Осколки Мира Своя Игра

Он помолчал, давая словам осесть.

— Михалыч был моим человеком. Другом. Мы держали этот клуб — он формально, я — по факту. «Комитету» он был нужен. Они давили экономически, угрожали. Не сломали.

Он откинулся в кресле, проведя рукой по лицу.

— Ты думаешь, я здесь царь и бог? Я – менеджер. Высокопоставленный, да. С голосом. Но в Совете Комитета мой голос – один из многих. И не самый громкий. А у Бати, и его безопасника Гордеева… у них нет голоса. У них есть мандат. Прямо из самого центра. Они – скальпель. Которым режут.

— Зачем тогда всё это? — я ткнул пальцем в папку. — Зачем забирать фонд? Это же просто ширма.

— Ширма? Это единственная причина, по которой у тебя до сих пор не обыскали базу, а твоих людей не взяли в плотную проработку! — Он понизил голос до опасного шёпота. — Пока фонд у меня «на временной администрации» – он вне их досягаемости. Их аудиторы, их бумажные черви не могут лезть в твои отчёты, к твоим подопечным. Это не отжатие, Роман. Это иммунитет. Кривой, ублюдский, но иммунитет. Пока ты ведёшь себя… смирно.

Он сделал паузу, давая мне понять последнее слово.

— А штраф? Двадцать золотых?

— Останется на бумаге. Как и твой взнос. Успокой своих людей, — он махнул рукой. — Но чтобы я мог это обеспечить, ты должен играть постановку. Ты – наказанный выскочка. Я – строгий, но справедливый хозяин, который навёл порядок. И пока ты создаёшь проблемы не на моём участке, а там, где болит у всех… — он многозначительно посмотрел на меня, — про эти «санкции» можно забыть. Мы можем даже найти способы… взаимовыгодного сотрудничества. В будущем. Если ты докажешь, что ты не просто бешеная собака, а инструмент.

— Инструмент против Гордеева, — уточнил я.

— Инструмент для восстановления баланса, — поправил он осторожно. — Комитет душит город. Душит бизнес. Мои связи, мои операции… они везде суют свой нос. Контролируют, проверяют, вымогают долю. Они хотят всё. Все куски пирога. Михалыч и его клуб – это была моя линия обороны. Они её снесли. Обвинили моего друга во всех смертных грехах и забрали мой клуб, откусив хороший кусок от моих активов. Следующим может быть что угодно. Склад. Маршрут. Этот самый рынок. А клуб… перешёл в их фонд «восстановления». — Виктор Палыч поставил стопку на стол с глухим стуком. — Они пожирают своих. По кусочкам. Подминают под себя все пакеты акций этого города. Все сферы. Мою, других независимых… Мы сопротивляемся. Но они сильнее. У них есть система. Их «служба безопасности»… — он с силой выдохнул, — они суют нос везде. Контролируют документы, поставки, людей. Даже моих.

Он допил коньяк, его взгляд стал отстранённым, смотрящим куда-то в прошлое.

— Я не прошу тебя объявлять им войну. Я предупреждаю: они уже объявили её тебе. Убийство твоего человека – не конец. Это начало ритуала. Они проверяют твою реакцию. И если реакция будет слабой… они придут и заберут всё остальное. По одному кусочку. Начиная с твоих людей. Поэтому держи ухо востро. И запомни: здесь не я твой главный враг. Твой главный враг – система, в которой даже я вынужден танцевать под чужую дудку.

Он отодвинул от себя пустую стопку. Разговор был окончен.

— И последнее, — сказал он, когда я уже встал. — Не ищи Гордеева. Он найдёт тебя сам. И когда найдёт… будь готов. Он не придёт с двумя стволами. Он придёт с папкой, где будет всё: твои старые грехи, подписи твоих людей, схемы твоих операций. Он бьёт не по телу. Он бьёт по тому, что делает тебя человеком. По твоей репутации, твоим связям, твоей правде. И после него остаётся только пустота, которую удобно заполнить их версией. Как с Саньком.

Я взял со стола свою нетронутую стопку, выпил залпом. Огонь растёкся по груди, проясняя мысли.

— Спасибо за… ясность, Виктор Палыч.

— Не за что, — он уже смотрел в пустоту за моим плечом. — Просто помни: в этой игре мы все в одной клетке. Просто кто-то сидит ближе к дверце. А кто-то – у дальней решётки. Папку оставь. Для галочки.

Я вышел. Эдик встретил меня вопросительным взглядом в полутьме коридора.

