Хроники Расколотого Трона

Арден сидел, привалившись спиной к колесу телеги, и чувствовал, как усталость первого дня пути медленно растекается по телу — не та изнурительная, что валит с ног, а скорее приятная, тягучая. Он смотрел, как Вельда переворачивает мясо, как пламя отражается в её серых глазах, и думал, что, несмотря на все её колкости, она всё же сидит здесь, у одного костра с ним.

— Держи, — она протянула ему грубый ломоть хлеба и кусок мяса на деревянной щепке. — Ешь. Завтра такого уже не будет.

— Почему?

— Потому что завтра мы войдём в Чащу. А там костры разводить нельзя. Эльфы видят огонь за лигу. Будем есть холодное, в темноте.

Арден перевёл взгляд на запад, где за пологим склоном холма уже сгущалась вечерняя тьма. Там, всего в полумиле, стеной стоял лес — и в сумерках он казался ещё чернее и выше, чем днём. Оттуда не доносилось ни звука: ни птичьего крика, ни стрекота цикад, ни ветра в ветвях. Полная, абсолютная тишина.

— Там всегда так тихо? — спросил он.

— Всегда, — Вельда откусила хлеба, прожевала, не сводя глаз с леса. — Живность там есть, но она молчит. За сотни лет всё живое в Чаще выучило, что шум привлекает стражей. А стражи приходят быстро.

— Вы там уже бывали? Раньше?

Она долго смотрела в огонь, прежде чем ответить.

— Один раз. Три года назад. Наниматель попросил провести его через южный край, в обход постов. Заплатил хорошо. Достаточно, чтобы я согласилась.

— И как прошло?

— Никак, — её голос стал суше обычного. — До середины леса мы дошли. А обратно я вышла одна. Заказчика убили на шестой день. Я не успела.

Повисла пауза. Арден смотрел на неё, ожидая продолжения, но Вельда молча жевала хлеб, глядя поверх огня. Он понял, что подробностей не будет.

— Поэтому вы и сказали утром — «если что, бросаешь меня и уходишь»?

— Именно. Не хочу, чтобы кто-то ещё умер из-за моей ошибки.

— Это не была ваша ошибка.

— Ты не знаешь обстоятельств, — отрезала она. — И не узнаешь. Ешь давай, мясо стынет.

Они некоторое время жевали молча. Костёр потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на склон холма. Где-то вдалеке прокричала ночная птица, и Арден вздрогнул от неожиданности — так непривычно было слышать хоть какой-то звук после целого дня тишины.

— Можно вопрос? — спросил он наконец.

— Валяй.

— Вы сказали вчера, что не служите ни Свету, ни Тьме. Что это значит? Ну, чтобы я понимал, с кем имею дело.

Вельда допила воду из фляги, убрала её в сумку и подняла на него взгляд — прямой, спокойный, без тени раздражения.

— Это значит, что я не верю ни в Свет, ни во Тьму как в добро и зло. Я видела слишком много «светлых» орденов, которые жгли деревни и убивали невинных. И слишком много «тёмных» культов, которые спасали людей от голода — просто потому, что им было выгодно. Добро и зло — не цвета, Рив. Это поступки. А поступки совершают люди, а не стороны.

— А во что вы верите?

— Я верю, — она помедлила, — что любой, кто нанимает работников для дела через тёмный лес, что-то скрывает. Что твой маг — не исключение. Что, скорее всего, в ящике лежит что-то, за что нас убьют, если узнают. И что единственный способ пережить эту дорогу — держать ухо востро и не доверять никому, включая меня.

— Включая вас?

— Особенно меня, — она усмехнулась, но в усмешке было что-то горькое. — Я ведь предупреждала: я работаю на всех. Может, завтра я передумаю и всажу тебе стрелу в спину, а груз отнесу заказчику сама. Что ты будешь делать?

Арден смотрел на неё, пытаясь понять, шутит она или нет. Глаза её оставались холодны, но где-то за холодом ему почудилась странная, неуловимая печаль — как у человека, который давно не верит в хорошее, но ещё помнит, как оно выглядит.

— Буду надеяться, что вы этого не сделаете, — сказал он.

— Слабая стратегия.

— Зато честная. Если бы я вас боялся, я бы вас не нанял.

— Или нанял бы именно поэтому, — она пожала плечами. — Страх — не худшая рекомендация для телохранителя.

