Хроники Расколотого Трона

— Если увидите что-то подозрительное, — сказал Ульрик, и голос его звучал так, будто он повторял эти слова в сотый раз, — не кричите. Не паникуйте. Просто дайте знак. Если нападут — не лезьте вперёд всех. Держите строй. Вы не герои. Вы — стена.

Вельда слышала эти слова, но не слышала их — так, как слышат наставления, которые кажутся слишком простыми, чтобы быть важными. Она сидела на лошади, сжимая в руках лук, и смотрела на дорогу, уходящую в лес. Дорога была узкой, петляла между деревьями, и в тени, лежавшей под кронами, ей чудилось движение — то, чего не было.

— Нервничаешь? — спросил Каллан, поравнявшись с ней. Он держался легко, почти небрежно, и его лук висел за спиной, а не в руках.

— Нет, — ответила Вельда, хотя это было неправдой.

— Врёшь, — сказал он без осуждения. — Это нормально. Первый раз всегда страшно. Ты боишься не того, что тебя убьют. Ты боишься, что не справишься. Что подведёшь других.

Она ничего не ответила, потому что он попал в самую точку.

Два дня пути прошли без происшествий. Они пересекли равнину, миновали два небольших селения, где купцы обменялись припасами, и углубились в лес, который на картах назывался «Тёмный Лог» — не потому, что в нём водилась нечисть, а потому, что здесь, по слухам, орудовали бандиты, сбившиеся с дороги и забывшие, что такое закон.

На третий день, когда солнце уже клонилось к закату, а тени от деревьев начали сливаться в одну сплошную темноту, они услышали крик. Он донёсся откуда-то слева, из чащи, и был не военным — не боевым кличем, не приказом. Это был крик ужаса. Крик человека, который понял, что его сейчас убьют.

— Строй! — рявкнул Ульрик, и его голос перекрыл шум леса.

Вельда развернула лошадь и увидела, как из кустов, ломая ветки и разбрасывая листву, выбегают фигуры — четыре, пять, семь. Все в грязных плащах, с замотанными тряпьём лицами и оружием в руках: ржавые мечи, обломки копий, один даже с топором, похожим на колун для дров. Они бежали прямо к каравану, целясь не в стражу — в повозки, в купцов, в тех, кто не мог защитить себя. Один из них, самый крупный, схватил старика, выпавшего из повозки, и занёс нож над его горлом.

Вельда не думала. Она не считала ударов сердца, не ждала ветра, не анализировала траекторию. Она просто сделала то, чему её учили девять лет. Натянула тетиву и выстрелила.

Стрела вошла разбойнику в плечо — туда, где плащ расходился у ворота, — и он, вскрикнув, выронил нож и отшатнулся. Но не упал. Он повернулся к ней, и в его глазах, мелькнувших из-под грязной повязки, она увидела не страх — ярость. И в этой ярости она увидела то, чего не видела раньше: человека. Живого, злого, испуганного. Но врага.

Она выпустила вторую стрелу — на этот раз не в плечо, а в грудь. Он упал, как подрубленное дерево, и ударился спиной о корни старой сосны, застыв с открытыми глазами, устремлёнными в небо, которого он больше никогда не увидит.

Бой закончился так же быстро, как начался. Каллан, уже спешившийся, добил ещё одного бандита ударом меча, а Ульрик, не слезая с коня, прикончил третьего копьём. Остальные разбежались, исчезнув в лесу так же внезапно, как появились. Тишина, наступившая после криков, была оглушительной.

Вельда сидела на лошади, не двигаясь. Её руки, сжимавшие лук, дрожали так сильно, что тетива вибрировала, издавая едва слышный, жалобный звук. Она смотрела на тело, лежащее у сосны, на стрелу, торчащую из груди, на кровь, которая растекалась по земле, впитываясь в мох и сухие иглы.

— Слезай, — раздался голос Каллана. Он стоял рядом, держа в руке меч, ещё не вытертый от крови. — Слезай с лошади. Ты нужна здесь.

Она не помнила, как спешилась. Не помнила, как подошла к телу. Она смотрела на него сверху вниз, на лицо, которое уже начало сереть, на глаза, которые уже не смотрели ни на что. И внутри неё, где-то под рёбрами, что-то сжалось — не боль, не страх, а что-то другое, чему она не знала названия.

