Осколки Мира Своя Игра

Роман Громов

Осколки Мира Своя Игра

Предисловие

Внедрение в бандитский анклав прошло успешно. Наши герои превратились в бесшумных теней, нащупывающих свой путь сквозь грязь и отвращение. Но в этом городе они не одни: другие, ещё более могущественные тени имеют обыкновение оживать и приходить за тобой ночью.

Первая кровь пролилась не в перестрелке с бандитами и не в стычке на трассе. Она сочилась между перекрытиями второго этажа гостиницы «Перекрёсток», оставляя на стенах и душах людей рыжие, будто ржавые, разводы. Хозяева пришли тихо, почти вежливо — будто сама система решила поставить ультиматум и ограничить свободу группы. Напоминая о том, что «Волки» здесь всего лишь гости. И гостей можно попросить. Навсегда.

Их легенда пока держится даже под таким натиском, но против них действуют настоящие профессионалы, способные докопаться до сути. «Волки» плели свою нить, но сами запутались в её извивах, а теперь им осталось только продолжать начатое. Другого выхода нет: они увязли и должны запустить работу, ведь конвой доставил всё, что необходимо. Но теперь мы понимаем: всё это было лишь пропуском на арену. Арену, где правила меняют без предупреждения, а судьёй выступает тот, чьёго лица ты никогда не увидишь.

Задача усложнилась. Теперь это не просто сбор информации и дестабилизация. Это охота в зеркальном лабиринте, где каждый шаг отслеживают, каждое движение анализируют, а каждую слабость… используют. У «Волков» уже есть контакты, есть точка опоры и причины, чтобы не сломаться. Но у системы есть преимущество: представители Комитета здесь дома. И только что они об этом напомнили самым наглядным и отвратительным способом.

Но члены Комитета недооценили потенциал группы Романа Громова. Ведь он не отступит, а начнёт свою игру. Игру по своим правилам, где враг не носит камуфляж, где махинации в документах, ложь в слухах и молчаливые взгляды из-за штор больше не играют роли. И у «Волков» остаётся только один путь — вперёд, сквозь зеркала лжи.

Потому что отступать некуда. Здесь, в городе страдают люди, которых хотят превратить в животных. Там, за его стенами есть то, что стоит защищать. А тот, кто стреляет в спину, рано или поздно должен встретиться со своей жертвой лицом к лицу.

Глава 1: Тревожный вызов

Воздух в павильоне отдавал привкусом ржавчины, дерева и старой краски. Вечернее солнце, пробиваясь сквозь высокие окна, резало пространство косыми, рыжими лучами, в которых кружились мириады пылинок. Я сидел за стойкой с кассой и компьютером, пытаясь создать в програмке базу наших товаров, постоянно сверяя накладные. Тишину нарушал только скрип старенькой мышки и редкие звуки с улицы — рынок затихал, пустел готовясь к ночи. Лёха и Дима в соседнем отсеке, со складскими воротами монтировали стеллажи, позвякивая инструментами. Передвигали ящики, раскладывали товар по новым полкам, пытаясь хоть немного освободить проход.

И вдруг эту тишину разорвал резкий, тревожный писк рации, стоящей на верстаке Лёхи. Не общий эфир. Частота второй группы. Частота Антона.

Мой взгляд мгновенно насторожился, вдруг захотелось скорее метнуться к аппарату. Но я встал, отставив копмьютер с незаконченной табличкой на экране и бумаги. В груди знакомо сжалось — это не мог быть обычный доклад. Не в это время. Не по этому каналу.

— Волк-1, на связи, — мой голос прозвучал ровно, но я чувствовал, как напряглись все мышцы.

В динамике — не голос, а сдавленное, хриплое дыхание. Потом звук, будто человек с силой прочищает горло, проглатывая ком.