— А как же доверие?

— Доверие, — она произнесла это слово так, словно пробовала экзотическое блюдо, о котором много слышала, но никогда не пробовала, — это роскошь. Как шёлковое бельё. Можно прожить и без него. В дороге — даже нужно.

Арден хотел возразить, но понял, что не найдёт аргументов. В конце концов, он знал эту женщину всего день. Она ничего ему не должна. Но где-то в глубине души ему казалось, что она не просто так сидит здесь и говорит с ним. Что ей зачем-то нужно, чтобы он понял её.

— Скажите, — решился он на последний вопрос, — а почему вы вообще взялись за этот заказ? Ну, кроме денег. Должен же быть выбор.

Вельда долго молчала, глядя в огонь. Потом встала, подошла к своему вещевому мешку и достала свёрнутый в трубку кусок кожи — запасную тетиву.

— Потому что скучно, — сказала она, и в её голосе впервые послышалось что-то похожее на самоиронию. — Пять лет я делаю одну и ту же работу. Проводить. Охранять. Убивать. Иногда — кого-то спасать, если за это платят. И знаешь, что самое поганое в этой работе? Не кровь. Не грязь. Самое поганое — когда ты смотришь на обычного человека, вроде тебя, и понимаешь: он ещё верит во что-то. В добро. В справедливость. В магию. И ты почти завидуешь. Почти.

— Вы не верите в магию? — удивился Арден.

— Я верю в стрелы. В тетиву. В нож. В то, что можно потрогать и что не подведёт в нужный момент. А магия... — она покачала головой. — Слишком много раз я видела, как она подводит тех, кто на неё полагается. Слишком много магов умерло с заклинанием на губах, которое они не успели произнести. Нет уж. Лучше хороший лук и две дюжины стрел.

— А если бы у вас был артефакт? — осторожно спросил Арден, думая о ящике в телеге. — Если бы вам в руки попала вещь, способная изменить всё?

— Я бы от неё избавилась, — ответила Вельда без колебаний. — Артефакты — это цепи. Они привязывают. Заставляют служить. Ломают волю. Я не хочу принадлежать никому и ничему. Даже вещи.

Она натянула новую тетиву на лук, проверяя упругость, и удовлетворённо кивнула.

— Ложись спать, Рив. Я подежурю первую половину ночи. Завтра рано вставать. И помни, что я сказала.

— О том, чтобы держать ухо востро?

— И об этом тоже.

Она отвернулась к костру и замерла в неподвижной позе — спина прямая, лук под рукой, взгляд устремлён в темноту между деревьями. Арден забрался под телегу, завернулся в плащ и закрыл глаза, но ещё долго не мог уснуть. Где-то там, в темноте, дышала Чаща. Где-то рядом сидела женщина с холодными глазами, которая только что сказала ему больше правды, чем он был готов услышать. «Любой, кто нанимает работников для дела через тёмный лес, что-то скрывает». Он думал об этом, засыпая, и в его снах снова возник ящик — но на этот раз открытый, и изнутри лился свет, холодный и безжалостный.

Два следующих дня прошли в таком же ритме: рассвет, дорога, сумерки, привал. На третий день пути дорога окончательно испортилась. Мощёный тракт сошёл на нет где-то милю назад, сменившись узкой, разбитой колеёй, извивавшейся меж холмов, поросших жёстким кустарником и кривыми соснами. Телегу трясло немилосердно, и Арден дважды останавливался, чтобы проверить крепление ящика. Вельда терпеливо ждала, сидя на гнедой кобыле и поглядывая по сторонам с выражением лёгкой скуки, какое бывает у людей, привыкших к куда худшим дорогам.

Холмы становились выше и круче, их склоны прорезали глубокие овраги, заросшие папоротником. Сосны здесь росли кособоко, словно их всю жизнь гнуло ветром, и стволы у них были не коричневые, а серые, почти чёрные в сумерках. Воздух стал тяжёлым, влажным, с примесью странного запаха — не то гниющие грибы, не то старая зола.

А потом он увидел дымы. Сначала ему показалось, что это туман — низкий, грязно-белый, стелющийся над восточным горизонтом. Но дым не рассеивался, а поднимался ровными столбами, несколькими сразу, и в свете заходящего солнца у них был странный, розоватый оттенок.

— Что это? — спросил он, натягивая вожжи.

