Осколки Мира Своя Игра

— Сказали, ждать сигнала, — ответил старший, мужчина лет сорока пяти с холодными глазами и короткой стрижкой. — Гордеев сам позвонит, когда будет готово.

— А если этот придурок свалит раньше?

— Не свалит, — усмехнулся третий, сидевший за рулём. — Я его знаю. Он будет сидеть в своём кабинете и ждать, пока папочка его спасёт. До последнего будет верить, что всё обойдётся.

— Не обойдётся, — старший затушил сигарету в пепельнице. — Такие дела не обходятся. Подставил шефа — будь добр, ответь.

В машине повисла тишина. Все трое знали, что это не просто слова. В их мире цена ошибки измерялась не деньгами и не должностями. Только кровью.

Они ждали.

Охрана терминала была усилена вдвое после ночного налёта. Люди в камуфляже без опознавательных знаков патрулировали периметр, вглядываясь в заросли по периметру с такой ненавистью, будто неизвестность, скрывающаяся в листве, была личным врагом каждого из них. Но те, кто действительно правил этим местом, находились не на улице.

В кабинете Коткаса горел свет.

Сам хозяин кабинета сидел за столом в той же позе, что и утром — сгорбленный, взлохмаченный, с бегающими глазами. Перед ним стояла початая бутылка коньяка и пустой стакан. Пить он не мог — руки тряслись слишком сильно.

— Ты должен меня прикрыть, — твердил он в гарнитуру радиостанции. — Ты обещал! Я делал для тебя всё, любую грязную работу, а теперь…

— Я тебя прикрою, — голос в трубке был ледяным, спокойным, как у диктора, читающего сводку погоды. — Не дёргайся. Сиди на месте. Завтра всё решится.

— Завтра? — Коткас истерически рассмеялся. — Ты сам говорил, что «Батя» рвёт и мечет! А послезавтра эти волки придут за мной! Или свои придут раньше, я не дурак, я всё понимаю!

— Успокойся. Ты нужен системе. Система своих не бросает.

Связь прервалась.

Коткас смотрел на замолчавший динамик, и в его глазах медленно разгоралось понимание. Он знал эту интонацию. Знал, что значит, когда Гордеев говорит так спокойно.

Это значило, что приговор уже вынесен. Осталось только привести его в исполнение.

Он вскочил, заметался по кабинету, налетел на стул, опрокинул бутылку. Коньяк разлился по столу, закапал на пол, но Коткас не замечал. Он лихорадочно собирал вещи в рюкзак — паспорт, деньги, пистолет, запасные обоймы. Надо было валить. Немедленно. Пока не поздно.

И тут в дверь кабинета постучали.

Коткас не знал, что ещё полчаса назад на терминал приехал тонированный микроавтобус с тремя людьми в штатском. Охрана пропустила их без вопросов — старший показал знакомый пропуск. Они поднялись в кабинет Коткаса и пробыли там не больше десяти минут.

Когда они ушли, Коткас остался сидеть в своём кресле. Пистолет лежал на столе — его собственный, табельный. Патрон в стволе, предохранитель снят.

Следы борьбы отсутствовали. Свидетелей не было.

Вскоре охрана нашла его тело. Официальная версия гласила: «Несчастный случай при неосторожном обращении с оружием на фоне нервного срыва».

Гордеев, принимая доклад, кивнул и приказал подготовить документы на утилизацию тела. Вопрос был закрыт.

Система переварила своего.

18:30. Резиденция «Бати».

Гордеев вошёл в кабинет без стука — только для него «Батя» сделал исключение из строгих правил протокола. Начальник сидел в кресле, курил и смотрел на закат. Поворачиваться не стал.

— Ну? — спросил он, не оборачиваясь.

— Вопрос решён, — коротко доложил Гордеев. — Сегодня днём.

— Чисто?

— Люди надёжные. Инсценировали самоубийство. Коткас в последнее время был нестабилен, все знают.

«Батя» медленно повернул голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Нестабилен, говоришь? А кто его таким сделал?

Гордеев выдержал взгляд.

— Он сам. Подставился под удар. Не обеспечил безопасность объекта. Навёл на нас этих… волков.

