Хроники Расколотого Трона

Она двинулась дальше, уже не по земле, а по выступающим корням, перешагивая с одного на другой, как по мосткам. Арден, стараясь не думать о том, что сейчас будет, последовал за ней. Ящик за спиной становился тяжелее с каждым шагом, и теперь он мог бы поклясться, что слышит доносящийся изнутри низкий, ритмичный гул — не сердцебиение, нет, а что-то более медленное и грозное, как дыхание спящего зверя. Лес смыкался за их спинами, заметая следы, стирая звуки, поглощая свет. И где-то там, среди чёрных стволов и серебристого мха, пробуждались те, кто называл это место домом. Те, кто не прощал ошибок. Те, кто уже знал о гостях. И ждал.

Они шли уже несколько часов, и с каждым часом лес становился всё непрогляднее, всё глуше, всё более чужим. Вельда вела его не прямо — она петляла, меняла направление, иногда возвращалась на несколько десятков шагов назад и сворачивала в сторону, туда, где, казалось, вообще не было никакого прохода. Арден давно потерял всякое представление о том, где север, где юг и сколько миль они покрыли с момента входа. Солнца не было видно — только всё то же серо-зелёное мерцание наверху, которое, кажется, и не думало меняться. Времени он тоже не чувствовал. Может, полдень. Может, вечер. Здесь это, похоже, не имело значения.

— Звериные тропы, — сказала Вельда, когда он в очередной раз споткнулся о пучок жёстких, как проволока, корней и едва не выронил короб. — Смотри под ноги, здесь их много.

— Кого — «их»? — выдохнул он, поправляя лямку, врезавшуюся в плечо.

— Троп. Здесь ходят звери. Вернее, то, что стало зверями, когда Чаща их изменила. Олени, лисы, кабаны — всё ещё живы, но другие. Тихее. Быстрее. И глаза у них — она запнулась и мотнула головой. — Неважно. Главное — они знают, где можно пройти, не потревожив корни. Я иду по их следам. Если мы будем идти, как звери, нас будет труднее засечь.

— А эльфы? Они что, не следят за звериными тропами?

— Следят. Но зверей здесь много, а эльфов — мало. У них нет времени проверять каждую тропу. Они реагируют на то, что отличается. На громкие звуки. На запах человека. На магию. Поэтому мы идём тихо, след в след, и магией не пользуемся. Тогда, может быть, проскочим.

— «Может быть», — пробормотал Арден.

— «Может быть» — это всё, на что мы можем рассчитывать. Прими это и шагай.

Он примирился и зашагал. Ноги уже гудели от напряжения, спина ныла от тяжести ящика, а в горле стоял тот самый кислый, металлический запах, который теперь казался не внешним, а внутренним — словно сам лес забирался в лёгкие и оседал там тонкой плёнкой.

Прошло ещё около часа — или, может, меньше, он не был уверен, — когда Вельда остановилась так резко, что он едва не врезался ей в спину. Она подняла руку в том самом жесте, который он уже начинал бояться, и медленно, очень медленно сняла лук с плеча.

— Что? — прошептал он, чувствуя, как внутри всё обрывается.

— Молчи.

Она стояла не двигаясь, чуть наклонив голову набок, и его вдруг поразило, насколько быстро она изменилась. Только что это была просто женщина, идущая по лесу — усталая, настороженная, но всё же живая, — а теперь перед ним стоял охотник. Хищник. Каждый мускул её тела напрягся, но не судорожно, а плавно, как натягивается тетива лука. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. Даже дыхание, кажется, исчезло — она просто перестала дышать на эти несколько секунд.

Потом она медленно опустила руку.

— Впереди, за тем бугром, — сказала она едва слышно, — прогалина. Шагов сорок в поперечнике. Старая, мхом заросшая. Эльфы такие места не любят — слишком открыто. Но обойти её быстро не получится: справа болотина, слева — заросли шиповника с колючками в палец длиной. Я пойду первой, проверю. А ты, — она повернулась и посмотрела ему прямо в глаза, — если услышишь что-то подозрительное — не геройствуй. Падай в мох и не шевелись. Понял?

— Понял.

— Повтори.

— Падаю в мох и не шевелюсь.

— Хорошо. Жди здесь.