— Рома… Это Антон. — Голос был чужим. Сорванным, низким, натянутым, как трос канатоходца перед разрывом. В нём не было ни паники, ни страха — лишь тяжёлая, голая констатация факта, произнесённая сквозь сжатые зубы. — Беда. К нам… приходили. Двое. Не наши. Стреляли… Санёк… Санёк убит.

Последние два слова он выдохнул, будто ему не хватило воздуха. В эфире послышался приглушённый шум — шаги, чужие голоса. Антон резко оборвал связь.

В павильоне повисла мёртвая тишина. Даже Лёха замер в дверях склада услышав доклад. Я почувствовал, как по спине побежал холодный пот. Не страх за себя. Предчувствие. Тот самый скрежет точильного камня, который я будто уже слышал в тишине. Он только что снял первую стружку.

— Гостиница. Быстро. Всем оружие на пояс, — выдохнул я, уже срываясь с места.

Мы не бежали — мы мчались. Снаружи я крикнул Сергею,- Серый, вы остаётесь здесь, а мы в отель. Там стрельба была, надо помочь нашим.

Движок Патруля ревел, взрывая вечерний покой улиц. Эдик сидел на заднем сиденье, сжимая свой «Глок» так, что казалось раздавит накладки. Его лицо было маской из льда, но в глазах бушевал пожар. Одно имя — Санёк — прозвучало как детонатор. Димка тоже сосредоточенно смотрел в окно, поигрывая кнопкой фиксатора на кобуре. Лишь Лёха оставался внешне спокойным, резко бросая машину в поворот к зданию гостиницы.

У гостиницы «Перекрёсток» уже стояли две машины патруля — пикапы с мигалками. Трое бойцов в камуфляже оцепляли вход, их лица выражали скучающую бдительность. Но не они привлекли внимание. На крыльце, прислонившись к стене и куря, стоял человек в штатском — тёмная куртка, аккуратные брюки. Он не смотрел на нас, он изучал кончик своей сигареты. Но его осанка, полная спокойной, абсолютной власти, кричала громче любого значка. Рядом с ним вертелся младший патрульный, что-то быстро докладывая. Я поймал обрывок: «…ничего не нашли, батя. Чисто. Похоже на разборку…»

Батя. Знакомое обращение.

Мы вывалились из машины. Патрульные насторожились, руки потянулись к стволам. Человек в штатском — тот которого подчинённые называли «Батя» — медленно поднял взгляд. Его лицо было невыразительным, усталым. Глаза, цвета мокрого асфальта, скользнули по нам, оценивая, классифицируя.

— Стойте! Осмотр! — гаркнул один из патрульных, блокируя путь.

— Мы к своим, — отрезал я, не останавливаясь. — Внутри группа охранения конвоя. Нам сообщили о происшествии.

«Батя» сделал едва заметный жест рукой. Патрульный отступил, но недовольно сжал губы.

— Происшествие, — повторил «Батя», и в его голосе прозвучала лёгкая, ядовитая насмешка. — Да, происшествие. Ваши люди, видимо, не сошлись во мнениях с местными… предпринимателями. Был конфликт. К сожалению, со смертельным исходом.

Он говорил так плавно, как будто зачитывая заранее подготовленное заключение. Его взгляд остановился на мне. — Вы — командир «Волков»?

— Я, — кивнул я, чувствуя, как Эдик замер у меня за спиной.

— Печально. Первый же день приезда ваших коллег, и такие неприятности. Город у нас, знаете ли, спокойный. Местные не любят тут шума. Особенно от приезжих. — Он отряхнул пепел. — Расследование ведём. Версия — конфликт криминальных группировок. Местные против приезжих. Такое бывает. Драка, оружие, трагедия. Мы разберёмся.

Каждое его слово было гвоздём, забиваемым в официальную версию. Санёк превращался в «жертву разборки». Их визит, их допрос — стирались. Оставался лишь удобный труп и ширма для отчётности.

— Мы хотим видеть своего человека, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — И командира группы. Антона.

«Батя» медленно кивнул, как бы делая одолжение.