— Ну как? — коротко бросил он.

— Ну, — ответил я, направляясь к выходу. — Враг моего врага пока не друг. Но он перестал быть надзирателем. Он стал… смотрителем. Которому выгодно, чтобы волки в его клетке кусали другого медведя.

— И мы будем кусать?

— Нас уже укусили, брат, — сказал я, распахивая дверь в холодную ночь. — Теперь наша очередь выбирать, куда вонзить клыки. И имя у этого выбора уже есть. Гордеев.

Теперь у нас была не просто месть. У нас была стратегия. И крайне ненадёжный, но единственно возможный в этой тюрьме союзник. Игра усложнилась, но впервые за этот долгий день в ней появился слабый, но различимый свет.

Глава 2: Осколок

Дождь стучал по жестяной крыше нашей базы не переставая вторые сутки. Он вымывал грязь с разбитой плитки перед входом, но не мог смыть главного — ощущения липкого, холодного уныния, которое повисло в столовой. Антон через полтора часа после случившегося всё-таки пришёл в себя и объявил:

— Честное слово, мужики, не могу я за вашими спинами отсиживаться. Мне нужно готовить конвой в обратный путь, да со своими бойцами переговорить наедине, чтобы глупостей не натворили.

Лёха насупился:

— Так этот… Батя, кажется, командир вояк местных, советовал тебе из города не торопиться.

— Да плевать я хотел на его пожелания! После этих событий пусть спасибо скажет, что глотку ему не перерезал! — ответил Антон и, забрав своих бойцов вместе с Гуровым, уехал на рынок готовить грузовики в обратный путь.

Нам нечего было ему ответить, ведь в этих словах сквозила суровая мужская правда.

Я стоял у запотевшего окна, спиной к ребятам, обдумывая нынешние перспективы. За моей спиной молчали. Молчал Эдик, сжав кулаки. Молчал Сергей, методично, с каменным лицом проверявший магазины к своему «Хекклеру». Молчали Лёша и Саша, не зная, куда деть глаза. Тишину рвал только монотонный стук дождя и тяжёлое дыхание Димы, который только что вернулся и теперь отряхивался у порога, словно принёс на себе не просто воду, а саму тяжесть этого дня.

— Павильон закрыл, с грузчиками расплатился, остальные мужики скоро подойдут, — хрипло проговорил Дима, снимая промокший броник. — Вот, кстати, Антон с со своими бойцами мне информацию с рынка передали. Говорят, их пока не трогают, но «Комитет» ввёл дополнительные патрули на всех подъездах. Будто ждут, что мы сейчас всей толпой рванем мстить.

— А мы и рванем! — сорвался Эдик, ударив кулаком по столу.

Пластиковая кружка подпрыгнула, покатилась, громко упала на пол. Звонкий, ничтожный звук.

— Они его убили! Как собаку! В гостинице! Он Антохе… он последнее, что сказал…

Я не обернулся. Но видел в отражении стекла искажённое яростью лицо брата. Видел усталые глаза Сергея. Даже сам чувствовал ту же ярость — холодный, тяжёлый шар из свинца и битого стекла где-то под рёбрами. Но это была роскошь, которую сейчас позволить себе не мог. Ярость слепа. А нам нужно было зрение. Острейшее.

— Что ещё Антон передал? — спросил я, и мой голос прозвучал непривычно ровно, почти безжизненно.

Дима замялся, полез во внутренний карман размокшей куртки. Достал прозрачный полиэтиленовый пакетик, застёгнутый на замок.

— Это… — он неловко протянул пакет. — Говорит, нашли в его руке. Зажато было. Санёк… Фантом, значит. Сказал, когда тело хоронить будете, положите в гроб. Пусть эта фотография останется с ним.

При этих словах я наконец оторвался от окна, взял пакет. Внутри лежала фотография. Маленькая, потрёпанная карточка три на четыре. Цветная, ещё докатастрофная печать, уже сильно выцветшая. На ней — молодая женщина с ребёнком на руках. Улыбаются. Фотка была согнута пополам, а потом снова расправлена. На обороте синими чернилами, почти смытыми: «Алена и Даша, 2016 год».

Я обомлел и тупо уставился на брата. В комнате стало ещё тише. Даже дождь словно притих на секунду.

— Кто это? — тихо спросил Сашка.

— Не знаю, — так же тихо ответил Дима. — Я не успел посмотреть. Антон сказал, Алина плакала, когда увидела. Говорит, Санёк её всегда с собой носил. Никому не показывал, но давно искал их, людей с этой фотографии.