Вельда остановила кобылу, привстала на стременах и долго смотрела на восток. Её лицо оставалось спокойным, но Арден заметил, как её левая рука сама собой легла на чехол лука — привычный жест.

— Деревня горит, — сказала она. — Или уже сгорела. Судя по дыму — не первый час.

Арден пригляделся. Дымы были не равномерные, как от костров, а рваные, клочковатые, с тёмными прожилками. Так дымит мокрая солома. Или дерево, пропитанное смолой.

— Может, случайно? — спросил он без особой надежды.

— Может, налёт, — ответила Вельда. — Или карательная акция. Сейчас везде так.

— Везде?

— Граница, Рив. Мы уже не в княжестве. Формально — ничьи земли. На деле — проходной двор для всех, у кого есть оружие и нет совести. Война уже здесь. Просто пока ещё маленькая. Местная.

Арден стиснул вожжи так, что костяшки побелели. Он смотрел на дымы и думал о людях, которые ещё вчера жили в этой деревне. Теперь их нет.

— Мы можем помочь? — спросил он тихо.

— Чем? — Вельда обернулась к нему, и в её глазах было то самое выражение, которое он уже начинал узнавать: не жестокость, не равнодушие, а трезвая, практичная оценка. — У нас один лук, один меч и телега с ящиком. Если налётчики ещё там — мы ляжем рядом с крестьянами. Если ушли — мы никого не спасём, только потеряем время. А время, Рив, — вот что важно. Каждый день задержки увеличивает шансы не найти ночлег. А ночлег в этих краях — вопрос жизни и смерти.

Он знал, что она права. Но знание не помогало. Где-то там, за холмами, догорала чья-то жизнь, а он сидел на козлах и ничего не делал. Просто ехал мимо.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказала Вельда, и её голос смягчился — самую чуточку, почти незаметно. — Первые два раза тоже хочется помочь. На третий — хочется, но уже сомневаешься. На десятый — просто едешь мимо. Так устроен человек. Привыкает. Это просто способ выжить, когда вокруг слишком много смерти.

— А на каком вы сейчас? — спросил Арден.

Она не ответила. Тронула поводья, и кобыла двинулась дальше. Арден щёлкнул вожжами, и Грош потянул телегу следом. Дымы на востоке ещё некоторое время маячили в сумерках, а потом исчезли за холмами.

Некоторое время ехали молча. Воздух становился всё холоднее, из лощин потянуло туманом — сначала робкими прядями, а потом сплошной белой пеленой, залившей низины. Дорога впереди тонула в этой белизне.

— К ночи будем у границы, — сказала Вельда. — Там заночуем. А утром — внутрь.

— Как вы определяете? — удивился Арден. — Без карты, без указателей...

— По запаху. Чаща пахнет иначе. И ещё — она молчит. Подъезжая к ней, всегда замечаешь, как стихают птицы. Сначала замолкают дрозды, потом кукушки, потом даже вороны. Чем ближе, тем тише. А у самой кромки — тишина, как в склепе.

Арден прислушался. Птицы действительно молчали. Он не заметил, когда именно это произошло — наверное, за последний час. Ещё в полдень над холмами кружили вороны, а теперь — ничего. Только ветер свистел в верхушках сосен да телега поскрипывала на ухабах.

И в этой тишине он вдруг отчётливо понял, что с каждым оборотом колеса приближается не просто к новому этапу пути, а к границе — невидимой, но абсолютно реальной. За ней кончался мир, который он знал. Мир, где были лавки и рынки, завтраки и ужины, безопасные мечты о магии и пыльные свитки на полках. Там, впереди, начинался другой мир — мир, где деревни горят просто так, где птицы не поют, а деревья пахнут кислой землёй и старой кровью. Мир, где эльфы ждут в тенях.

— Вельда, — позвал он.

— М?

— А вы... вы боитесь? Леса?

Она обернулась, и на мгновение в её серых глазах промелькнуло что-то почти человеческое — не страх, а тень памяти, отблеск давнего, пережитого ужаса, который уже переплавился во что-то другое.

— Все боятся, Рив, — сказала она. — Вопрос в том, что ты делаешь, когда боишься. Я — иду вперёд. Это единственное, чему меня научила жизнь.