Она скользнула вперёд — даже не пошла, а именно скользнула, словно её ноги не касались земли, — и исчезла за толстым, в три обхвата, стволом. Арден остался один. Тишина сомкнулась вокруг него, как вода. Он стоял, прижимая к себе лямки короба, и слушал эту тишину так напряжённо, что у него заболели челюсти. Лес молчал. Корни под ногами застыли. Мох не дышал. Даже тот далёкий гул, который он привык ощущать от ящика, исчез — то ли артефакт действительно затих, то ли слух, перегруженный тишиной, уже отказывался воспринимать оттенки.

Прошло несколько минут. Может, пять. Может, десять. Арден считал удары сердца, но быстро сбился. Он всматривался в полумрак за стволом, пытаясь угадать хоть какое-то движение, но видел только чёрные стволы, серый покров и смутные, колышущиеся тени вверху. И в какой-то момент одна из теней отделилась от ствола и стала приближаться. Он вздрогнул и уже открыл рот, чтобы позвать Вельду, когда узнал её походку — быструю, бесшумную, текучую. Спустя миг она уже стояла рядом, поправляя лук за спиной.

— Чисто, — сказала она. — Но кое-что есть. Идём, покажу.

Он последовал за ней на прогалину — и замер на краю, не в силах отвести взгляд. Прогалина действительно была старой, заросшей бурым мхом, но дело было не в ней. Посередине стояло дерево — вернее, то, что когда-то было деревом, а теперь превратилось в нечто иное. Огромный дуб, раза в два толще всех, что они видели до сих пор, был мёртв. Его кора осыпалась, ветви обломились, и только голый, изъеденный временем ствол тянулся вверх, словно окаменевшая рука. Но на высоте человеческого роста в стволе зияло дупло — широкое, чёрное, обведённое по краям какими-то знаками, вырезанными прямо в древесине. Знаки были старыми, заплывшими смолой, но всё ещё различимыми: спирали, круги, пересекающиеся линии. Они не походили ни на одну письменность, которую Арден когда-либо видел.

— Что это? — выдохнул он.

— Древнее святилище, — Вельда говорила тихо, почти шёпотом. — Такие штуки ставят в местах силы. Эльфы используют их для ритуалов. Этот давно заброшен — видишь, мох уже внутрь залез. Но знаки ещё работают.

— Работают? Как?

— Я не маг. Но чувствую — здесь что-то есть. Какая-то старая магия, совсем слабая. Спит. Если мы не будем её тревожить, она нас не тронет. Но пройти мимо и не заметить я не могла. Смотри сюда.

Она указала на землю у подножия мёртвого дуба. Там, среди мха, валялось несколько мелких предметов, полузасыпанных прелью: птичьи черепа, бусины из тёмного стекла, обрывок кожаного шнурка, а рядом — стрела. Длинная, чёрная, с оперением из вороньих перьев. Древко было целым, наконечник — стальным, трёхгранным, и на нём ещё виднелись бурые следы, которые Арден безошибочно опознал как засохшую кровь.

— Их стрела, — сказала Вельда, не прикасаясь к ней. — Кто-то здесь был. Недавно. Может, неделю назад, может, вчера. Следов вокруг нет — мох всё скрадывает. Но стрела свежая. И это значит, — она выпрямилась и оглядела прогалину с тем спокойствием, за которым явно скрывалась напряжённая работа мысли, — что мы на верном пути. Там, где есть старые святилища, всегда есть тропы. А где тропы — там посты.

— Посты? — повторил Арден, чувствуя, как внутри холодеет. — То есть они здесь рядом?

— Может, рядом. Может, нет. Но мы теперь знаем, что эта часть леса не пустая. Значит, надо идти ещё тише. И обходными путями.

Она развернулась и двинулась обратно к тропе, обходя прогалину по краю. Арден поспешил за ней, стараясь не наступать на жгуты корней, которые здесь, вокруг святилища, почему-то лежали особенно густо, как змеи, свившиеся в клубок.

— А если они нас найдут? — спросил он, догоняя её.

— Тогда, — она бросила через плечо короткий взгляд, и в нём не было ни страха, ни бравады, только усталая готовность ко всему, — я сделаю всё, что смогу, чтобы ты успел унести ящик. Большего я не обещаю. Договорились?

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Впереди снова смыкались деревья, и тени под ними казались ещё чернее, чем раньше. Прогалина осталась за спиной — древнее святилище, мёртвый дуб, стрела в бурой крови, — и Арден вдруг подумал, что эти знаки на коре, эти спирали и круги, которые он видел всего минуту назад, теперь почему-то стоят у него перед глазами и медленно пульсируют в такт его сердцу. Или это не его сердце. Или это не пульсация. Или лес уже начал с ним что-то делать.