Эдик встал, подошёл, вырвал пакет из моих рук. Он уставился на фотографию, его лицо дёргалось.

— Что? — голос брата сорвался на крик. — Это она… моя Алёнка. С Дашкой на руках. Как это возможно?

Потом его нижняя губа задрожала, и конец этой фразы утонул в глубоком всхлипе брата.

Я сам стоял посреди столовой, чувствуя, как жжёт глаза, не находя, что ответить.

Угрюмое, звонкое молчание наполнило помещение, будто ванну до краёв. И лишь через пару минут я неуверенно произнёс страшную догадку:

— Как видишь, ты не ошибся, братишка. У Алёны действительно был дядя, и звали его Саня. А у него не было семьи, кроме племянницы и её дочери. Такую вот иронию иногда подкидывает нам жизнь.

— У неё… и у меня… у моих дочек… был родственник, — глухим голосом взвыл Эдик, падая на колени, вложив в этот вой всю гамму чувств, на которую сейчас был способен. — Который выжил? А теперь его нет? И мы что, сидеть будем? Он нам последнее «берегите…» не договорил! Берегите своих родных? Себя? А его мы не сберегли?

— Эдик, — жёстко сказал Сергей, не отрываясь от разборки автомата.

— Нет, Серёг! — злобно посмотрев на Сергея, продолжил брат, вскакивая. — Я всё понимаю! Стратегия, осторожность, вся хрень! Но они не просто убрали нашего товарища — они отрезали последнюю нить, связывающую меня с моей погибшей женой! Они не нам — они мне лично в лицо плюнули! Прищучили нашего человека и моего родственника! Теперь мне плевать на их послания! «Вы тут никто. Ваши бумажки от ЧВК — говно. Мы здесь власть». Теперь они получили кровного врага в моём лице, и я не остановлюсь, пока исполнителям, а может, и самим организаторам этого зверства не пущу кровь!

Кровожадные искорки в глазах брата заиграли с удвоенной силой, а его руки лихорадочно проделывали хватательные движения, будто он уже рвал плоть своих врагов.

— И ты предлагаешь доказать, что они победили? — на этот раз я обернулся, чтобы заглянуть в эти страшные глаза. Но я посмотрел на брата не со злостью, а с какой-то бесконечной усталостью, за которой пряталась сталь. — Собраться и пойти штурмовать их штаб? Полагаешь, они этого не ждут? Ты знаешь, сколько у них людей? Где Гордеев сейчас сидит? Где этот Коткас? Ты знаешь, что сегодня, если мы выйдем, нас всех перестреляют и сделают это по закону. А если не все погибнут в замесе, то завтра арестуют остальных выживших и убьют всех. Нас, Ирину, которая нам доверилась и возглавила наш фонд, ребят Антона помножат на ноль или выгонят на свалку тех бедолаг, кто успел воспользоваться нашей помощью. А объявят, что ликвидировали подпольную группировку по «подозрению в терроризме». Наш филиал GTS закроют за «нарушение лицензионного соглашения»! Я полностью разделяю твою боль, братишка, и даже где-то внутри жажду применить к этим тварям их же методы. Но я не могу забыть, для чего мы сюда приехали. Пойми: одна провокация — и мы в глазах всего города останемся не мстителями. Мы останемся бандой мародёров, с которой быстро и легально разберутся их же силовики, а комендант анклава только вздохнёт с облегчением.

— Значит, что? Смириться? — Эдик почти выл от бессилия.

— Значит, понять правила их игры, — я медленно подошёл к столу, взял фотографию из ослабевших пальцев брата. — Они играют в систему. В бумаги. В легальность. Они думают, что мы — наёмники с красивой легендой, которую можно задавить бюрократией и одним показательным убийством. Они проверяют: сломаемся мы или полезем на рожон. И то, и другое — проигрыш.

Я положил фотографию на стол, рядом с картой анклава.

— Наш ход должен быть другим. Не эмоциональным. Не силовым в лоб. Политическим.

— Политическим? — скептически хмыкнул Сергей, вставляя на место пружину. — У нас нет политического веса. Есть документы бойцов GTS, которые теперь они могут легко разорвать. Есть фонд, который они могут заморозить.