— Конечно. Они внутри. С ними уже побеседовали. Но имейте в виду — до завершения формальностей командир группы охраны, Антон кажется... считается… свидетелем с обострённой позицией. Не советую ему уезжать из города.

Мы прошли мимо патруля и мужика в штатском. Его взгляд, холодный и тяжёлый, провожал нас, уперевшись в спины.

На втором этаже гостиницы пахло хлоркой, мылом и чем-то металлическим, знакомым — запахом крови, который не спутать ни с чем. Тут, в коридоре у номера 214, стояли ещё двое патрульных. Дверь была распахнута.

Лёха с Димкой остались снаружи, а мы с братом вошли в комнату.

Антон сидел на стуле в дальнем углу первой комнаты. Вид у него был страшный. Огромный, багровый синяк расползался на виске. Один глаз заплыл. Он сидел сгорбившись, локти на коленях, и смотрел в пустоту перед собой. Но это был не взгляд сломленного человека. Это был взгляд хищника, которого загнали в угол и который молча, методично перебирает в голове варианты ответного удара. Его челюсть была сжата так, что выступили жёсткие бугры мышц. Руки, лежавшие на коленях, сжаты в кулаки, и мелкая дрожь время от времени пробегала по ним — не от страха, а от ярости, которую он с трудом сдерживал. Он дышал рвано, через нос, будто воздух обжигал лёгкие.

Увидев нас, он медленно поднял голову. Взгляд его, мутный от боли и шока, на секунду обрёл фокус. Он кивнул. Коротко. И его губы, потрескавшиеся и в кровоподтёках, шевельнулись, произнося беззвучное: «Санёк… там…»

Я шагнул в соседнюю комнату.

Тело уже накрыли каким-то грязным брезентом. Но на полу, на паркете из дешёвого ламината, оставалось тёмное, липкое пятно, уже начинавшее черстветь по краям. Рядом с пятном, в осколках разбитого стекла, лежал окровавленный обрывок фотографии. Я не стал её поднимать. Я уже всё понял.

Эдик стоял на пороге. Он не смотрел на пятно. Он смотрел на стену, куда, судя по всему, упал Санёк. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Только в уголке глаза дергался крошечный, неконтролируемый нервный тик.

Из коридора донёсся голос «Бати», поднимавшегося по ступенькам наверх и говорившего с кем-то по рации: «…да, доложите Виктору Палычу. Инцидент исчерпан. Приезжие успокоены. Да, патруль давно уже здесь…»

Виктор Палыч, он же Дядя Витя.

Значит, вот как. «Комитет» нанёс свой второй удар, подтасовал информацию. А Витя, хозяин рынка, уже получил свою, отлакированную версию. Версию, которая удобна всем, кроме мёртвого и его товарищей.

Я вернулся к Антону. Присел перед ним на корточки, чтобы быть на уровне его глаз.

— Кто они? — тихо спросил я.

Антон с трудом перевёл на меня взгляд. Его голос прозвучал хрипло, каждое слово давалось с усилием.

— Двое… В штатском. Старший — седой. Холодный как лёд. Второй — молодой, пустой. Пришли… спрашивали про вас. Про «Волков». Про то, что мы видели в лесу. Пытались… сломать. Санёк… он понял первым. Полез в драку, чтобы отвлечь… чтобы я успел. — Антон зажмурился, гримаса боли исказила его лицо. — Он… он был свой. Настоящий. А они… они матёрые. Профессионалы. Убрали свидетеля… и ушли. Чисто.

«Свидетель». Именно так. Санёк видел их лица. Санёк мог их опознать. И он был слишком опасен своей проницательностью. Он был лишним звеном в их чистой схеме. Хотя нет, что-то не сходится. Если бы хотели убрать свидетелей, то Антон тоже должен был получить пулю, а его не тронули. Значит, не за этим пришли? Или за этим, но не успели? Навели шороху и свалили опасаясь нарваться на противодействие остальных бойцов и получить ещё больше нежелательных свидетелей? Странно, так себя профессионалы не ведут.