— Не отставай, — раздался впереди голос Вельды.

И он пошёл дальше, потому что другого выбора не было. Идти вперёд — единственное, чему её научила жизнь. И теперь, кажется, это становилось единственным, чему лес учил и его.

Они прошли ещё, быть может, полмили, когда лес вокруг начал меняться — и не к лучшему. Сначала Арден заметил это краем глаза: корни, те самые толстые, узловатые корни, что до сих пор лежали неподвижно, притворяясь мёртвыми, вдруг шевельнулись. Не все сразу — один, другой, третий. Едва заметно. Как пальцы, разминающиеся после долгого сна. Он замер, открыл рот, чтобы окликнуть Вельду, но она уже и сама остановилась, вскинув голову. Её ладонь легла на рукоять ножа.

— Заметил? — спросила она тихо.

— Да. Они движутся.

— Знаю.

Она медленно, очень медленно потянула лук из чехла. Арден смотрел, как её пальцы обхватывают тисовое древко, как вторая рука тянется к колчану — и замирает, не коснувшись стрелы. Она стояла, вслушиваясь во что-то, чего он не мог услышать, и её лицо стало таким, каким он его ещё не видел: не холодным, не настороженным, а по-настоящему сосредоточенным, как у человека, который только что понял, что игра окончена и сейчас начнётся настоящий бой.

— Что там? — прошептал он.

— Засада, — ответила она одними губами. — Впереди и справа. Я слышу, как они дышат.

— Кто — они?

— Эльфы. Трое. Может, четверо. Стоят за теми стволами, у оврага. Ждут, пока мы подойдём ближе. Хорошая позиция — мы на открытом, они в тени. Если бы мы сделали ещё двадцать шагов

Она не договорила. Вместо этого одним плавным, текучим движением наложила стрелу на тетиву и подняла лук. Не натянула — просто подняла, держа наготове.

— Рив, слушай внимательно. Сейчас я выстрелю. Не в них — вон в тот ствол, видишь, где мох расходится трещиной? Там гнездо корневых гадюк. Если их разбудить, они полезут во все стороны и собьют эльфов с толку. У нас будет минута, может, меньше. В эту минуту мы бежим. Не назад — назад нельзя, они перекрыли тропу. Влево. Там ложбина и река. Река — наш шанс. Вода скрадывает следы. Понял?

— Понял. Влево. К реке.

— Молодец. И запомни: что бы ни случилось, ящик не бросай. Если потеряешь ящик — всё было зря. И я, и ты, и всё.

Она развернулась к стволу с трещиной, натянула тетиву, и Арден увидел, как пальцы лучницы, сжимающие оперение, чуть подрагивают — не от страха, нет, а от того особого напряжения, какое бывает у мастеров перед самым ответственным выстрелом. Она отпустила тетиву.

Стрела сорвалась с лука почти беззвучно — лишь лёгкий шелест, как ветер в палой листве, — и вонзилась точно в трещину на стволе, уйдя в неё по самое оперение. На мгновение ничего не произошло. Затем из трещины донёсся низкий, вибрирующий гул, и ствол словно взорвался: из него во все стороны брызнули чёрные, извивающиеся тела — десятки, сотни мелких змей, каждая в локоть длиной, с тускло-блестящей чешуёй и багровыми глазками. Они посыпались на землю, на мох, на корни и стремительно расползлись, заполняя прогалину шорохом чешуи.

И тогда эльфы вышли из теней. Их было четверо — высокие, выше любого человека, с тонкими, неестественно гибкими телами, облачёнными в лёгкие доспехи из тёмной кожи, которые, казалось, впитывали свет. Их пепельно-серая кожа в полумраке выглядела почти белой, как у покойников, а волосы — длинные, прямые, чёрные — струились за плечами, словно жидкий мрак. Но хуже всего были глаза — сплошь чёрные, без зрачков и без белков, как два провала в Бездну, и в этих глазах не читалось ни гнева, ни угрозы, ни даже интереса. Только холод. Абсолютный, равнодушный холод существа, которое знает, что ты умрёшь, и не испытывает по этому поводу никаких эмоций.

— Беги! — крикнула Вельда, и её голос разорвал тишину, как удар хлыста.