— Есть мы, — тихо, но чётко сказал я в мимолётной тишине, наступившей после слов Сергея. — И есть эта фотография Алёны, нам как напоминание тех ставок, на которые мы играем. — Я ткнул пальцем в улыбающиеся лица. — У Фантома была причина воевать с ними. Личная. Теперь она есть и у нас. Но не для мести. Для… легитимности. Они убили не шпиона. Они убили нашего общего родственника и друга. Они показали своё истинное лицо — не администраторов, а палачей. Это наш козырь. Но не сейчас.

Я снова посмотрел на Эдика.

— Первое, что нужно сделать — не мстить. Выжить. Закрепиться. Найти у них слабое место. Не в броне, а в системе. И ударить туда так, чтобы им было невыносимо больно, но они не смогли бы крикнуть «бандиты!». Чтобы им пришлось сесть с нами за стол. На наших условиях.

— И как мы это сделаем? — спросил Сергей, собрав автомат с глухим щелчком.

Я взглянул на часы.

— Завтра утром, поедем провожать колонну и за городом мы выйдем на связь с полковником Бородиным. Доложим ситуацию. А потом пойдём на встречу с Витей. Наш милый, взволнованный управленец из «Комитета» сейчас — самый ценный наш актив. Он знает, где у них болит. И он будет готов на всё, чтобы его собственная шкура не оказалась на том же столе, что и Санька.

Эдик смотрел на фотографию. Ярость в его глазах не угасла, но к ней добавилось что-то ещё — тяжёлое, взрослое понимание.

— И что, он просто даст нам эту точку?

— Он даст, — уверенно сказал я. — Потому что если не даст, то мы проиграем. А Виктор Палыч не любит проигрывать и никогда не допустит проигрыша своей команды. Он любит жить. А чтобы выжить сейчас, ему нужны мы. Сильные и умные.

Я подошёл к доске, где висела схема связей «Комитета». Рядом с портретом Коткаса я прикрепил магнитом ту самую фотографию. Она выглядела чужеродно — личной трагедией на фоне сухих стрелок и фамилий.

— Санёк стал нашей точкой отсчёта, — пояснил я, глядя на карточку. — Не горя. Стратегии. Они начали свою игру, думая, что мы пешки. Пора показать им, что пешки могут дойти до края доски и превратиться в ферзя. И тогда вся доска — наша.

Снаружи снова усилился дождь. Но в столовой уже не было бессильной тишины. Было тяжёлое, сосредоточенное молчание людей, которые только что получили почву, почти ушедшую у них из-под ног. Понятный приказ. Не на атаку. На войну другого рода. Самую сложную.

Эдик последний раз взглянул на белую улыбку Алёны и сонное личико маленькой Дашки, потом поднял на меня глаза.

— Ладно, — выдохнул он. — Показывай, как играть в их игру. Но когда будем бить… бей так, чтобы они эту фотографию навсегда запомнили.

Я кивнул. Не брату. Самому себе. Потому что это было обещание. Не эмоциональное.

Вечер прошёл в немногословной, гнетущей атмосфере. Сергей проверял наш терминал для связи, заряжал батарею, чтобы завтрашний, планируемый сеанс прошёл без сбоев. Алина посидела с нами минут двадцать за чаем и ушла в свою с Сергеем комнату на третьем этаже. Её тоже морально вымотала эта история, а особенно опустошила трагедия с фотографией, всю горечь которой она осознала одной из первых и пропустила через себя.

Мужики были чуть словоохотливей, только Миша ушёл готовить УАЗ к поездке на утро. Лёша пытался балагурить, хотя сегодня все его шутки отдавали чёрным юмором. Сашка ворчал, взвешивая в разговоре с ребятами, насколько глубока та задница, в которую мы попали. Порой он так сильно жестикулировал, будто нес сквозь стены немыслимые кары на головы наших врагов. Тёма разделял его мнение, соглашаясь с тем, что размер седалища давно превысил диаметр стульчака. Никита не соглашался, порой перебивал ребят, пытаясь внести в их диалоги хоть немного позитива.

Эдик отмалчивался. Я иногда кидал в его сторону заинтересованные взгляды. Моментами он казался спокойным, а секунду спустя в его глазах снова вспыхивала та самая мутная, животная ярость. Дима молча паковал свой рюкзак, укладывая на дно сухпайки, дополнительную флягу с водой и дополнительные магазины, набитые запасными патронами. Из нас всех он и Сергей казались самыми собранными, чья мотивация продолжать игру не была подточена недавними событиями.

Даже во мне порой начинали шевелиться червячки сомнений, от неприятного щекота которых приходила затравленная мысль: а не бросить ли всё это дело, пока не поздно? Но волевым решением морально-этических норм эти пораженческие мысли комкались и летели в папку с названием «Корзина», расположенную на рабочем столе моего сознания.