Она отвернулась и пустила кобылу быстрее, обгоняя телегу, чтобы проверить дорогу впереди. Арден смотрел ей вслед — прямую спину, собранные в узел волосы, лук в чехле за плечом — и вдруг с поразительной ясностью понял, что эта женщина, какой бы холодной она ни казалась, на самом деле просто делает то же, что и он: идёт вперёд, потому что назад нельзя.

Он тронул вожжи, и Грош потянул телегу дальше, в сгущающийся туман. Впереди уже угадывался тёмный, неровный силуэт — не холм, не скала, а что-то живое и бесконечно огромное. Лес ждал. И в его молчании не было ничего хорошего.

Они вышли к Чаще на закате четвёртого дня. Солнце уже наполовину утонуло за горизонтом, и его последние лучи подсвечивали небо тревожной багровой полосой, на фоне которой лес выглядел абсолютно чёрным — словно кто-то прочертил границу между миром живых и миром теней.

Арден остановил телегу в сотне шагов от опушки и долго смотрел, чувствуя, как внутри разрастается холодный ком. Деревья здесь были не просто высокими — они были неправильными. Стволы, толщиной в три-четыре обхвата, уходили вверх не прямо, а слегка изгибаясь, как струи застывшего дыма. Кора на них была не коричневой и не серой, а почти чёрной, и в сумерках она слабо поблёскивала, словно чешуя. Ветви начинались не на середине высоты, а у самого неба, и там они переплетались в такой плотный полог, что сквозь него не проглядывало ни единого просвета.

Но хуже всего было другое. Ветра не было — ни малейшего дуновения, — и всё же кроны двигались. Медленно, плавно, словно водоросли в толще воды. Ветви покачивались, листва колыхалась, и от этого движения по спине бежал холодок, потому что оно нарушало какое-то базовое правило, усвоенное с детства: деревья не двигаются, когда нет ветра. А здесь — двигались.

— Живой лес, — пробормотал он.

— Что? — переспросила Вельда, осаживая кобылу.

— Вы чувствуете это? Воздух...

Она кивнула. Воздух и впрямь стал другим. За несколько миль до Чащи он был обычным — холодным, осенним. Теперь же он сгустился, потяжелел, стал почти осязаемым, как перед грозой. Каждый вдох отдавался внутри неприятным покалыванием, словно в воздухе была растворена мельчайшая пыль. И запах — кислый, как старая болотная земля, смешанный с чем-то металлическим. Словно где-то глубоко в лесу ржавело железо. Или кровь.

— Вот она, — сказала Вельда негромко. — Теперь ты видишь, почему её так называют.

— Я думал, «сумеречная» — это из-за света.

— И поэтому тоже. Солнце сюда почти не достаёт. Но главное не свет. Сумерки — это граница. Между днём и ночью, между миром и не-миром. Лес стоит ровно на такой границе. Здесь всё другое. Ты это чувствуешь?

Он чувствовал. Покалывание в пальцах. Лёгкое давление в висках. И главное — ощущение, что за ним наблюдают. Не за ним конкретно, а вообще — за любым, кто приближается к лесу. Из-за чёрных стволов, из-под колышущихся ветвей.

— Там внутри живут эльфы, — сказал он. — Они вот так и ходят — среди этих деревьев? Это же жутко.

— Жутко, — согласилась Вельда. — Но для них это дом. Ты бы тоже привык, если бы не видел ничего другого.

Он взглянул на неё. Она говорила об эльфах почти как о старых знакомых. Или — и это пришло ему в голову впервые — как о тех, к кому она испытывает что-то помимо страха. Не симпатию, нет. Но понимание.

— Вы их видели? Раньше? Вблизи?

— Да.

— И?

Она помолчала.

— И они такие же, как мы. Две руки, две ноги. Глаза только другие — чёрные, без белков. И кожа — серая, как пепел. Я видела их всего ничего, прежде чем начался бой. Они быстрые, очень быстрые. И не прощают ошибок.

— Но вы выжили.

— Выжила, — она пожала плечами. — Повезло. Или они не хотели убивать именно меня. Иногда мне кажется, что они могли догнать, но не стали. Может, я была им зачем-то нужна. Не знаю.

Арден снова перевёл взгляд на лес. В почти полной темноте Чаща казалась ещё огромнее. Её силуэт нависал над равниной, как спина спящего чудовища, и тишина вокруг стояла такая глубокая, что звон собственной крови в ушах казался громким, как барабан.

