Осколки Мира Своя Игра

— Я понимаю, — я твёрдо выдавил каждое слово, будто поставив точку. — Но с этим я тоже планирую разобраться. Есть люди, они подскажут, куда лучше давить.

И едва она исчезла за воротами мастерской, мы с Эдиком тоже поднялись.

— Возвращаемся, Эдька, — бросил я брату. — Нужно всё обсудить с ребятами. И готовиться к вечеру.

— Мы знаем, где искать, — ответил я, положив руку на плечо брата. — И знаем, кто нам в этом поможет. Алёна не одна. Эти женщины… они ждали сигнала. Теперь он у них есть.

Эдик кивнул, но в его глазах горел уже не просто холодный расчёт, как тогда, после убийства Санька. Там горел огонь. Живой, тёплый, опасный — огонь человека, которому есть что терять и есть за что бороться.

Мы развернулись и пошли прочь от мастерской, растворяясь в серой пелене дождя. За спиной всё так же мерно стучали швейные машинки — десятки женщин шили одежду для тех, кто украл их детей. И ждали.

На обратном пути Эдик вдруг остановился и произнёс:

Погоди Ромка, вот же уроды эти местные заправилы, даже на детей свои грязные руки пытаются наложить, чёртово гестапо. Я ещё доберусь до них, слышишь? Я вырежу тут всех, если мы ей не поможем.

Я сделал паузу на долгом выдохе, чувствуя, как в голове колотятся схожие мысли. Но через секунду подавил в себе этот пожар и ответил спокойным тоном.

Не кипятись братишка, нам нужна холодная голова. Я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы помочь не только Алёне, но и всем этим людям, теперь это стало личным. Эти уроды, они ещё своё получат, когда народ до них доберётся, им их гестаповские методы ой как дорого отольются.

18:30. Убежище «Волков».

Дождь наконец кончился, оставив после себя мокрый асфальт, тяжёлое небо и липкую влажность, от которой не спасали даже открытые окна. Мы только вернулись на базу и разбирали снаряжение в гараже, когда к дому, кто-то пришёл.

— Рома, — голос Сергея по рации звучал напряжённо, хотя внешне он всегда оставался спокойным. — Тут… гость. Один. Пешком. Без оружия — я проверил лично. Говорит, от «Бати». Приглашение на встречу.

Я переглянулся с Эдиком. Тот молча, даже не глядя на меня, передёрнул затвор автомата, проверил патрон в патроннике и поставил на предохранитель. Жест, не требующий слов.

— Пусть заходит, — сказал я, вешая куртку на гвоздь у входа. — Послушаем. Сергей, будь на связи. Остальным — не расслабляться.

Гость оказался сухощавым мужиком лет сорока, в штатском, с лицом человека, привыкшего выполнять поручения, не задавая лишних вопросов. Такие обычно или в охране, или в курьерской службе при больших людях. Он вошёл в гараж, огляделся цепким взглядом, оценивая обстановку, и, видимо, оставшись доволен увиденным, коротко кивнул.

— Графов Роман? — спросил он без предисловий.

— Я.

— От Виктора Палыча и… других заинтересованных лиц. — Он сделал паузу, давая понять, что «другие» здесь ключевое слово. — Сегодня в 21:00, нейтральная территория. Старый ДК «Заря». Приглашены вы, ваши люди (не больше трёх), Виктор Палыч, представители городских силовых структур и… некоторые члены «Комитета», имеющие отношение к недавнему инциденту.

Я ждал этого. После вчерашнего взрыва «Комитет» не мог не отреагировать. Вопрос был только в том, как именно.

— Кто вас прислал? — спросил я, глядя посыльному в глаза.

Тот выдержал взгляд. Профессионал.

— Господин Гордеев и его… коллеги, — дипломатично ответил он, тщательно подбирая слова. — Присутствие вашей группы и безопасность гарантирует «Батя» лично. Это всё, что мне поручено передать.

Он развернулся и вышел так же тихо, как и появился. Только мокрые следы на бетонном полу напоминали о том, что он вообще был.

— Ловушка? — подал голос Никита, появляясь из-за штабеля ящиков. Он держал автомат наготове, но ствол смотрел в пол — в качестве меры безопасности.

— Вряд ли, — покачал головой Сергей, который уже подтянулся к нам из аппаратной. — Слишком публично. Если они нас там тронут — это война со всеми вытекающими. Открытая, наглая, с кучей свидетелей. А им сейчас война не нужна. Особенно после того, как мы показали, что можем бить.