— Ты спасла жизнь, — сказал Каллан, и его голос, обычно холодный и сдержанный, стал тише, почти мягче. — Ты спасла старика. Если бы ты не выстрелила, он был бы мёртв. Запомни это.

Вельда не ответила. Она стояла над телом и смотрела на свои руки — руки, которые только что убили человека. Она знала, что должна чувствовать что-то — ужас, вину, сожаление. Но внутри была только пустота. Та самая пустота, которая возникает, когда делаешь то, что должен, и не знаешь, как с этим жить дальше.

— Первый раз всегда такой, — сказал Каллан, и в голосе его послышалась странная, почти усталая теплота. — Ты думаешь, что должна чувствовать. А потом понимаешь, что чувства — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить. Ты сделала правильный выбор. Ты спасла невиновного. Всё остальное не важно.

Он положил руку на её плечо — легко, почти невесомо, — и Вельда почувствовала, как тепло его ладони проникает сквозь ткань плаща, сквозь кожу, сквозь ту пустоту, что поселилась в её груди.

— Идём, — сказал он. — Нам нужно осмотреть раненых.

Она кивнула и, сделав шаг, заставила себя отвести взгляд от тела. Она шла за Калланом, чувствуя, как дрожь в руках медленно утихает, а вместе с ней уходит и то странное, незнакомое чувство, которое она не могла назвать. Она не знала тогда, что это чувство вернётся — снова и снова, после каждой битвы, после каждого выстрела, после каждой смерти, которую она принесёт в этот мир. Но в этот момент, в тишине леса, под взглядами товарищей, она впервые осознала, что значит быть защитником. Это значит убивать. Чтобы спасать. И, как ни странно, в этом осознании не было ни страха, ни сожаления. Только холодная, твёрдая решимость.

Ночью, когда караван остановился на привал, она сидела у костра и смотрела в огонь. Рядом с ней, на бревне, устроился Каллан. Он не смотрел на неё — просто сидел и молчал, и этого было достаточно.

— Спасибо, — сказала она тихо.

— За что? — спросил он.

— За то, что не сказал, что это было легко.

Он усмехнулся — той самой, кривой усмешкой, которую она видела в день их первой встречи.

— Это никогда не будет легко, — сказал он. — Если тебе станет легко — значит, ты перестанешь быть человеком. А ты не хочешь этого, верно?

— Не хочу, — ответила она.

— Тогда запомни: ты спасла жизнь. Ты всегда будешь спасать жизни. Иногда ценой других жизней. Это и есть твой путь. Ты должна научиться принимать это.

Она не ответила. Просто сидела и смотрела в огонь, чувствуя, как тепло разливается по телу, согревая руки, лицо, сердце. Где-то за её спиной, в темноте, лежал тот, кого она убила. И она знала, что никогда не забудет его лица. Но она также знала, что никогда не забудет и лица старика, которого она спасла. И в этом знании, странном и противоречивом, она нашла для себя что-то важное. Не ответ. Но направление. Путь, который только начинался.

Цитадель Ордена Серебряных Часовых встретила их золотым закатом — тем редким, осенним светом, который делает даже серый камень тёплым, а суровые стены — почти уютными. Караван, оставшийся позади, уже разошёлся по своим делам, и отряд, ведомый Ульриком, въезжал во внутренний двор, когда солнце коснулось шпилей главной башни, окрашивая их в цвет старой меди.

Вельда сидела в седле прямо, чувствуя, как каждый мускул напряжён после трёх дней пути и одного короткого, но такого долгого боя. Лук, зачехлённый за спиной, всё ещё хранил в своём древке тепло её рук, и она не могла перестать сжимать поводья, даже когда лошадь уже остановилась. Руки дрожали, но теперь это была не та дрожь, что после первого выстрела. Дрожь усталости. Дрожь человека, который только что вернулся с войны и ещё не знает, как снова стать собой.

— Всем спешиться, — голос Ульрика, низкий и хриплый, прозвучал над двором. — Оружие — в оружейную. Отчёт — командиру. Раненых — в лазарет. Остальным — отдых до завтрашнего утра.

Она спрыгнула с лошади, и ноги, привыкшие к седлу, на мгновение подкосились. Она устояла. Рядом, уже спешившийся, стоял Каллан. Он не смотрел на неё — он смотрел вперёд, на главную башню, откуда, как она знала, за ними наблюдали.