29 июня, вторник, 8:15.

На следующий день дождь прекратился, оставив после себя хмурое, низкое небо и липкую грязь под ногами.

Сегодня встал пораньше и, преодолев возражения ребят, один выдвинулся в город. Старт конвоя и нашего выдвижения на оговорённый вчера сеанс связи с базой был назначен на десять утра. А к этому делу стоило заранее, весьма основательно подготовиться.

Теперь я уже двигался к зданию, где расположена штаб-квартира нашего нового, ситуативного партнёра по ослаблению сил верхушки «Комитета». Решил идти как можно раньше, чтобы избежать возможных свидетелей. Так как двери этого заведения открывались в восемь, я не рассчитывал застать на пороге всевозможных просителей и прочих коллег Виктора Палыча.

Со вчерашнего дня тень у нашего дома, так вальяжно менявшая авто, больше не появлялась. Скорее всего, наш с ним недавний разговор по душам повлиял на такое решение. Хотя я совсем не питал иллюзий, что тот небрежный хвост просто уступил своё место профессионалам от «Комитета». Тем, кто работает тоньше, без риска быть так легко вычисленным.

Хозяин кабинета пил кофе с узорной пенкой из маленькой кофейной кружечки, и когда секретарь ввела меня в кабинет, лицо Палыча на секунду нахмурилось, а затем сморщилось в странной эмоции, разгадать которую даже не берусь. В кабинете, помимо Вити, как и в первый раз, находились два шкафа охраны и вездесущий аналитик.

Может, Палыч не ожидал меня увидеть так быстро, или время для такой встречи с Витей я выбрал не самое удачное, но сегодня он глянул на меня чуть укоризненно из-под своих насупленных бровей.

— Доброе утро, Виктор Палыч. Извините, что отрываю от важных дел, — продекламировал я, слегка улыбнувшись. Тут я взглядом указал на кофейную чашечку в его руке. — Но у меня накопились вопросы, решить которые без вашего совета или даже одобрения я не в силах.

Витя поднялся, бросив недопитый кофе, и напустив начальственный вид, произнёс:

— Какие ещё вопросы, Графов? Вы вчера получили от меня все инструкции, которые обязаны неукоснительно выполнять. А насчёт фонда — я пока не успел направить к Ирине Николаевне своих аудиторов, но можете быть уверены, через день-два они точно займутся проверкой.

При этих его словах мне вдруг стала понятна его первоначальная реакция. Он даже в своём кабинете не мог чувствовать себя по-настоящему свободно и говорить открыто. Сразу видно — опытный делец, который даже подозревает кого-то из ближнего круга в возможности сливать информацию о его переговорах верхушке «Комитета». На жучке его не подловить — ведь тут его территория, и охрана постоянно проверяет здание, моментально найдя утечку. А вот люди...

— Однако если у тебя ко мне вопросы по процедуре, предлагаю пройти в курительную комнату и там обсудить их за сигарой.

Витя ждал моего ответа, набрасывая на плечи дорогое, но неуместное здесь пальто. Сейчас он был не один. И такое предложение было первым знаком — он боялся свидетелей больше, чем меня.

— Я не курю, — мой голос дрогнул, предательски сорвавшись на мгновение, но не от холода, а от осознания реального положения вещей. — Но принимаю ваше приглашение. Так как вопрос и правда срочный.

Я проследовал за ним по коридору и оказался в небольшом кабинете с мягкими кожаными диванами, стеклянными столиками и парой шкафчиков с прозрачными дверцами. За ними хранились коробочки различных сигар, пузатые бокалы и несколько бутылок дорогого коньяка. На стене, в стороне от всего, висела старинная, потемневшая от времени литография с видом Таллиннской ратуши. Лампы под мягкими тканевыми абажурами бросали на обстановку мягкий свет, достаточный для приятной атмосферы.

— Присаживайся, — бросил мне Палыч, а сам подошёл к одному из шкафчиков.

Он выбрал себе отраву по вкусу, затем достал из нижнего ящика целый набор хромированных приблуд. Бросив коробку с ними на стол, хозяин выудил из соседнего шкафчика пару коньячных бокалов и витиевато оформленную в металл и какой-то прозрачный, сверкающий материал бутылку. На горлышке — маленькая красная печать с оттиском, который в полумраке я не разглядел.