— Им нужен контроль, — добавил я, обводя взглядом своих. — Они хотят понять, кто мы, чего стоим, на что готовы. И, возможно, договориться. Пока мы не разнесли что-то действительно важное для них. Не личный склад Коткаса, а объект системный.

— И что ты скажешь? — Эдик смотрел на меня в упор. В его глазах всё ещё горел тот огонь, который я видел у мастерской, но сейчас к нему добавился холодный расчёт. Он научился переключаться.

— Я скажу им правду, — ответил я, чувствуя, как внутри поднимается знакомая холодная волна — состояние перед боем, только вместо оружия — слова. — Ту правду, которую они захотят услышать. Что мы — не враги. Что мы — инструмент. Который можно либо использовать, либо попытаться сломать. Но ломать нас дороже, чем договариваться.

— А если не поверят? — спросил Сергей.

Я усмехнулся.

— Поверят. Потому что у нас есть козырь, которого нет у них. Мы ничего не теряем. А они — теряют всё, если решат воевать всерьёз. Город у них за спиной, население, структура. У нас — только мы и наше задание. Кто в этой игре более гибкий?

Сергей кивнул, принимая аргумент.

— Ладно. Тогда готовимся. Я с вами?

— Да. Ты, я и Эдик. Остальные — на подстраховке. Алина с Никитой остаются дома, незачем их подставлять. Передай Лёхе, пусть возглавит группу прикрытия на УАЗе. Их машину поставим неподалёку от места, пусть сидят и ждут сигнала. Группе прикрытия вооружиться Хекклерами, в машине перевозить не запрещается. Нам троим, по два пистолета на пояс, всё длинноствольное также оставляем в машине — жест доброй воли. Но пистолеты и ножи под одеждой у каждого. И слушаем в оба.

— Когда выдвигаемся? — Эдик уже поправлял на себе бронежилет.

— В 20:00. У нас ещё час на подготовку и на то, чтобы перекусить. Алина, — крикнул я в сторону столовой, — там есть что-нибудь горячее?

— Будет, — донёсся её голос. — Идите мойте руки.

Мы разошлись по своим углам — собираться, настраиваться, молчать. Перед такими встречами лишние слова только мешают.

20:45. Подходы к ДК «Заря».

Старый дом культуры встретил нас запахом сырости, древней краски и давно ушедшей жизни. В советские времена здесь, наверное, висели портреты передовиков производства, играли духовые оркестры, крутили кино. Теперь — только тени и ржавый остов надежд.

Мы оставили «УАЗ» с ребятами в двухстах метрах от бывшего дома культуры, на территории хлебопекарни. Михаил и Артём остались в машине — двигатель не глушили, рации включены, в случае чего — сигнал и прикрытие. Лёша и Димка рассредоточились по периметру, заняв позиции, откуда простреливались все подходы к ДК. Саша, с РПК, залёг на крыше соседнего здания — его мы прихватили отдельно, он подошёл позже со стороны пустыря. Страховка была надёжной.

А сами на Патруле подъехали вплотную к зданию и остановились на небольшой парковке вдоль него. В фойе мы вошли втроём: я, Эдик и Сергей. Часы показывали 20:55.

Внутри горели несколько ламп — их расставили на столах так, чтобы создать островки света в кромешной тьме, оставляя большую часть зала в тени. Умно. И красиво, и практично — сидящие за столом видели входящих, а что там в темноте по углам — не разглядеть.

За длинным столом, со столешницей из влагостойкой фанеры, сидели четверо.

Центр, безусловно, принадлежал ему — «Бате». Он сидел в старом продавленном кресле, которое явно притащили сюда специально, чтобы отличаться от остальных. В руках — неизменная сигарета, дым тянется к потолку, теряясь в темноте.

Справа от него — Гордеев. Ледяная маска, безупречная выправка, взгляд, которым можно резать стекло. Он даже в этой разрухе умудрялся выглядеть так, будто только что сошёл с плаца.

Слева — Виктор Палыч. Он нервно крутил в пальцах авторучку — единственный признак волнения, который я успел заметить. В остальном — спокоен, собран, но глаза выдают: он здесь не просто наблюдатель, он игрок. И ставки для него высоки.

И четвёртый — незнакомый мне офицер в форме местного патруля. Сидел на торце стола, положив руки перед собой, как примерный школьник. Силовик. Интересно, чей?

— Присаживайтесь, господа хорошие, — «Батя» указал сигаретой на пустые стулья напротив. — Разговор есть.