— Ты справилась, — сказал он негромко, так, чтобы слышала только она. — Ты справилась лучше, чем многие ветераны. Ты не растерялась, не запаниковала, не побежала. Ты сделала то, что должна была.

— Я убила человека, — ответила она, и голос её прозвучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё ещё жил тот странный, незнакомый холод.

— Ты спасла жизнь, — поправил он, и в голосе его послышалась та же стальная нотка, что и тогда, в лесу. — Запомни это. Всё остальное — просто цена. А цена, которую мы платим, всегда меньше той, которую платят те, кто не умеет защищать себя.

Она хотела ответить, но не успела. Из главных ворот, миновав стражу, быстрым шагом вышел Орлин. Его единственный глаз, обычно холодный и оценивающий, сейчас смотрел на неё с выражением, которого она не могла расшифровать. Не одобрение. Не удивление. Что-то среднее.

— Вельда, — сказал он, останавливаясь в трёх шагах от неё. — Ко мне. Остальные — по палаткам.

Она повернулась к Каллану, но он уже отходил, и в его спине она прочитала то же, что чувствовала сама: ожидание. Все ждали, что скажет Орлин. Все знали, что сегодня произошло что-то важное.

Она пошла за ним через двор, мимо фонтана с облупившимся камнем и старого дуба, под которым новобранцы собирались по вечерам, чтобы слушать истории ветеранов. Орлин не оглядывался, не замедлял шага. Он просто шёл, и она шла за ним, чувствуя, как взгляды остальных — стражей, служителей, даже случайных прохожих — скрещиваются на её спине.

В оружейной, куда он привёл её, пахло знакомым маслом и старым деревом. На столе, покрытом зелёным сукном, лежали её стрелы — те самые, что она выпустила в лесу. Орлин взял одну из них, поднёс к свету и долго рассматривал.

— Ты попала в плечо, — сказал он, не оборачиваясь. — Вторым выстрелом — в грудь. Оба выстрела — с седла. Оба — на скаку. Оба — в движении.

— Да, — ответила она, хотя он не задавал вопроса.

— Ты не промахнулась ни разу.

— Я не могла промахнуться, — сказала она, и голос её дрогнул — самую малость, почти незаметно. — Если бы я промахнулась, старик был бы мёртв.

Орлин медленно, очень медленно повернулся к ней. Его единственный глаз смотрел прямо на неё, и в нём не было ни похвалы, ни осуждения. Только то странное, глубокое внимание, которое она видела, когда он впервые сказал ей: «Я хочу, чтобы ты стала моим учеником».

— Знаешь, что сказал Ульрик, когда вернулся? — спросил он. — Он сказал: «Эта девчонка стреляла так, будто всю жизнь только этим и занималась. Без паники. Без колебаний. Как машина». — Он помолчал. — Я ответил ему: «Она не машина. Она — лучница. И лучшая из тех, кого я учил».

Вельда не знала, что ответить. Она стояла, сжимая в руках край плаща, и чувствовала, как подступают к горлу слёзы — не от слабости, а от чего-то другого, чему она не могла подобрать названия.

— Ты получишь имя, — сказал Орлин, и его голос стал тише, почти торжественнее. — Такое, которое будут помнить. Не потому, что я так решил. Потому что ты его заслужила.

Он подошёл к стене, где на полке лежала небольшая шкатулка, и открыл её. Внутри, на чёрном бархате, покоился знак — не медальон, не амулет, а маленькая серебряная брошь в виде стрелы, с оперением из тончайших нитей, которые, казалось, трепетали на ветру, даже когда ветра не было.

— Это тебе, — сказал он, протягивая брошь. — Серебряная Стрела. Так тебя будут называть отныне. И это имя, — он помедлил, — будет жить дольше, чем любой из нас.

Вельда взяла брошь. Она была лёгкой, почти невесомой, но в этой лёгкости чувствовалась тяжесть — та самая, которую не измерить весами, но которую чувствуешь кожей, когда понимаешь, что только что изменилось что-то важное.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не благодари, — ответил Орлин, и в голосе его послышалась та самая редкая, кривая усмешка, которую она уже начинала узнавать. — Ты заработала это. И ты будешь носить это имя с честью. Я знаю.