Я встал. В голове, после кучи вопросов звенела тишина, та самая, что наступает после взрыва. Первая кровь по контракту пролилась. Не на дороге, в честном бою. А здесь, в стандартном гостиничном номере, в результате «административной проверки».

— Собирай своих, — сказал я Антону. — Мы забираем тебя и тело. Сегодня же.

— Патруль не отпустит, — хрипло ответил Антон. — Они сказали… формальности.

— Формальности мы уладим, — сказал я, и в голосе моём впервые за этот вечер прозвучала сталь. Та самая сталь, которую мы ковали все эти недели, играя роль. Теперь роль кончилась. Остался только холодный расчёт.

Я вышел в коридор. «Батя» всё ещё курил, разговаривая с начальником патруля. Он обернулся, увидев меня, и его брови чуть приподнялись в вопросе.

— Мы забираем своего погибшего и командира группы, — сказал я без предисловий. — Для захоронения и медицинской помощи. Формальности — ваша проблема. У вас есть версия. Придерживайтесь её.

Он затянулся, выпустил струйку дыма. В его глазах что-то мелькнуло — не злость, а скорее… любопытство. Как у учёного, наблюдающего за поведением подопытного в новой стрессовой ситуации.

— Это может осложнить расследование, — заметил он мягко.

— Расследование уже завершено, — парировал я. — Конфликт криминальных группировок. Труп приезжего. Мы заберём свой груз проблем. Вам же меньше хлопот. И остальным, тут я посмотрел на патрульных — тоже. — Я сделал паузу, давая улечься прозвучавшему заявлению. — И ваше начальство, думаю, оценит нашу… сговорчивость в этом щепетильном вопросе.

«Батя» замер на секунду. Потом медленно, почти незаметно кивнул. Он понял. Я не просил. Я сообщал о решении. И прикрывал это решение связью со многими местными силами — фигурами, с которой и ему, и «Комитету», видимо, приходилось считаться.

— У вас есть два часа, — наконец сказал он. — Чтобы убрать за собой. И мы,… больше таких происшествий не потерпим. Город не любит шума.

Мы больше не разговаривали. Мы забрали тело Санька, завернутое в брезент, усадили в полубессознательном состоянии Антона в Ниссан, отправив машину с Лёшкой за рулём на базу. Димку и Эдика я также отправил на этой машине, пусть прикроют. Теперь Антон, вернее его ребята. Они стояли рядом со мной, мрачные и молчаливые, сжимая оружие. Патрульные смотрели на нас с плохо скрываемым презрением и облегчением — ещё одни проблемные приезжие, которые скоро исчезнут.

Когда машина тронулась, увозя запах смерти и ярости от «Перекрёстка», я обернулся и посмотрел назад. «Батя» всё ещё стоял на крыльце, наблюдая за отъездом. Его сигарета тлела в сумерках красной точкой. Как мушка прицела.

Они показали свою силу. Хладнокровную, бюрократичную, безличную. Они убили человека не за дело, а за возможность, за знание. Чтобы показать, кто здесь решает, что является правдой.

Но они совершили ошибку. Они убили не просто наёмника. Они убили товарища Антона. Они превратили нас из игроков, осторожно встроившихся в систему, в мстителей, которые теперь видели в этой системе не просто поле для работы, а смертельного врага.

А ещё они оставили Эдику его ответ. Частичный, кровавый, но ответ. Санёк был убит теми, кого он, возможно, боялся или ненавидел. И теперь его смерть навсегда связывала «Комитет» и личную войну моего брата. Машина со скорбным грузом пропала из виду, свернув на боковую улицу. Нет, даже не домой. На базу, которая теперь стала не укрытием, а штабом в осаждённой крепости. Контракт был подписан кровью. Игра в пауков кончилась. Начиналась война теней. И первая чёрная метка легла на нас сегодня вечером, в номере 214.