— Эти волки, — «Батя» затушил сигарету, — пришли не только из-за него. Они пришли также из-за нас. Это твои люди им жизнь осложнили, просто в этот раз они выбрали удобную мишень. И ты, Лёва, должен сделать так, чтобы этот выбор больше не повторился. Иначе следующий «несчастный случай» может случиться с тобой.

Гордеев не дрогнул. Только кивнул.

— Я понял. Вечером встреча. Я буду там.

— Будь. И постарайся не наломать дров. Из-за вас, дуболомов, мне с этими… волками… придётся договариваться. Решать те проблемы, которые вы устроили. Ещё скажи спасибо, что там не беспредельщики, а адекватные люди. Иначе ты бы со мной сейчас не беседовал, а валялся разорванный по кускам от случайного взрыва. Или с шальной пулей в черепе.

Он снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Гордеев вышел в коридор и только там позволил себе выдохнуть. Всё шло по плану. Коткас — отработанный материал. «Волки» — проблема, но решаемая. Главное — не спешить.

Он посмотрел на часы. До встречи оставалось два часа.

21:00. ДК «Заря».

Мы вошли в фойе бывшего дома культуры ровно в назначенное время. Те же лампы, бросающие тусклый свет на столешницу, те же лица — «Батя» в центре, Гордеев справа, Виктор Палыч слева, командир патрульных сил на торце.

Но сегодня была разница. Взгляды. Они смотрели на нас иначе. Не как на назойливых мух, которых можно прихлопнуть. Как на силу. Небольшую, опасную, но силу, с которой придётся считаться.

— Присаживайтесь, господа хорошие, — «Батя» не курил сегодня, и это был хороший знак. — Разговор у нас короткий будет. Сутки прошли. Мы подумали.

— И? — я сел напротив, Эдик и Сергей остались за моей спиной, чуть поодаль — чтобы видеть всё и всех.

— И решили, — «Батя» сделал паузу, обводя взглядом присутствующих, — что воевать с вами нам невыгодно. Вы платите взносы. Вы открыли фонд, который реально помогает людям — это снимает с нас головную боль по социальной части. И вы умеете бить больно, когда вас задевают. Это качество, которое мы… уважаем.

Он перевёл взгляд на Гордеева. Тот сидел с каменным лицом, но я заметил, как дёрнулся желвак на его скуле.

— Поэтому мы согласны на ваши условия. Безопасность и свобода действий в рамках первоначальных договорённостей. Вы работаете — мы не мешаем. Но…

Он поднял палец.

— …но при одном условии. Вы не трогаете наших людей. Никого. Если у вас возникают претензии — вы приходите ко мне. Разбираемся вместе. Без самосуда. Договорились?

Я обдумал его слова. Условие было разумным — и ловушкой одновременно. Если мы согласимся, то автоматически признаем их власть в вопросах «внутренних разборок». Но если откажемся — война продолжится.

— Договорились, — ответил я. — Но с одним уточнением. Если мы узнаем, что кто-то из ваших людей замешан в преступлениях против детей, — я сделал паузу, давая словам осесть в воздухе, — этот человек не доживёт до разбирательств. Это не обсуждается.

«Батя» прищурился. Гордеев побелел. Виктор Палыч едва заметно кивнул — поддержка, которую никто не увидел, кроме меня.

— Это… жёсткое условие, — медленно сказал «Батя».

— Это единственное условие, — ответил я. — Остальное — обсуждаемо.

Тишина повисла над столом тяжёлая, как бетонная плита. Майор патруля кашлянул, отводя глаза. Гордеев сжал подлокотники кресла. Виктор Палыч замер, боясь дышать.

«Батя» смотрел на меня долго, очень долго. Потом вдруг усмехнулся — криво, но без злобы.

— А ты, Графов, не прогибаешься. Это хорошо. В нашем мире это редкость. — Он встал, протягивая руку через стол. — По рукам. Но запомни: в таких случаях, когда замешаны дети, будь готов доказать преступление. Ведь если окажется, что ты действовал исходя из своих домыслов, а твои люди нарушили договор, — пощады не жди.

Я пожал его руку. Ладонь была сухой и твёрдой, как корень старого дерева.

— Договорились.

Мы вышли из ДК под звёздное небо. Дождь кончился, и впервые за много дней небо было чистым, усеянным холодными, далёкими огнями.

— Получилось, — тихо сказал Сергей, когда мы садились в машину. — Они клюнули.