Она застегнула брошь на плаще, прямо у ворота, и почувствовала, как холод серебра коснулся кожи. Она подняла голову, глядя на наставника, и в её глазах, ещё влажных от слёз, горел тот самый свет, который она всегда чувствовала внутри себя, но никогда не могла назвать. Свет веры. Свет уверенности. Свет, который говорил ей: ты на правильном пути.

— Я не подведу, — сказала она, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала.

— Я знаю, — ответил Орлин. — А теперь иди. Отдыхай. Завтра начнётся новая жизнь.

Она вышла из оружейной, и двор встретил её уже не золотым закатом, а серебряными сумерками. Ветер, всё ещё колючий, но уже не враждебный, коснулся её лица, и она почувствовала, как её новый знак — Серебряная Стрела — холодит грудь под тканью плаща. Она остановилась на ступенях и посмотрела на небо, где первые звёзды начинали проступать сквозь вечернюю синеву.

Где-то за спиной, у входа в главную башню, стоял Каллан. Он не подошёл к ней, не заговорил. Просто стоял и смотрел, как она смотрит на звёзды. И в его глазах, обычно холодных и оценивающих, горело то же самое, что и в её: вера. Вера в то, что всё, что они делают, имеет смысл. Вера в Свет. Вера в то, что их путь — правильный.

Вельда не знала тогда, что эта вера будет разбита. Что Свет, которому она поклялась служить, окажется не таким светлым, как ей казалось. Что её идеалы будут преданы теми, кто должен был их защищать. Но в тот момент, стоя на ступенях оружейной, с серебряной брошью на груди и с сердцем, полным надежды, она чувствовала только одно: она нашла своё место. И она сделает всё, чтобы быть достойной его.

— Серебряная Стрела, — прошептала она одними губами, пробуя имя на вкус. — Звучит... правильно.

Она улыбнулась — той самой, редкой улыбкой, которой улыбаются люди, когда знают, что завтра начнётся новая жизнь. И, повернувшись, зашагала в сторону палаток, где её ждали товарищи. И будущее. И всё, что оно принесёт.

Часть I. Глава 3. Дорога, устланная пеплом

Вельда стояла у окна в своей новой комнате — той самой, которую получила, когда ей присвоили звание капитана. Комната была маленькой, но уютной: узкая кровать у стены, дубовый стол, заваленный картами и отчётами, и единственное окно, выходившее на внутренний двор цитадели. За пять лет она привыкла к этому виду — к серым камням, к старому дубу, под которым новобранцы собирались по вечерам, к фонтану, который так и не починили. Привыкла к запаху масла и старого дерева, к звуку шагов по коридору, к тишине, наступавшей после заката. Но были вещи, к которым она не привыкла. И одной из них было звание.

Капитан отряда «Серебряные Стрелы». Четыре года назад она получила этот пост, когда старый сержант Ульрик ушёл на покой, оставив ей командование. Четыре года она вела свой отряд через патрули, стычки, засады и бесконечные дороги, тянувшиеся от цитадели до самых дальних границ княжества. И каждый раз, когда она смотрела в зеркало, то видела не капитана, а ту шестнадцатилетнюю девчонку, которая дрожала над телом первого убитого врага.

— Ты здесь, — голос за её спиной прозвучал мягко, почти неслышно.

Вельда не обернулась. Она знала этот голос так же хорошо, как знала собственный лук — каждую интонацию, каждую паузу, каждую ноту, появлявшуюся, когда он говорил с ней наедине.

— Я всегда здесь, — ответила она с лёгкой усмешкой, которая предназначалась только ему.

Каллан подошёл ближе и остановился в шаге, не касаясь, но так близко, что она чувствовала тепло его тела. Он изменился за пять лет — возмужал, стал шире в плечах, и в его глазах, всё таких же острых и тёмных, появилась та особая, усталая мудрость, которая приходит только с годами и боями. Но внутри он оставался всё тем же. Тем, кто сказал ей тогда, в лесу, после первого убийства: «Ты спасла жизнь. Запомни это».

— Отчёт уже прочитал, — сказал он ровным, почти деловым тоном, но она слышала в нём то, чего не слышали другие. — Ты снова превысила норматив. Вдвое. Орлин будет недоволен.

— Орлин всегда недоволен, — ответила Вельда с той же тёплой, знакомой иронией. — Это его способ показывать, что он заботится.