Мы сели. Тишина повисла тяжёлая, как намокшая палатка, которую только что скинули с плеч после многокилометрового марш-броска. Слышно было, как потрескивает рассохшаясся краска на полу, под тяжёлыми ножками стола.

— Я слушаю, — сказал я, глядя прямо на «Батю». Никакого подобострастия, никакого вызова — просто констатация: я здесь, я готов, говори.

Он усмехнулся, выпустил дым.

— Слушаешь? А может, расскажешь? — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Например, что случилось сегодня ночью на восточном терминале?

— Пожар, — ровно ответил я. — Взрыв. Местные новости, говорят, несчастный случай. Бедные люди потеряли склад.

— Несчастный случай, — эхом повторил Гордеев, и в его голосе зазвенела сталь. — А то, что на стене этого склада красовалась надпись «GTS. Следующий — ты» — это тоже часть несчастного случая? Может, молния попала, выбив буквы на обгоревшей стене?

Я сделал удивлённое лицо. Получилось, кажется, убедительно.

— Понятия не имею, Лев Аркадьевич. Видимо, у кого-то серьёзные проблемы с конкурентами. Знаете, как бывает: бизнес, дележка сфер влияния… Мы тут вообще-то посторонние. Благотворительностью занимаемся. Фонд открыли, детям помогаем, старикам продукты развозим. Вы, кстати, можете проверить — вся отчётность открыта.

Виктор Палыч кашлянул в кулак, пряча усмешку. Начальник из патруля нахмурился — то ли не понял юмора, то ли, наоборот, понял слишком хорошо.

— Хватит, — «Батя» устало поморщился, затушил окурок и тут же закурил новую сигарету. — Давайте без клоунады. Мы здесь не для того, чтобы выяснять, кто стрелял первым. Мы здесь, чтобы понять: вы — проблема или решение?

Я медленно обвёл взглядом всех присутствующих.

Гордеев — каменная маска, но я заметил, как дёрнулся желвак на его скуле. Злится. Хорошо.

Витя — напряжение пополам с надеждой. Он поставил на нас. Теперь ждёт, сыграет ли ставка.

Военный — настороженность, смешанная с любопытством. Этот будет наблюдать и делать выводы.

«Батя» — усталая власть человека, который видел слишком много, чтобы удивляться, но слишком мало, чтобы перестать бояться за своё кресло.

— Мы — решение, — чётко сказал я, возвращая взгляд к «Бате». — Мы платим взносы. Аккуратно, в срок, как договаривались. Мы открыли фонд, который кормит ваших же бедняков — между прочим, за наш счёт, не требуя от вас ни копейки. Мы не лезем в ваши разборки, не интересуемся внутренними делами, не дружим с вашими врагами.

Я сделал паузу.

— Но когда к нам приходят среди ночи, врываются в номер и убивают нашего человека — мы не можем молчать. Это вопрос не политики. Это вопрос репутации. Если мы проглотим это — завтра нас просто раздавят. Любой почувствует слабину.

— Репутации? — хмыкнул Гордеев, и в его голосе прорезалось откровное презрение. — У наёмников? Ребята, вы здесь временно. Получите деньги, выполните контракт — и уедете. Какая вам разница, что о вас подумают местные крысы?

Я посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Мы люди, — отрезал я. — Мы нормальные, адекватные люди, которые хотят просто работать. И жить. А когда нам мешают жить — мы умеем защищаться. Вы видели только цветочки, Лев Аркадьевич. Ягодки будут через неделю.

— Угрожаешь? — военный подался вперёд, и в его голосе прорезались командирские нотки. — Прямо здесь, при свидетелях?

— Констатирую факт, — я не отвёл взгляда даже от него. — У моего командования есть чёткая инструкция: если группа, выполняющая задание, сталкивается с систематическим давлением, угрожающим жизни и выполнению контракта, она имеет право на адекватный ответ. Вчерашний инцидент — это ответ на убийство нашего человека. Точечный, аккуратный, без жертв среди гражданских. Следующий ответ, если давление продолжится, будет направлен не на частный склад одного зарвавшегося чинуши, который, кстати, давно уже тянет одеяло на себя. А на объект, важный для всего «Комитета».

Я сделал паузу, давая словам осесть в тишине.

— Я гарантирую, что через неделю после нашего визита вы будете не пожар тушить, а пепелище разгребать. И поверьте, это будут не те копеечные потери, которые можно списать на внутренние разборки. Это будет удар, от которого система не оправится.