Машина с телом Санька и раненым Антоном только скрылась за поворотом, когда на пустынную площадку перед гостиницей, с противным визгом шин, въехал знакомый чёрный внедорожник «Дяди Вити». Он остановился резко, подняв облачко пыли.

Дверь распахнулась, и Виктор Палыч вышел наружу. Его лицо, обычно выражавшее деловую уверенность или отстранённую вежливость, сейчас было искажено холодной, сдержанной яростью. Он быстро, тяжёлой походкой, направился к нам, даже не глядя на «Батю», который, перестав курить, наблюдал за этим с ленивым, почти театральным интересом.

— Графов! — голос Виктора Палыча прозвучал, как удар бича, разрезая вечернюю тишину. — Ты объяснишь мне, что за цирк ты устроил в нашем городе? В первый же день приезда твоей колонны!

Он остановился в двух шагах, его взгляд, полный презрения и разочарования, скользнул по мне, по бойцам Антона, по окнам гостиницы.

— Я же предупреждал! Никакого шума! Никаких скандалов! А что я вижу? — Он резким жестом махнул рукой в сторону здания. — Перестрелка! Труп! Весь район на ушах! Мне патруль докладывает, что твои головорезы устроили разборку с местными!

— Виктор Палыч, — начал я, держа голос ровным, но твёрдым. — Мои люди не начинали. К ним в номер вломились двое в штатском. Они допрашивали, избили командира и застрелили Санька. Это была не разборка. Это был...

— Мне не интересны твои версии! — перебил он, его лицо стало багровым. — Я получил доклад! От официальных лиц! — Тут он впервые кивнул в сторону «Бати», и тот едва заметно склонил голову, будто принимая благодарность за предоставленную «официальную» информацию. — Конфликт на криминальной почве. По вине приезжих. Ты думаешь, мне приятно такое слышать? Я поручился за тебя! А ты мне подставляешься на банальных разборках!

Я видел, как у ребят Антона, стоящих спереди, напряглись спины. Бойцы, мрачные и молчаливые до этого, теперь смотрели на Витктора с немым вызовом. Для них это была пляска на крови их товарища. Один из них, коренастый парень с шрамом на щеке, негромко, но внятно выдохнул: «Да ё-моё…»

«Батя» услышал это. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. Он наслаждался спектаклем, который сам и поставил. Патрульные стояли по стойке «смирно», но в их глазах читалось злорадство: вот она, расплата для этих зазнавшихся приезжих «спецов».

— Мои люди сохраняли спокойствие, — продолжил я, глядя Виктору Палычу прямо в глаза, игнорируя «Батю». — Их спровоцировали. Убили. И теперь вы пытаетесь повесить на нас ярлык бандитов.

— Не пытаюсь, Графов. Констатирую факт, который подтверждают компетентные товарищи, — он снова кивнул в сторону «Бати». — И раз уж твоя группа демонстрирует такую… неспособность к мирному сосуществованию, наши договорённости пересматриваются.

В груди у меня всё сжалось в ледяной ком. Вот оно.

— Во-первых, — отчеканил Виктор Палыч, — гарантийный взнос за место на рынке и за «крышу» ты теряешь. Он не возвращается. Это компенсация за репутационный ущерб и затраты на урегулирование инцидента.

За моей спиной послышался сдавленный свист одного из бойцов. Это были немалые деньги.

— Во-вторых, штраф. Двадцать GE. Внесёшь в течение сорока восьми часов. На общий счёт администрации. Просрочка — ликвидация твоего ларька и выдворение из города.

«Батя» медленно закурил новую сигарету, его взгляд, скользнув по лицу Виктора Палыча, остановился на мне. В нём читался холодный, аналитический интерес: «Как ты выкрутишься? Сломаешься? Полезешь в драку?»