Она выстрелила ещё раз — не в эльфов, а в корни под их ногами, и стрела, снабжённая каким-то зазубренным наконечником, разорвала мох, обнажив чёрную, пульсирующую плоть земли. Корни вздыбились, переплелись, и двое эльфов запнулись, потеряли равновесие. Но двое других уже скользили вперёд — не бежали, а именно скользили, словно их ноги не касались земли, словно сам лес нёс их на себе.

Арден бросился влево, ломился через кусты, не чувствуя ни веток, хлеставших его по лицу, ни тяжести ящика, ни собственных ног. Сзади раздался звон — это Вельда, выхватив меч, скрестила его с клинком одного из эльфов. Лязг металла, свист стрелы, глухой удар — он не оборачивался, он бежал, как она велела, бежал, задыхаясь, падая и поднимаясь, и только одна мысль билась в голове: «Ящик, ящик, не потерять ящик».

Ложбина открылась внезапно — земля ушла из-под ног, и он покатился вниз по склону, поросшему скользким мхом, пока не рухнул в воду. Река — узкая, шагов десять в ширину, но быстрая и чёрная, как чернила, — подхватила его и понесла, и он вцепился в лямки короба, чувствуя, как ящик внутри пульсирует — теперь уже совершенно явно, громко, как второе сердце. И сквозь шум воды, сквозь стук собственной крови он услышал последнее, что донеслось до него из леса: резкий, короткий крик Вельды. Не крик боли. Хуже. Крик, который бросают в лицо врагу, когда уже нечего терять.

И потом — тишина. Только вода несла его, крутила, била о камни, и он не знал, жив ли ещё, и где лук, и где Серебряная Стрела, и что стало с теми, кто остался там, наверху, среди шевелящихся корней и равнодушных чёрных глаз.

Река выплюнула его через четверть мили — на отмель, заваленную склизкими камнями и обломками каких-то веток, пахнущих гнилью. Арден выполз на берег на четвереньках, кашляя и отплёвываясь, стащил с плеч намокший короб и рухнул лицом в мох. Лёгкие горели, ноги дрожали, в ушах до сих пор стоял тот самый крик — резкий, яростный, оборвавшийся на полузвуке. Он лежал долго, может, минуту, может, пять, пытаясь восстановить дыхание, а перед глазами плыли чёрные круги.

Потом он заставил себя сесть. Вода стекала с волос, с одежды, хлюпала в сапогах. Короб с ящиком был цел — ремень лопнул в одном месте, но сам ящик, когда Арден судорожно проверил печати, остался невредим. Сургуч держал, змея, кусающая хвост, смотрела на него с прежней холодной усмешкой. Он машинально погладил крышку, словно успокаивая живое существо, и тут же одёрнул себя: ящик не живой. Ящик — просто вещь. Просто груз.

Он поднялся на ноги. Лес вокруг молчал — так же глухо и безучастно, как прежде. Корни не двигались. Мох не дышал. Река, смывшая его следы, тихо журчала за спиной, унося чёрную воду куда-то в глубь леса. И где-то там, наверху, за ложбиной и оврагом, осталась она. Одна. Против четверых.

Он постоял, держась за мокрый ствол какого-то карликового деревца, и попытался думать. Что она велела? «Беги». Он побежал. «Ящик не бросай». Он не бросил. «Вода скрадывает следы». Да, вода скрала. Но теперь он был один, без проводника, без карты, без малейшего представления о том, где находится и куда идти. Впереди — лес. Позади — лес. И Вельды больше нет. Или есть?

Он оттолкнулся от ствола и сделал шаг обратно к воде, всматриваясь в ту сторону, откуда его принесло. Река здесь делала излучину, зажатую между двумя скалистыми берегами, поросшими мхом и мелкими, похожими на папоротник растениями. Вверх по склону, если присмотреться, виднелась полоса примятого мха — след его падения. А дальше — темнота. Лес. И тишина, в которой не было ни звука боя.

«Если услышишь что-то подозрительное — падай в мох и не шевелись». Он не услышал ничего. И теперь это молчание казалось ему хуже любого крика. Если бы она была жива, разве не дала бы о себе знать? Хотя бы свистом, хотя бы условным знаком, о котором они не договаривались, но который любой выживший в такой ситуации попытался бы подать? Или нет. Или она лежит там, наверху, истекая кровью и не в силах позвать. Или её уже тащат в темноту, в глубь леса, туда, где из стволов выступают чёрные наплывы смолы с силуэтами внутри.