Тишина стала звенящей. Гордеев побелел так, что даже в полумраке ламп было видно, как заострились скулы. «Батя» докурил сигарету до фильтра, затушил её о дно старой массивной пепельницы и тут же, не глядя, прикурил новую. Руки не дрожали.

— Чего вы хотите? — спросил он тихо.

— Безопасности, — ответил я. — Свободы действий в рамках первоначальных договорённостей. Мы платим — нас не трогают. Мы работаем — нам не мешают. Никаких внезапных проверок, никаких «визитов вежливости» от вашей внутренней безопасности, никаких убийств наших людей под видом криминальных разборок.

Я перевёл дух.

— Мы даже готовы расширить социальные проекты за свой счёт. Еда, медикаменты, помощь старикам и детям. Вам же выгодно: городу спокойствие, населению сытость и лечение, у вас меньше головной боли с недовольными. Вы получаете стабильность, мы — возможность работать. Все в плюсе.

Я молчал, давая таким простым истинам укорениться в их сознании.

— И ещё. Мы хотим, чтобы виновные в смерти нашего товарища понесли наказание. Не наше — ваше. Чтобы все видели: «Комитет» умеет наводить порядок в своих рядах. И с внешними игроками предпочитает договариваться, а не воевать. Это укрепит вашу репутацию не меньше, чем нашу.

— А если мы откажемся? — холодно спросил Гордеев. Голос его звучал ровно, но я видел, напряглась кисть его правой руки, сжимающая подлокотник кресла.

— Тогда, — я посмотрел ему прямо в глаза, не моргая, — через неделю мы встретимся снова. Только поводов для разговора у вас будет меньше. А у меня — больше. И гарантий, что следующая встреча пройдёт так же мирно, я дать не могу.

Гордеев открыл рот, чтобы ответить — и, судя по выражению его лица, ответ этот был бы жёстким и, вероятно, окончательным. Но договорить ему не дали.

— Лев Аркадьевич.

Виктор Палыч подался вперёд, положив ладони на стол. Голос его звучал ровно, даже буднично, но в нём появились металлические нотки, которых я раньше не слышал. За всё время нашего знакомства он всегда был или подобострастным, или раздражённым, или усталым. Сейчас в нём впервые прорезалась сталь.

— А может, хватит? — продолжил он, глядя прямо на Гордеева. — Вы своё влияние показали, мы оценили. Весь город теперь знает, что «Комитет» умеет бить. Теперь давайте по-взрослому.

Гордеев медленно повернул голову к Вите. В его взгляде читалось что-то среднее между яростью и… уважением? Такое бывает, когда слабый вдруг перестаёт быть слабым.

— Что вы имеете в виду, Виктор Палыч? — спросил он ледяным тоном.

— Я имею в виду, что ребята дело говорят. Они тут ни при чём, они работать приехали. Деньги платят, шума не создают, даже помогают, чем могут. А Коткас…

Витя скривился, будто от зубной боли.

— Коткас давно уже тянет одеяло на себя. Я молчал, потому что он ваш человек, Лев Аркадьевич. Но сегодня он склад свой не уберёг, завтра что-то более серьёзное просрёт. Или уже продал кому-то, а теперь заметает следы. Может, пора навести порядок? Пока не поздно?

Тишина после его слов стала густой, как патока. Офицер кашлянул, отводя глаза — он явно не ожидал такого поворота и теперь не знал, куда смотреть. «Батя» молча курил, наблюдая за этой сценой с ленивым интересом кота, следящего за мышами, которые вдруг решили выяснить отношения прямо у него на глазах.

Гордеев смотрел на Витю долго, очень долго. Потом медленно, с видимым усилием, разжал пальцы, вцепившиеся в подлокотник.

— Я понял, — выдавил он наконец. — Ваше мнение… учтено.

— Учтено, — эхом отозвался «Батя», и в его голосе мелькнула тень усмешки. Он явно наслаждался происходящим. — Ладно. Давайте так.

Он повернулся ко мне.

— Мы берём тайм-аут. Сутки. Завтра в это же время здесь же получите ответ. — Он сделал паузу, прищурившись. — И очень надеюсь, что ваше командование в Таллинне… проявит благоразумие. На время тайм-аута. Без сюрпризов.

Я кивнул, чувствуя, как внутри отпускает напряжение. Главное сделано — они согласились обсуждать.