— И в-третьих, — голос Дяди Вити стал тише, но от этого не менее опасным, — твой «благотворительный фонд». Пока ты не доказал, что можешь вести дела, не устраивая стрельбу, он переходит под временную администрацию моих людей. Чтобы никакие твои… гуманитарные миссии… не привели к новым трупам.

Это был самый жестокий удар. Фонд — наше легальное «лицо», наша возможность помогать и, что важнее, наша легальная сеть контактов и информации.

— Фонд зарегистрирован на меня, — попытался я возразить, но звучало это уже слабо, как лепет ребёнка перед неумолимым решением суда.

— И его деятельность на территории моего рынка и нашего города требует моего одобрения, — парировал Виктор Палыч. — Которое сейчас приостановлено. Поэтому, — он посмотрел на часы, — у тебя есть тридцать минут. Явись в мой офис со всей документацией по фонду: устав, отчётность, списки подопечных, финансовые отчёты. Всё. Понял?

Он не стал ждать ответа. Бросив на нас последний взгляд, полный брезгливости и раздражения, он развернулся и пошёл к своей машине. На полпути он остановился, не оборачиваясь, и бросил через плечо:

— И,… больше ни одного выстрела в городе. Следующий труп — твой.

Дверь внедорожника захлопнулась, и он уехал, оставив после себя тяжёлое, гнетущее молчание.

«Батя» медленно подошёл ближе. Дым от его сигареты стлался в неподвижном вечернем воздухе.

— Энергичный мужчина, — произнёс он почти задумчиво. — Прямолинейный. Любит порядок. — Он посмотрел на меня. — Двадцать Золотых… Сурово. Уложитесь в срок, советую. Он не шутит. А с фондом… — «Батя» сделал паузу, и в его глазах мелькнул какой-то намёк, — интересное решение. Очень… административное.

В его словах не было ни сочувствия, ни злорадства. Была лишь констатация факта, как у патологоанатома. Он дал нам понять, что именно его «официальная» версия стала тем рычагом, которым Дядя Витя нас давит. И он наслаждался тем, как отлаженно сработал механизм.

Патрульные, получив своё зрелище, начали расходиться к машинам, перешёптываясь и покрикивая друг на друга. Для них история была закрыта: начальство наказало виновных, можно ехать дальше.

А я стоял посреди улицы, сжав кулаки. Бойцы Антона смотрели на меня. В их взглядах была не только ярость и горечь, но и немой вопрос: «И что теперь, командир? Нас выжали, ограбили, на нас повесили убийство своего же, а мы что?»

Я посмотрел на тёмное пятно на асфальте, где только что стояла машина Дяди Вити. Тридцать минут. Документация фонда. Двадцатка золотом. Отнятый взнос.

«Комитет» не просто ударил из тени. Он загнал нас в угол и заставил местную власть закрутить гайки.

— На базу, — тихо, но чётко сказал я. — Всем. Нужно думать.

Но мысли уже бились в голове, как птицы в клетке. Думать? Да. Но и действовать. «Своя игра» только что получила новые, кабальные правила. И первым ходом в ней станет визит в кабинет Виктора Палыча с папкой, в которой лежало не только будущее фонда, но и, возможно, единственный ключ к тому, чтобы превратить это унижение в оружие.

Дорога до нашей штаб-квартиры прошла в гнетущем молчании. Я проводил бойцов Антона внутрь, на второй этаж, в импровизированный медпункт, где уже пахло йодом и спиртом. Алина, её лицо сосредоточенное и бледное, заканчивала обрабатывать рваную ссадину на виске Антона. Он сидел, стиснув зубы, его взгляд, теперь яснее, метнулся на меня — вопрос, требующий ответа, которого у меня пока не было.

В главном зале столпились наши. Лёха, Димка, Эдик и Саня. На их лицах читалась смесь тревоги, злости и ожидания.

— Рома, что за херня? — начал Лёха, отодвигая стул. — Двадцать золотых? Фонд? Это что, полный развод?