Он сжал кулаки. Вспомнил её слова в таверне: «Ты бросаешь меня и уходишь. Понял?» Он тогда ответил: «Я не брошу». Она усмехнулась и сказала: «Все так говорят». И вот теперь он стоял у реки, один, с мокрыми ногами и чужим ящиком за спиной, и понимал, что она была права насчёт него. Насчёт всех. Он бросил. Потому что она велела. Потому что ящик важнее. Но от этого понимания легче не становилось.

— Нет, — сказал он вслух, и голос прозвучал сипло, но твёрдо. — Нет. Я не уйду.

Он не знал, кому это говорит. Лесу. Себе. Ей. Но слова уже были сказаны, и от них стало чуть спокойнее. Он подтянул лямки короба, затянул их потуже и начал карабкаться вверх по склону — медленно, осторожно, стараясь производить как можно меньше шума. Мох пружинил под сапогами, камни выскальзывали из-под рук, но он лез, цепляясь за корни и кусты, пока не выбрался наверх, на ту самую прогалину, где всё случилось.

Здесь царил хаос. Мох был выдран клочьями, на земле виднелись глубокие борозды — следы клинков, подошв и когтей. Ветка ближайшего дерева была обломана и свисала, истекая густым, медленным соком. Повсюду валялись дохлые корневые гадюки — скрюченные, перерубленные пополам или просто раздавленные. И посреди всего этого — стрела. Её стрела. Та самая, с оперением из тёмных перьев, которую он видел в колчане. Она вонзилась в ствол дерева на высоте человеческого роста, глубоко, по самое оперение. На наконечнике — кровь. Не человека. Эльфийская: она была почти чёрной, с зеленоватым отливом.

Арден шагнул ближе, оглядываясь. Следы боя уходили вправо, за густую заросль шиповника. Он двинулся по ним, стараясь не наступать на гадюк. Здесь Вельда стояла, отбиваясь мечом — вон, даже зарубка на камне. Здесь она отступила на два шага. Здесь упал один из эльфов — на мху осталось тёмное пятно. А здесь Он замер. На земле, вмявшись в мох, лежал её лук. Тисовое древко было сломано пополам. Тетива обвисла мёртвой змеёй. А рядом с ним отпечатался след — длинный, глубокий, словно кого-то волокли, упирающегося, но уже не способного сопротивляться.

Арден опустился на колени и сжал обломок лука в руке — того самого лука, который она так аккуратно убирала в чехол. Вспомнил, как она учила его ставить ногу, как дышать в такт шагу. Лук был тёплым. Или ему казалось. Или это его собственное тело, всё ещё разгорячённое бегом по реке, не давало остыть ощущениям. Она жива. Они взяли её живой. Зачем? Зачем эльфам пленница? Ответ пришёл сам, холодный и очевидный: за тем же, за чем они охотятся на всех, кто входит в лес. Информация. Они хотят знать, кто они такие, откуда, зачем и — главное — что в ящике. И они будут её пытать.

Внутри у него что-то оборвалось и снова срослось, но уже по-другому — неправильно, криво, как срастаются кости после плохо наложенной шины. Он смотрел на сломанный лук и думал о том, что эта женщина, которую он знает всего несколько дней, которая обещала убить его, если он солжёт, и которая только что прикрыла его спину ценой собственной свободы, сейчас находится где-то там, в темноте, в руках существ с чёрными глазами без зрачков. И он — он, который ничего не умеет, у которого нет ни магии, ни меча, ни храбрости, — единственный, кто может её спасти. Или хотя бы попытаться.

Он поднял с земли обломок стрелы, сунул за пояс, на всякий случай, и двинулся по следам волочения в глубь леса. Лес смыкался за ним — медленно, вкрадчиво, словно зверь, решивший посмотреть, как далеко зайдёт эта странная, глупая добыча.

Он шёл по следу, пока хватало света. Света, впрочем, хватило ненадолго. В Чаще, где день и без того был сумерками, вечер наступал стремительно — не плавно, как снаружи, а резко, словно кто-то задувал невидимые свечи одну за другой. Сначала мерцание крон наверху потускнело до едва различимого тления, потом и вовсе исчезло, оставив мир в такой кромешной тьме, какой Арден не видел никогда в жизни. Он остановился, тяжело дыша, и выставил перед собой руки. Пальцы исчезли. Он не видел их. Он не видел вообще ничего.