— Договорились. Но напомню: сутки — это сутки. Дальше мы начинаем действовать по обстоятельствам. И да, — я посмотрел на Гордеева, — надеюсь, вы понимаете, что Коткас — это не только наша проблема. Это проблема всей системы. Решайте.

Мы поднялись. Выходя, я краем глаза заметил, как Гордеев и «Батя» обменялись быстрыми, ничего не значащими для постороннего взглядами. Но я уже знал: внутри «Комитета» только что образовалась трещина. И мы вбили в неё клин.

Осталось дождаться, пока трещина станет разломом.

Глава 5: Чистка

4 июля, воскресенье, 05:30.

Рассвет застал меня врасплох. Я сидел в комнате на третьем этаже, которую мы с Сергеем прозвали аппаратной, привалившись спиной к холодной стене, и смотрел, как за окном серый, промозглый сумрак медленно вытесняется неохотным, болезненным светом нового дня. Веки слипались, но сон не шёл — в голове всё ещё роились обрывки ночных переговоров, взгляды, недосказанные фразы, тяжёлая тишина ДК «Заря».

Сергей спал тут же, свернувшись в кресле у терминала. Его лицо даже во сне сохраняло напряжённое выражение — брови сдвинуты, пальцы подрагивают, будто он всё ещё сжимает рукоять автомата. Аппаратура мягко гудела, изредка попискивая — дежурный режим, никаких входящих.

Эдик так и не спускался после возвращения. Ушёл к себе, бросив на ходу короткое: «Устал». Я не поверил. Он не мог устать — он мог только выгореть дотла, но не признаться. Слишком много всего навалилось за эти сутки. Склад Коткаса, взрыв, переговоры, а главное — Алёна. Её история, живая, настоящая, которая принесла ему не облегчение, а новую, ещё более тяжёлую ношу.

И её сынишка.

Маленький мальчик, запертый где-то в интернате людьми, которых мы только что превратили в политическую мишень.

Я потёр переносицу, пытаясь разогнать туман в голове. Мысль работала чётко, но тело требовало отдыха. Сколько мы уже не спали нормально? Третьи сутки? Четвёртые? Эта битва стирала счёт времени.

Внизу хлопнула дверь — кто-то вышел во двор. Я прислушался: шаги лёгкие, быстрые — Алина. Она всегда вставала раньше всех, чтобы приготовить завтрак для ребят, которые через пару часов снова разъедутся по постам. Павильон на рынке никто не отменял, фонд тоже требовал присутствия, а теперь добавилась ещё и слежка за интернатом.

Работы становилось всё больше. А нас — всё так же мало.

Я закрыл глаза, проваливаясь в тяжёлую дремоту без сновидений. В ушах ещё звучал голос «Бати», подводивший итог ночной встрече: «Сутки. Завтра в это же время здесь же получите ответ».

Сутки. Двадцать четыре часа, которые должны были решить, продолжится ли наша игра или начнётся совсем другая — без правил, без прикрытия, без надежды на тихий выход.

Я проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Открыл глаза — надо мной стоял Сергей, уже умытый, собранный, с чашкой дымящегося кофе в руке.

— На, уже двенадцать скоро, — он сунул мне кружку. — Пей. Есть новости.

Я сделал глоток — обжигающе горячо, но мозги включились мгновенно.

— Какие?

— Патрульные частоты трещат. Там какая-то возня в восточном секторе. Официально — «ликвидация последствий пожара». Но наши источники говорят, что Коткаса никто не видел с утра. А его зам вдруг срочно уехал в город.

— Гордеев чистит хвосты, — я поставил кружку на подоконник. — Быстро.

— Быстро, — согласился Сергей. — Значит, «Комитет» всерьёз воспринял твой ультиматум. Не хотят ждать неделю до следующего удара.

— Или хотят показать, что могут сами решать свои проблемы. Чтобы мы не слишком расслаблялись.

В дверях появился Эдик. Выглядел он паршиво — под глазами тени, щетина небритая, но взгляд был ясным и холодным.

— Коткаса уберут свои, — сказал он без вопросительной интонации. Констатация факта.

— Скорее всего, — кивнул я. — Гордеев не прощает подстав.

— Значит, я не смогу…

— Не сможешь, — перебил я жёстко. И сразу смягчил голос: — Прости, брат. Но так даже лучше. Если бы ты его убил, ты бы стал таким же, как они. А ты не такой. Ты лучше.

Эдик смотрел на меня долго, тяжело. Потом кивнул — коротко, резко, будто отрезал что-то внутри себя.