— Пока да, — ответил я, заводя двигатель. — Но самое сложное впереди. Теперь нам нужно вытащить сына Алёны и других ребятишек, не нарушив договор. Поэтому или начинаем собирать компромат на владельцев интерната, или придётся действовать так, чтобы они не поняли, что это мы.

Эдик молчал всю дорогу. Только у самых ворот базы он повернулся ко мне:

— Коткаса убрали свои. Я знаю. Но детей я вытащу сам. Даже если ради этого придётся порвать этот чёртов договор.

Я ничего не ответил. Потому что знал: на его месте я бы сделал то же самое.

Мы вернулись с переговоров, когда город уже давно спал. Точнее — делал вид, что спит. В таких местах, как этот анклав, ночь никогда не бывает тихой. Просто звуки меняются: вместо дневного гомона рынка — бухающий рок из клубов и публичных домов. А под утро, когда утихают и они, слышен заливистый лай собак, далёкие выстрелы, шорох шагов по мокрому асфальту и вой патрульных сирен где-то на окраинах.

В гараже горел только один фонарь — соблюдали своего рода светомаскировку, чтобы не облегчать наблюдателям Комитета их работу. Его жёлтый, болезненный свет под грязным стеклом с большой трещиной, где нашли смерть десятки мотыльков, выхватывал из темноты лица, руки, стволы автоматов. Остальное тонуло в маслянистом полумраке.

Лёха встретил нас у ворот. Он не задавал вопросов — только всмотрелся в лица, считывая информацию, как считывают показания приборов. Потом коротко кивнул сам себе и жестом показал: проходите, товарищи ждут.

В столовой на столе остывал ужин. Алина сидела в углу, обхватив кружку с чаем обеими руками, будто пыталась согреться. Никита и Артём устроились у окна — автоматы под рукой, взгляды в темноту. Саша с РПК был на крыше, Миша с Димой — на подстраховке снаружи. Обычный режим осаждённой крепости.

— Ну? — коротко спросил Артём, снимая бронежилет и вешая его на спинку стула.

Я сел за стол, потёр переносицу. Глаза слипались, но мозг работал на пределе — адреналин ещё не выветрился.

— Ультиматум сработал, — устало начал я свой рассказ. — Даже удалось выговорить некоторые уступки по теме преступлений против детей — те, которые по теме интерната. Комитет пока выглядит разумным. Но насколько хватит его терпения, вернее терпения его некоторых представителей, сейчас сказать сложно.

— И что это значит? — Никита повернулся от окна.

— Это значит, что они в раздрае, — ответил Эдик. Он не садился — стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, и чистил «Глок». Движения были механическими, отточенными, но я видел: мысли его далеко. — Гордеев готов был нас рвать, но «Батя» его осадил. А Витя… Витя вообще неожиданно в игру вписался.

— Витя? — удивилась Алина. — Тот самый, который вас штрафовал?

— Тот самый, — усмехнулся я. — У каждого свои скелеты в шкафу. И свои враги. Коткас, видимо, достал всех.

При упоминании этой фамилии Эдик замер на секунду. Рука с ветошью остановилась, пальцы сжали ствол сильнее, чем нужно. Потом он снова продолжил чистить, но я заметил.

— Ладно, — Сергей сел напротив, положил локти на стол. — Что дальше? Ждём?

— Ждём, — кивнул я. — Но не сидим сложа руки. Нам нужно знать, что происходит в стане врага. Если они решат нас убрать — мы должны понять это до того, как они начнут действовать. Сейчас самое время ковать железо, поскорее начать собирать информацию на владельцев клуба и интерната. Иначе, боюсь, его успеют свернуть под шумок, а что тогда произойдёт со всеми детьми — я даже не знаю.

— У меня через Ирину есть пара контактов в патруле, — подал голос Лёха. Он только что зашёл, стряхивая с куртки капли вечернего дождя. — Мужики, которым можно заплатить за информацию. Но осторожно — если «Комитет» узнает, что мы суём нос в их дела…

— Не узнает, — отрезал я. — Если будешь работать аккуратно. И только со своими — теми, за кого поручится Ирина и кому она доверяет. Ну и сам к ним присмотрись, чтобы засланные не оказались.