Страх накатил волной — не тот, что заставляет бежать, а тот, липкий и парализующий, что забирается в грудь и сидит там, мешая дышать. Он stood в абсолютной темноте, посреди леса, где каждое дерево могло оказаться врагом, и не имел ни малейшего представления, куда идти дальше. Следы волочения давно потерялись. Звуков не было. Даже река позади умолкла, поглощённая расстоянием и мхом. Только собственное дыхание — громкое, хриплое, жалкое — и пульс в висках.

— Вельда, — прошептал он, просто чтобы услышать хоть какой-то звук. Имя упало в тишину и исчезло без следа.

В этот миг ящик за его спиной шевельнулся. Не физически — он по-прежнему лежал в коробе, тяжёлый и неподвижный, — но внутри. Там, под слоями упаковки, под сургучом и печатями, что-то проснулось. Арден почувствовал это кожей — слабое, едва уловимое тепло, идущее от ящика, и с ним — низкий, почти неслышный гул, похожий на вибрацию далёкого колокола. И странное дело: страх не усилился, а наоборот — чуть отступил, словно артефакт внутри ящика потянулся к его страху и впитал его часть.

— Что ты такое? — пробормотал Арден, хватаясь за лямки короба. Ответа не было, но в голове сама собой возникла мысль — не его, чужая, скользнувшая в сознание, как угорь: «Тьма не враг. Тьма — укрытие». Он потряс головой, отгоняя наваждение. Нет. Это всё нервы. Усталость. Темнота. Не может ящик говорить. Не может артефакт думать. Но тепло за спиной не исчезало, и вместе с ним пришло странное, почти неестественное спокойствие, какого он не испытывал с того самого момента, как Даргот переступил порог его лавки. Он больше не паниковал. Он стоял в темноте, один, в сердце Чащи, и дышал ровно.

И тогда он услышал голоса. Не внутри головы — снаружи. Тихие, гортанные, перетекающие друг в друга, как вода в ручье. Голоса эльфов. Они доносились откуда-то слева, из-за плотной стены кустарника, и с каждым мгновением становились громче. К ним примешивались другие звуки: шорох шагов по мху, лязг металла, приглушённый стон. Человеческий стон.

Вельда.

Арден присел за толстым стволом, вжался в мох и затаил дыхание. Сердце снова заколотилось, но теперь это был не тот парализующий страх, что несколько минут назад, а острый, почти радостный выброс адреналина: она жива. Она здесь. Они пронесли её мимо него, не заметив.

Он осторожно выглянул из-за ствола. Из темноты, прорезая её неярким, колеблющимся светом, выступила процессия. Четверо эльфов — те же, что напали на них у оврага, или другие, он не мог сказать, — шли цепочкой, и в руках у переднего пульсировал бледный голубоватый огонёк, заключённый в прозрачный шар на конце посоха. Свет был слабый, неживой, но достаточный, чтобы разогнать тьму на несколько шагов вокруг. В его мерцании лица эльфов казались ещё более чуждыми, ещё более далёкими от всего человеческого: резкие скулы, тонкие, почти отсутствующие губы, и чёрные глаза, которые не отражали свет посоха, а поглощали его, как два провала в пустоту.

Посередине процессии, подвешенная за руки к длинному шесту, который несли двое, висела Вельда. Голова её была опущена, пепельные волосы рассыпались, закрывая лицо. Одежда разорвана в нескольких местах, на левом плече — тёмное пятно, расплывающееся по коже. Ноги волочились по мху, оставляя длинный, неровный след. Она не двигалась.

Арден сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри всё кипело, требовало действия — броситься на эльфов, ударить, схватить её и бежать, — но он остался на месте. «Не геройствуй», — звучал в памяти её собственный голос. «Если услышишь что-то подозрительное — падай в мох и не шевелись». Она сама учила его этому. И сейчас, глядя, как её, полуживую, несут сквозь лес, он понимал, что любое геройство здесь закончится смертью — его и, вероятно, её.

Эльфы прошли мимо, не заметив его. Их голоса звучали отрывисто, гортанно, как карканье воронов. Языка он не понимал, но тон был деловой, будничный — словно они не пленницу тащили, а обсуждали какую-то рутину. Последний в цепочке задержался на мгновение, повернул голову, и его чёрные глаза скользнули по стволу, за которым прятался Арден. Торговец замер, перестав дышать. Эльф смотрел — или ему казалось? — секунду, другую, а потом двинулся дальше, догоняя своих. Мох скрадывал шаги. Через минуту процессия скрылась за поворотом тропы, и только слабое голубое мерцание ещё некоторое время маячило между стволами, пока и оно не исчезло.