Он усмехнулся — той самой кривой усмешкой, которую она видела в день их первой встречи и которая теперь была только для неё.

— Ты права, — сказал он. — Он заботится. Как и я.

Она наконец повернулась к нему. В полумраке комнаты, освещённой только свечой на столе, его лицо казалось вырезанным из старого дерева — твёрдое, суровое, но с той мягкостью в глазах, которую он никому не позволял видеть.

— Ты заботишься, — сказала она тихо. — Я знаю.

Он шагнул к ней и взял её за руку — легко, почти невесомо, но она почувствовала, как его пальцы сжимаются вокруг её ладони, как тепло от его руки разливается по её телу, согревая тот холод, который поселился внутри неё после первых боёв.

— Мы не должны были встречаться, — произнёс он с той же осторожностью, с какой говорил о патрулях и засадах. — Ты — капитан. Я — сын командира. Если кто-то узнает...

— Никто не узнает, — ответила она со стальной ноткой, присущей ей на советах. — Мы осторожны. Мы всегда были осторожны.

Он не ответил. Вместо этого он просто стоял и смотрел на неё, на её пепельные волосы, собранные в тугой узел, на серебряную брошь — Серебряную Стрелу, всё ещё приколотую к вороту плаща, на её глаза, которые, как он знал, видели дальше, чем у любого другого лучника в Ордене.

— Ты изменилась, — сказал он наконец, и в голосе его послышалась странная, почти печальная нота. — Ты стала жёстче. Холоднее. Иногда я смотрю на тебя и не узнаю ту девушку, которая дрожала над телом бандита.

Она не отвела взгляда.

— Я стала той, кем должна была стать, — ответила она. — Ты сам научил меня этому. «Чувства — это роскошь, которую мы не можем себе позволить». Помнишь?

— Помню, — сказал он, и в голосе его послышалась горечь. — Я не думал, что ты примешь это так близко к сердцу.

— Ты говорил правду, — сказала она, и её голос стал мягче. — Я просто запомнила.

Он поднял руку и коснулся её лица — легко, кончиками пальцев, словно боялся, что она исчезнет.

— Я люблю тебя, — сказал он, и слова эти, произнесённые в тишине комнаты, прозвучали как клятва. — Я люблю тебя с того самого дня, когда ты стояла на плацу и считала удары колёс. Я люблю тебя, потому что ты видишь мир иначе. Потому что ты не боишься быть собой. Потому что ты — Серебряная Стрела.

Она не ответила. Вместо этого она шагнула к нему, прижалась к его груди и почувствовала, как его руки обнимают её, как его дыхание касается её волос, как мир за окном перестаёт существовать.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала она. — Но мы не можем. Мы знаем это. Если кто-то узнает...

— Я знаю, — ответил он, и голос его был твёрдым, хотя внутри него, она знала, всё дрожало. — Но это не значит, что я перестану тебя любить.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В темноте комнаты, при свете одной свечи, его лицо было прекрасным — не той красивой, правильной красотой, которую рисуют на портретах, а живой, тёплой, полной шрамов и морщин, которые появляются у людей, проживших свою жизнь не впустую.

— Я буду ждать, — сказала она. — Я всегда буду ждать. Пока не настанет время, когда мы сможем быть вместе. Открыто. Без страха.

Он поцеловал её — легко, почти невесомо, — и она почувствовала, как по телу разливается тепло, которого она не чувствовала ни в одном бою, ни в одном патруле, ни в одной из тех бесконечных ночей, проведённых в седле под звёздами.

— Завтра, — сказал он, отстраняясь, — у нас будет тяжёлый день. Новое задание. Я слышал, что нас отправляют на границу. Говорят, там появились культисты.

— Мы справимся, — ответила она с той же стальной уверенностью, с какой говорила о каждом задании. — Мы всегда справляемся.

Он улыбнулся — той самой кривой усмешкой, которая была только для неё, — и, отпустив её руку, направился к двери. У порога он остановился и, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Спокойной ночи, капитан.

— Спокойной ночи, Каллан.