Лёха кивнул и исчез в своей комнате — видимо, обдумывать, с кем и как выходить на связь.

Тишина повисла над столом. Слышно было только, как за стеной мерно гудит бритва да где-то далеко лают собаки.

— Рома, — тихо позвала Алина. — А эта девушка… Алёна. Она правда похожа на… на ту Алёну? На жену Эдика?

Я посмотрел на брата. Он не поднимал глаз от оружия, но я видел, как напряглись его плечи.

— Очень, — ответил я честно. — Не копия, но… есть что-то. Взгляд. Движения. Даже голос где-то рядом.

— И что мы будем делать? — спросила Алина. — С ней… с её сыном?

— Вытащим, — ответил Эдик, не поднимая головы. Голос его звучал глухо, но твёрдо. — Любой ценой.

Сергей переглянулся со мной. Я едва заметно покачал головой: не сейчас. Не лезь.

— Идите спать, — сказал я, поднимаясь. — Завтра может быть тяжёлый день. Лёха, Никита — первая смена. Через четыре часа — смена. Меня будите в утреннюю.

— Принято, — ответил Никита.

Мы разошлись по углам. Я задержался в коридоре, глядя, как Эдик поднимается на второй этаж. Его спина была прямой, шаг — твёрдым. Но я знал брата. Он горел изнутри. И это пламя могло либо осветить нам путь, либо спалить всё дотла.

Меня разбудил сигнал рации. Короткое, настойчивое попискивание врезалось в сон, разрывая его в клочья.

Я сел на койке, потёр лицо. Часы показывали половину шестого утра. За окном начинал разгораться серый, болезненный рассвет.

— Рома, — голос Сергея звучал напряжённо. — Скоро твоя смена, но я тебя поднял пораньше. Поднимись сначала в аппаратную. Есть новости. Плохие.

Я натянул камуфляжную куртку поверх тельника и вышел в коридор. В столовой уже горел свет — Алина возилась у плиты, но при моём появлении замерла, вглядываясь в лицо.

— Что случилось? — спросила она тихо.

— Пока не знаю.

Сергей сидел перед терминалом. На экране горело короткое сообщение, перехваченное из эфира патрульных частот: «Обнаружен труп мужчины. Восточный сектор, район нефтяного терминала. Личность устанавливается. Предварительно — несчастный случай/суицид».

А ниже, отдельным блоком, пришло сообщение от нашего источника в патруле — того самого, с которым Лёха вышел на связь всего несколько часов назад: «Коткас. Застрелен из собственного пистолета. Охрана ничего не слышала. Гордеев приказал списать на самоубийство».

Я откинулся на спинку стула. В груди было пусто. Ни торжества, ни облегчения. Только холодное, липкое чувство, будто мы только что стали свидетелями того, как система переваривает своих.

В дверях появился Эдик. Он смотрел на экран, и его лицо медленно каменело. Я ждал взрыва, крика, удара кулаком в стену. Но он просто стоял и молчал. Долго. Потом повернулся и вышел, не проронив ни слова.

— Что с ним? — тихо спросил Сергей.

— Он хотел справедливости, — ответил я. — А получил политику. Это всегда больно.

— И что теперь? — спросила Алина, появившаяся в дверях с двумя кружками чая. — Они его убрали. Вопрос закрыт?

— Вопрос не закрыт, — покачал головой Сергей. — Они просто убрали свидетеля и исполнителя. Чтобы сохранить лицо.

— Но Алёна и другие… — начал я.

— Дети остались, — закончил за меня Эдик. Он вернулся так же неслышно, как и вышел. В руках у него была та самая фотография — Алёна с младенцем, мятая, с дыркой от пули. — Коткас мёртв. Но те, кто забирает детей, — они живы. Интернат работает. И детишки всё ещё там.

— Мы их вытащим, — твёрдо сказал я. — Но сначала — наблюдение. Скоро мы получим все ответы. И, думаю, тогда организаторам не отвертеться. А сейчас… — я повернулся к брату, — сейчас мы займёмся интернатом. Всей командой.

Эдик посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул.

— Хорошо. Я подожду. Ещё одни сутки.

Он убрал фотографию в нагрудный карман, туда, где билось сердце, и вышел.

— Он справится? — спросила Алина.

— Придётся, — ответил я. — У нас нет другого выбора.