Он поставил бутылку на стеклянную поверхность стола с тихим, весомым стуком. Звук был густой, словно от кристалла. Его пальцы — ухоженные, но с тремором уставшего человека — обхватили горлышко, повернули бутылку так, чтобы печать поймала блик от лампы. На секунду на столе вспыхнула крошечная кровавая точка.

— Знаешь, что за коньяк? — спросил Витя, не глядя на меня, внимательно следя за тем, как он счищает печать специальным серебряным ножом из набора.

Вопрос повис в пропитанном табачным дымом и дорогой кожей воздухе. Он звучал не как проверка эрудиции. Слишком уж тихо. Слишком уж весомо. Это был ключ, который он вставлял в замок нашей беседы. От моего ответа зависело, повернётся ли этот ключ к нашему союзу или к очередной ловушке.

Я посмотрел на бутылку. На этот сверкающий саркофаг для алкоголя, переживший конец света. Что я мог знать? Я знал запах пороха, железный вкус воды из фляги и цену патрона в разных частях погибшей страны.

— Нет, — сказал я честно. — Не знаю. Но судя по тому, что вы его достали, а не одну из тех, — я кивнул на шкафчик, — вопрос не в названии. А в цене. Или в истории.

Витя наконец оторвал взгляд от бутылки. В его глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. Я не стал врать и не стал пытаться блеснуть. Я перевёл разговор в его язык — язык стоимости и подтекста.

— И в том, и в другом, — он аккуратно, почти хирургически, начал откупоривать бутылку. Тихо зашипела пробка. — Это «Чудо в ларце». Hennessy. Было их… выпущено всего сто бутылок до апокалипсиса. А теперь… — он плеснул янтарной жидкости в оба бокала, — теперь это история в хрустале. Её не пьют. Её вспоминают. Или используют, чтобы произвести впечатление. Как ты думаешь, зачем я её сейчас открыл?

Тем временем мой визави, снял упаковку с выбранной сигары, щёлкнув специальной гильотинкой, срезал с неё кончик и обмакнул его в коньяк. Закурил и протянул мне бокал. Аромат — тёплый, сложный, с оттенками ванили, дуба и чего-то неуловимого, утраченного — ударил в нос, показавшись почти неприличным в этой комнате, за стенами которой лежал бандитский город, а на его окраинах руины и грязь.

Я взял бокал, но не поднёс к губам.

— Чтобы показать, что разговор наш — из той же категории, — ответил я. — Редкий. Дорогой. И требующий особого… настроя. Вы открываете историю, Виктор Палыч. Я слушаю. Но моё время, в отличие от этого коньяка, не бесконечно. Этот Коткас («Орёл», и ведь действительно, стервятник) и остальные, судя по тому, что они позволили себе с моим человеком, считают, что наше время пришло. Давайте решим, чьи часы тикают громче — их или наши.

Витя замер с бокалом у губ, его глаза сузились. Игра в тонкие намёки была окончена. Я назвал имя и поставил на стол наш общий страх. Теперь ему предстояло решить, стоит ли эта бутылка, это «Чудо в ларце», того, чтобы ради неё рисковать шкурой здесь и сейчас.

Одним словом, после продолжительных посиделок нам удалось прийти к взаимопониманию. Пусть и не сразу, но в итоге Виктор Палыч сдал мне точку давления на Коткаса, тем самым ослабляя и бросая тень на его могущественных покровителей. Теперь мне будет о чём говорить с командованием, ведь я получил место для применения силы своего мифического Центра из далёкого Таллинна. Я понимал, что полученная информация касается только личных интересов мелких сошек из «Комитета». Палыч отлично взвешивает риски и не станет мне сливать что-то серьёзнее, во всяком случае пока. А нам пора отправляться на встречу с конвоем, ведь до его отправления оставалось не больше сорока минут.

Колонна грузовиков под охраной группы Антона уже гудела движками на окраине рынка — три готовых грузовика, окружённые его бойцами.

Проводы были короткими и мрачными. Мы тепло попрощались с его ребятами, как с закадычными друзьями, братство которых только укрепила общая беда. Антон, с тёмными кругами под глазами, пожал Сергею руку, сжал так, что кости хрустнули. Я видел, как он жмёт ладонь именно Сергею, а не мне. В его глазах читалось: ты — островок здравого смысла. На тебя одна надежда. Видимо, Антон и правда связывал успех миссии с ним, как будто вся его картина будущего сконцентрировалась на фигуре Сергея. Понятная реакция, обычно человек в трудной ситуации всегда более всего расчитывает на помощь друга, чем на возможную подмогу со стороны незнакомых людей.