— Всё потом, — отрезал я, не останавливаясь на пути к своей комнате с сейфом. Голос прозвучал резче, чем я планировал. В глазах у Лёхи мелькнуло что-то вроде укола. Ещё один друг, которому я сейчас не могу дать ответ. — Сейчас некогда. Виктор Палыч ждёт.

Я видел, как они переглянулись. Понимали. Сейчас не время для совета. Сейчас время выполнять приказ, даже если он ведёт в пасть льва.

Из сейфа я извлёк увесистую папку с синей корочкой. Вся наша легальная жизнь: устав, отчёты, списки подопечных, распечатки транзакций. Бумажная душа фонда. Я сунул её под мышку.

— Эдик, со мной, — бросил я, направляясь к выходу. Брат, не задавая вопросов, вытащил из ящика в столовой свой «Глок», сунул его в кобуру и последовал за мной. Нам нужен был не разговор, а молчаливое присутствие. Факт, что мы идём не с пустыми руками, а с силой.

Кабинет Виктора Палыча в отдельном, кирпичном здании в двух кварталах от рынка. Окна его были затемнены. Охраны у входа не было и лишь заведённый джип на парковочном месте напоминал о её присутствии. Странно.

Дверь была не заперта. Я толкнул её и вошёл, пропуская Эдика вперёд. Поднялись наверх. Кабинет тонул в полумраке, освещённый лишь настольной лампой с зелёным абажуром. За массивным дубовым столом сидел Виктор Палыч. Один. Ни мордоворотов в чёрном, ни того вездесущего аналитика с планшетом. Только он, графин с коньяком и две стопки.

— Закрой дверь, — сказал он ровно, не глядя на нас.

Эдик притворил дверь, оставаясь у порога, положив руку на кобуру. Я подошёл к столу и с негромким стуком бросил синюю папку на полированную столешницу.

— Документация фонда. Как было велено. Весь учёт.

Виктор Палыч не стал её открывать. Он медленно налил янтарную жидкость в две стопки, пододвинул одну ко мне через бархатную обшивку стола.

— Присаживайся. Коньяк не троечный, можешь не морщиться. Выпьем за… ясность.

Это был не приказ хозяина. Это была… просьба? Провокация? Я сел в кожаное кресло, оставив стопку нетронутой.

— Я не за ясностью пришёл, Виктор Палыч. Я по вашему ультиматуму.

— Ультиматум был для стен, у которых есть уши, — он отпил, задумчиво покручивая стопку в толстых пальцах. Его лицо в табачном дыму и мягком свете лампы казалось не разгневанным, а невероятно усталым. — А сейчас стены тут только я да ты. Так что давай начистоту. Твой Санёк. Его убили не бандиты с рынка. Пришли давить на твоих контрагентов. Задуманно было чисто. Профессионально. Но что-то пошло не по плану и началась стрельба.

В груди что-то ёкнуло – подтверждение худшего.

— «Комитет», — выдохнул я не вопросом, а утверждением.

Он кивнул, едва заметно.

— Конкретно — подразделение внутренней безопасности. Гордеев Лев Аркадьевич. Его молодой щенок Петров. Пришли не просто пошуровать. Они пришли ставить точку на твоей независимости. И поставить на вид. Всем.

— И вы… вы эту точку поддержали? Со всей этой бутафорией про штрафы и изъятия? — В голосе моём прорвалась горечь.

Виктор Палыч поставил стопку с резким стуком.

— Поддержал? Я её оформил, Графов! Потому что если бы я не оформил, если бы я при всех начал орать, что это беспредел и надо искать настоящих убийц, знаешь, что бы случилось? — Он наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнул жёсткий, личный огонь. — Ко мне бы завтра пришли с точно такой же «проверкой». А послезавтра мой кабинет занимал бы новый управляющий. Удобный. Послушный. А я бы валялся в канаве с ярлыком «предателя интересов города». Как Михалыч.