Дверь закрылась. Вельда осталась одна в комнате, чувствуя, как сердце всё ещё колотится у горла, а на губах всё ещё горит тепло его поцелуя. Она подошла к окну и посмотрела на звёзды, которые, как и пять лет назад, светили холодно и равнодушно. Но теперь они казались ей не такими далёкими. Теперь у неё было то, чего не было тогда. У неё был он. Она не знала, что ждёт их впереди, не знала, сколько ещё тайных встреч, сколько ночей в седле, сколько боёв и потерь. Но в этот момент, стоя у окна, с серебряной брошью на груди и с сердцем, полным надежды, она чувствовала только одно: она не одна. И это было важнее любого Света, важнее любой клятвы. Потому что у неё был он, и этого было достаточно.

Наутро она вошла в зал совета, оставив за спиной тишину своей комнаты и запах свечи. Зал был небольшим, но высоким — сводчатый потолок терялся в полумраке, а узкие стрельчатые окна пропускали скупой осенний свет, падавший на длинный дубовый стол, за которым сидели командиры отрядов. Вельда заняла место в дальнем конце, сложив руки на столе и чувствуя, как дерево отдаёт ей свою вековую прохладу. Рядом, чуть левее, сидел Каллан. Они никогда не смотрели друг на друга в присутствии других, но она ощущала его близость, как ощущают тепло костра, даже не поворачиваясь к нему лицом.

Напротив, во главе стола, сидел командир Ордена — седой мужчина с лицом, изрезанным шрамами, и глазами, которые видели больше, чем хотели бы помнить. Его звали Вентрис. Он был отцом Каллана, и Вельда всегда чувствовала на себе его взгляд — не враждебный, но оценивающий, как у человека, привыкшего взвешивать каждое слово и каждое движение.

— У нас новое задание, — произнёс Вентрис, и его голос, низкий и ровный, разнёсся по залу, заставляя всех выпрямиться. — На границе, в деревне Кроу-Холлоу, распространяется болезнь. Местные называют её «Серой Чумой».

По залу пробежал тихий шёпот. Эдрик, сидевший напротив, нахмурился и скрестил руки на груди. Мара, сидевшая рядом с ним, не шевельнулась, но её тёмные глаза, всегда настороженные, стали ещё более внимательными.

— Серая Чума? — переспросил кто-то из старших командиров. — Я слышал о ней. Говорят, она приходит из ниоткуда и уходит в никуда. Никто не знает, что её вызывает.

— Именно, — кивнул Вентрис. — Но Церковь Света обеспокоена. Они отправляют посланника — брата Олдрика, одного из своих старших целителей, — чтобы тот изучил болезнь и, если возможно, нашёл способ её остановить. Наш отряд будет сопровождать его через земли, где, по слухам, орудуют культисты и бандиты.

Вельда подняла голову. Она слышала о Церкви Света — той самой, что учила, будто Свет должен сиять повсюду, а Тьма должна быть изгнана. В юности она верила в это, когда мир ещё казался ей поделённым на чёрное и белое. Но годы патрулей научили её, что мир состоит из оттенков серого, и слова «посланник Церкви» не вызывали ничего, кроме настороженности.

— Болезнь, — сказала она ровно, но достаточно громко, чтобы все услышали, — это забота целителей и лекарей. Мы — стража. Наша задача — защищать людей от врагов, а не от чумы. Если мы войдём в деревню, где бушует болезнь, мы рискуем не только собой, но и теми, кого должны защищать.

Вентрис посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты предлагаешь отказаться от задания, капитан?

— Я предлагаю подумать, — ответила она, не отводя взгляда. — Есть ли подтверждения, что это действительно чума? Или это просто слухи, которые раздувают, чтобы посеять панику? Мы уже сталкивались с тем, что «странные болезни» оказывались отравой, которую культисты подмешивали в воду.

— Вельда права, — неожиданно поддержал её Эдрик. — Мы не можем рисковать отрядом ради того, чтобы проверить, не заболел ли кто-то в глухой деревне. Отправьте целителей. Мы — не лекари.

Вентрис поднял руку, призывая к тишине. Его взгляд всё ещё был устремлён на Вельду, и в нём читалось то же самое, что она чувствовала в нём с самого начала: оценка. Испытание.

— Церковь Света, — сказал он медленно, — обратилась к нам с просьбой. Они считают, что болезнь может быть связана с тёмной магией. Если это так, то мы не можем оставить это без внимания. Наш долг — защищать не только тела, но и души тех, кто верит в Свет.