— Знаете, — сказал он медленно, — я читал, что корни деревьев в Чаще переплетены под землёй в одну живую сеть, и эльфы чувствуют шаги чужака за несколько миль.

— Это правда, — кивнула Вельда. — Они чувствуют вибрацию. Если мы завтра въедем туда с телегой, они будут знать о нас в тот же момент.

— И что нам делать?

— Завтра, — она тронула поводья, разворачивая кобылу к месту ночлега, — будем думать. А сейчас — спать. Лучше не входить в лес на ночь глядя. Даже эльфы ночью не охотятся. Что-то там есть, в глубине, что даже они предпочитают не будить.

— Что?

— Если бы я знала, я бы, наверное, молилась ему, а не опасалась. Но никто не знает. Те, кто уходил в Чащу в темноте, не возвращались даже в виде трупов.

Она развернулась и двинулась обратно по дороге, к лощине, где они присмотрели место для ночлега. Арден, прежде чем последовать за ней, ещё раз посмотрел на стену чёрных стволов, на колышущиеся без ветра кроны, на тёмный провал между деревьями, который, казалось, втягивал в себя даже остатки вечернего света. И в этот миг — на кратчайший, почти неуловимый миг — ему почудилось, что из леса кто-то смотрит. Не злобно. Не угрожающе. Просто смотрит. Так, как смотрят на приближающуюся мышь, ещё не решив, стоит ли на неё охотиться.

Он вздрогнул, отдёрнул взгляд и, щёлкнув вожжами, поспешил за Вельдой. За спиной, в тишине, Чаща продолжала молчать — но теперь в её молчании было нечто новое. Ожидание. Словно лес знал, что гости прибудут утром, и терпеливо готовился к встрече. И от этого знания веяло таким холодом, какого не могла бы прогнать и дюжина самых жарких костров.

— Завтра, — прошептал Арден себе под нос, сжимая вожжи. — Завтра.

И слово это звучало как приговор.

Часть II. Глава 16. Тени и корни

Они вступили под полог Чащи на рассвете — вернее, в тот час, который снаружи, в обычном мире, был рассветом. Здесь, внутри, никакого рассвета не случилось. Один шаг — и дневной свет, серый и неяркий, но всё же настоящий, сменился густым зеленовато-бурым полумраком, какой бывает на дне очень глубокого колодца. Солнце, только-только показавшееся над горизонтом, исчезло, будто его задули, как свечу. Вместо него сверху, сквозь бесконечно высокий полог крон, сочилось рассеянное, болезненное свечение — не золотое, не тёплое, а какое-то блёкло-серое, с лёгким оттенком плесени. Словно светило не солнце, а старый, умирающий гриб.

Арден замер на месте, едва переступив невидимую границу леса. Телега с ящиком осталась снаружи, укрытая в овраге под грудой валежника и привязанная к старому пню — Вельда настояла, что в Чащу на колёсах не въезжают. Теперь ящик висел у него за спиной, упакованный в заплечный короб, и от него, казалось, исходило слабое тепло — или это просто разыгралось воображение, подстёгнутое страхом.

Он сделал ещё шаг, и звук его шага — мягкий хруст мха под подошвой — прозвучал до странности глухо, словно лес заворачивал каждый шорох в плотную вату. Ни эха, ни отзвука. Тишина здесь была не просто отсутствием звуков — она была присутствием. Она давила на уши, забиралась под кожу, заставляла сердце колотиться громче, чем ему полагалось.

— Не останавливайся, — голос Вельды, произнесённый едва громче шёпота, прозвучал резко, словно окрик. — Если стоишь на месте — ты цель.

— Просто — Арден обвёл рукой окружающее пространство. — Здесь совсем нет света. И тихо. Как в могиле.

— Это только начало, — отозвалась она, не оборачиваясь. — Чем дальше, тем тише будет. И темнее. А теперь — шагай. И точно в мои следы. Куда я ногу — туда и ты. Понял?

Он кивнул и поспешил за ней.

Тропа — если это можно было назвать тропой — петляла между исполинскими стволами, огибая замшелые валуны и провалы, заросшие бурым папоротником. Земля под ногами пружинила, как старая перина. Мох здесь был повсюду: он покрывал камни, свисал с нижних ветвей, укутывал корни и стволы на высоту человеческого роста, и цвет у него был неестественный — не зелёный, а какой-то серебристо-серый, с редкими пятнами тёмно-фиолетового, как кровоподтёки. Когда Арден наступал на него, из-под подошвы выходил не хруст, а едва слышный вздох, словно серый покров был живым и каждое прикосновение причиняло ему боль.