— Ладно. Тогда у меня другая задача. Алёна. Я должен знать, где держат её сына, как к нему лучше подобраться и что нам для этого нужно.

— Этим и займёмся, — я поднялся, разминая затёкшую спину. — Сегодня у нас есть время до вечера. Потом — переговоры. Но готовиться к ним нужно уже сейчас.

— Я с тобой? — спросил Эдик.

— Нет. Ты едешь к Алёне. Ещё раз. Она обещала дать список женщин, которым можно доверять, и координаты тех, кто работает внутри интерната. Бери Никиту, он прикроет. И будьте осторожны — после вчерашнего там могут быть патрули.

Эдик не стал спорить. Только кивнул и вышел.

Сергей посмотрел на меня поверх своей кружки.

— Думаешь, он справится? Эмоции не перехлестнут?

— Думаю, он сейчас собран как никогда, — ответил я. — У него появилась цель. Настоящая. А цель — лучший якорь для человека в шторм.

— Или петля, — тихо добавил Сергей, но я сделал вид, что не расслышал.

15:00. Восточный сектор. Швейная мастерская.

Эдик и Никита подошли к мастерской со стороны пустыря, через развалины соседнего цеха. Никита и брат сегодня несли помимо короткоствола пистолеты-пулемёты под курткой — пришлось немного нарушить городские правила, но безопасность стояла на первом месте. Я не доверял Комитету, но пока всё было тихо: только стук машинок доносился из-за стен да изредка слышались женские голоса.

Алёна ждала их у заднего входа, под ржавым навесом. Увидев Эдика, она шагнула навстречу, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. Почти.

— Быстро вы, — сказала она тихо. — Я думала, не раньше вечера.

— Время не ждёт, — ответил Эдик. — Что узнала?

Алёна оглянулась на дверь мастерской, потом махнула рукой — заходите.

Внутри, в маленькой каморке, заваленной рулонами ткани, пахло пылью и сухими травами — кто-то повесил пучок полыни над дверью, от насекомых. Алёна присела на ящик, жестом предложила гостям располагаться.

— Есть у меня одна женщина, — заговорила она вполголоса. — Зовут Клавдия. Она уборщицей в том интернате работает. Видела многое. В том числе — моего сынишку и остальных ребят.

Эдик подался вперёд.

— Когда?

— Два дня назад. Клавдия говорит, мой Андрюша пока вне опасности, но вот дочка нашей выкройщицы, девочка с русыми косичками, глаза большие, худенькая… Держат её в отдельном крыле, с такими же, кого готовят для… — Алёна запнулась.

— Для чего? — голос Эдика дрогнул.

— Для специальных программ. Клавдия не знает точно, но говорит, что тех детей, кто покрепче и посмышлёнее, забирают по ночам. Увозят куда-то за город. И назад они не возвращаются.

Тишина в каморке стала густой, как патока. Никита отвернулся к окну, сжимая челюсти. Эдик сидел неподвижно, только желваки ходили на скулах.

— Где эти дети сейчас? Когда их отправят? — спросил он наконец.

— В интернате. Пока там. Клавдия обещала последить, предупредить, если начнут готовить к отправке. Но времени у нас мало — такие отправки бывают раз в месяц. Следующая может быть со дня на день.

— Максимум — неделя. Меньше — может, завтра, продолжила девушка опустив взгляд в пол.

Эдик встал. Его движения стали резкими, но не суетливыми — хищник вышел на охоту.

— Передай Клавдии: если ребят начнут готовить к отправке — пусть любой ценой даст сигнал. Мы придём. Даже если придётся штурмовать этот интернат голыми руками.

— Эдик, — Алёна тоже встала, положила руку ему на грудь. — Осторожно. Они не простят такого удара. Если вы ворвётесь туда с боем, «Комитет» объявит вам войну. Настоящую.

— Она уже идёт, — ответил он, глядя ей в глаза. — Просто пока не все это поняли.

Друзья вышли так же тихо, как и пришли. А за спиной у них всё так же мерно стучали швейные машинки — десятки женщин работали на износ, чтобы ускорить выработку нормы и наконец увидеть своих чад. Рвали жилы и ждали. Ждали сигнала.

15:15. Восточный сектор. Подъезды к терминалу.

Чёрный микроавтобус без опознавательных знаков стоял в полукилометре от КПП терминала, в тени полуразрушенного ангара. Внутри, за тонированными стёклами, трое людей в штатском курили, ожидая команды.

— Когда? — спросил самый молодой, нетерпеливо постукивая пальцами по колену.