Си подняла глаза.

– Завтра план тренировок меняется. Будешь работать больше.

Чень Си быстро кивнула. Один раз. Другой.

Линь Юэ помедлила. Их взгляды встретились, но Чень Си так и не смогла расшифровать выражение глаз «наставницы». Она еще никогда не видела в них таких эмоций. Линь Юэ помедлила, как будто хотела сказать что-то еще, но так и не сказала. Ушла.

Чень Си аккуратно повела затекшими плечами. В тело возвращалась жизнь. Как будто приговор, который был уже окончательно вынесен, смягчили и отсрочили.

***

Через неделю после «ночи фэньцзю» Линь Юэ в приказном порядке выделила день отдыха, чтобы сбавить темп. Когда уехал господин Чу ее гоняли так, что иногда она засыпала прямо поверх покрывала, не в силах расправить кровать.

– Сегодня занятий не будет, – сказала она. – Едем.

Чень Си впервые увидела, как Линь Юэ села за руль сама, пригнав откуда-то старый потертый «Бьюик» с трещиной на лобовом стекле. Водителя не было, и это означало: то, куда они едут, не должен знать никто.

Почти два часа они ехали в пригород по разбитым сельским дорогам. Сначала через серые предместья, потом через поля – рисовые чеки, залитые водой, отражали низкое, свинцовое небо. Дальше нарезанные квадратами участки пустой земли, а за ними, у самой кромки тумана, темнели бамбуковые рощи.

Линь Юэ остановила машину прямо на дороге посреди поля, заглушила мотор и долго смотрела на небо, положив руки на руль.

Чень Си смотрела на наставницу. Продолжать называть ее «мать» в мыслях больше не выходило, Линь Юэ была кем угодно, только не матерью. Поэтому все чаще про себя она называла ее – «наставница».

Они просидели в машине десять минут. В полном молчании. Наблюдая, как в небе над полями низко кружат стаи птиц среди туч. Затем Линь Юэ тяжело вздохнула, и решительно завела двигатель.

Ферма показалась внезапно – старая, кирпичная, с просевшей крышей и глухим высоким забором, на самой окраине деревни. За ней тянулись бесконечные поля, тающие в туманной дымке. Где-то далеко лаяла собака, кудахтали куры.

Из дома вышел седой сутулый мужчина. Он шел, приволакивая левую ногу. Остановился на крыльце, подслеповато щурясь, и вдруг его морщинистое смуглое лицо дрогнуло.

– Сяо Юэ… – произнес он хрипло, не веря. – Маленькая Юэ?

Линь Юэ не ответила. Стояла прямо, с идеальной осанкой. Но Чень Си заметила – ее пальцы, сжавшие ключи, побелели.

Старик переводил взгляд с Линь Юэ на Чень Си, и обратно. Губы его беззвучно шевельнулись.

– Это твоя…

– Нет, – резко отрезала Линь Юэ.

Чень Си поняла, что он хотел сказать – «дочь». Слово повисло в воздухе – и растаяло.

– Проходите, – сказал старик тихо. – Ты столько лет у меня не была.

В доме пахло травами, молоком и старым деревом. На столе – простой и дешевый чай, не тот, что заваривала Линь Юэ дома.

Старик и Линь Юэ говорили о чем-то вполголоса, пока Чень Си сидела на скамье у двери и смотрела во двор – как дерутся и кудахчут рыжие в крапинку куры. Она не слышала слов, только интонации – Линь Юэ говорила сухо, коротко, как всегда. Старик кивал, иногда качал головой. Один раз он спросил, повысив голос: «Ты уверена?» – и Линь Юэ ответила: «Другого выхода нет».

После двух чашек чая ее привели в подвал. Там было значительно холоднее, чем на улице – руки сразу покрылись мурашками. Пахло сыростью, машинным маслом и ржавчиной. Под потолком качалась голая лампочка – желтый свет дрожал на бетонных стенах, отделанных деревом, и рядах старых изрешеченных мишеней с рваными краями.

На столике у стены, на куске клеенки лежали несколько револьверов.

Старик оглядел Чень Си и прищурился. Осторожно пощупал сучковатыми пальцами тонкие запястья – измерил. И недовольно цокнул языком.

– Из этого цыпленка бойца не сделать, – сказал он беззлобно. – Но тебе это и не нужно, – старик оглянулся на Линь Юэ и та кивнула в ответ. – Запомни, девочка: геройство – это смерть. Твоя задача – выиграть время. Две минуты, три. Достаточно, чтобы дождаться помощи или успеть сбежать. Или… – он снова покосился на Линь Юэ, – или сделать то, что должна. Все. Большего от тебя не требуется.