— Этот мох — прошептал он, — он что, дышит?

— Да. Он питается тем, что падает сверху. Листьями, ветками, птичьим помётом. Иногда — птицами, если те засыпают на ветках и падают. А ещё, — добавила она, помедлив, — он питается магией. Ты слышал когда-нибудь о «глухих зонах»?

— Нет.

— Это места, где магия не работает. Не вся, но большая часть. Лес — одна огромная глухая зона. Мох поглощает магические потоки, как губка. Поэтому эльфы здесь почти не колдуют — только то, что на крови и на жизни. Их собственная, родная магия. А всё остальное — слабеет, глохнет, исчезает. Если твой маг Даргот рассчитывал, что его артефакт будет здесь работать, как снаружи, — он глупец.

Арден покосился на короб за спиной. Ящик молчал. Никакого пульсирования, никакого тепла. Только тяжесть. Может, мох уже начал глушить его магию? Или она ещё спала?

Вельда тем временем двигалась впереди легко и бесшумно. Её сапоги ступали точно в промежутки между жгутами корней, тело обтекало кусты, плечи не задевали свисающие лианы. Она шла, как ходит рысь — каждый шаг рассчитан, каждый мускул наготове. Арден старался подражать ей, но получалось плохо: он то задевал плечом мокрую кору, то наступал на сухую ветку, которая предательски хрустела, разрывая тишину на долгие, мучительные секунды. Каждый такой хруст заставлял его вздрагивать и оглядываться, а Вельда лишь едва заметно качала головой, не комментируя.

— Как вы это делаете? — не выдержал он после очередного особенно громкого хруста. — Идёте так, что даже не слышно.

— Практика. Девять лет, Рив. Шаг — выдох. Шаг — выдох. Вес всегда на задней ноге, пока передняя не нашла опору. И никогда не смотри под ноги — смотри вперёд, на землю за три шага. Тело само запомнит, где корни, если дать ему время.

— А если не дать?

— Тогда однажды ночью ты споткнёшься в темноте, и до рассвета тебя найдут только по запаху. В этих краях лучше учиться быстро.

Они продолжали углубляться в лес. Деревья становились всё толще, всё причудливей. На некоторых стволах Арден замечал странные наросты — не сучки, не грибы, а что-то вроде застывших наплывов смолы, только чёрной, как обсидиан, и гладкой, как стекло. Внутри этих наплывов, если присмотреться, угадывались какие-то смутные силуэты — то ли застывшие насекомые, то ли что-то покрупнее. Он не стал приглядываться. В этом месте, решил он, есть вещи, которые лучше не разглядывать.

Через час после входа в лес Вельда остановилась и подняла руку. Арден замер на месте, стараясь даже дышать через раз. Она стояла неподвижно, чуть наклонив голову набок, прислушиваясь. Прошло несколько долгих, как вечность, секунд. Потом она опустила руку и повернулась к нему.

— Пока чисто. Но они знают, что мы здесь. Я чувствую.

— Как? — выдохнул он. — Я ничего не слышу.

— И не услышишь. Они не производят шума, когда не хотят. Но лес изменился. Корни перестали двигаться. Видишь?

Она указала на землю. Арден присмотрелся и с упавшим сердцем понял, что она права. Всё то время, что они шли, он боковым зрением отмечал какое-то движение внизу — медленное, почти неуловимое, как шевеление червей в земле после дождя. Корни деревьев слегка извивались, пульсировали, словно по ним текла не вода, а какая-то густая, неторопливая кровь. Теперь они замерли. Все разом. От края до края видимости — полная, абсолютная неподвижность.

— Это значит, что кто-то на них смотрит, — сказала Вельда. — Корни чувствуют взгляд хозяев. Когда стражи рядом, они притворяются мёртвыми. Чтобы не выдать.

— Притворяются мёртвыми, — повторил Арден, не веря своим ушам. — Деревья притворяются мёртвыми?

— Это не совсем деревья. Я же говорила. Здесь всё живое — и всё умеет прятаться. Давай дальше. И тише, чем раньше. Раз они знают, что мы здесь, — значит, скоро появятся. Надо уйти как можно глубже, пока они не перекрыли тропу.