Дневник между мирами. "Книга 1: Аранум. Госпожа-чудачка."

Я с трудом поднялась на ноги, пошатываясь, и попыталась осмотреться. И мир вокруг перевернулся. Нет, не так. Мир встал на уши и принялся отбивать чечётку.

Вместо асфальта и бетона — горы. Настоящие, зубчатые, с белыми шапками снега на вершинах, которые уходили куда-то ввысь, теряясь в облаках. Внизу, у подножия, темнел хвойный лес — густой, непроходимый, какими рисуют в иллюстрациях к сказкам братьев Гримм. И ни одного здания. Ни одного фонарного столба. Ни одного следа цивилизации.

Небо — не вечернее, серое, дымное от городского смога, а утреннее, бледно-розовое, с первыми лучами солнца, которые золотили вершины, делая их похожими на гигантские пирамиды из янтаря. И внезапная тишина. Такая тишина, какой не бывает в городе. Она оглушала. В ней слышно было, как ветер перебирает хвою, как где-то далеко журчит вода. А потом, откуда-то из-за скал, из чащи, раздался этот звук, который я сначала приняла за механический, он вдруг оказался живым. Визг. Противный, режущий, настойчивый. Он приближался.

— Галлюцинации, — сказала я себе вслух, чтобы убедиться, что голос ещё работает. — Чистой воды бред. Сотрясение — страшная штука. Бывало, что люди месяцами видели зайчиков и слышали голоса.

Я попыталась встать. Получилось с трудом — ноги дрожали, колени подкашивались, но я устояла. Я подняла голову и осмотрелась. Вокруг — ни души. Только скалы, лес, небо и я. И этот визг, который становился всё громче, приближался.

— Это просто глюк, — мысленно уговаривала я себя. — Сейчас из-за кустов выпрыгнет розовый зайчик и начнёт танцевать ламбаду. Или нарисуется гном с посохом. Главное — не паниковать.

Визг повторился — совсем близко, буквально в нескольких метрах.

Я замерла. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках барабанной дробью. Я медленно повернулась на звук.

Из-за скал, обходя огромный валун, у которого рос чахлый куст, показалось нечто. И я, даже при всём своём скептицизме, не смогла назвать это розовым зайчиком. Потому что это была тварь. Самая мерзейшая тварь из всех, что я когда-либо видела в этой жизни — или, по крайней мере, в своих самых жутких снах.

Кожа её была серая, морщинистая, словно у столетнего слона, но при этом покрытая язвами и струпьями, будто обожжённая кислотой. Глаза — красные, без зрачков, полные голода и безумия. Морда — вытянутая, как у гигантской крысы, но с клыками, как у волка. Острые зубы, грязно-жёлтые, с налётом чего-то зелёного, похожего на патину от древней бронзы.

А рот — он был раззявлен в вопле, который и был тем самым визгом: пронзительным, раздирающим душу, словно нож двигали по стеклу. Только теперь визг был живой, осязаемо тёплый, он исходил из этой пасти, от которой пахло гнилью и смертью.

— Вот это глюк, — прошептала я, чувствуя, как мои волосы зашевелились даже на затылке. — Такого даже в страшном сне не привидится.

Тварь шагнула вперёд. Я шагнула назад — и наступила на что-то острое. Подошва сапога скользнула по грязи, и я поняла, что, если я сейчас упаду, то всё. Больше не встану.

— Стоять! — рявкнула я. — Не подходи! Я серьёзно! У меня... у меня есть оружие!

В руке оказалась склянка. Та самая, которую я нащупала ещё в завале. Стеклянная, с пробкой, залитой воском. Внутри плескалась мутная жидкость, от которой воняло так, что глаза слезились даже сквозь заложенный нос. Нашатырь? Возможно. А может, и нет. Но выбора не было.

— Гадина, блин, мерзопакость облезлая! — вырвалось у меня. — Не подходи!

Я сжала склянку покрепче, размахнулась и, когда тварь сделала ещё один шаг, швырнула ей пузырёк прямо в пасть:

— Сдохни, сука страшная!

Стекло разбилось о клыки с хрустом, неприятным, словно ломались кости. Жидкость разлетелась вокруг брызгами. И тварь — взорвалась. Буквально. Разорвалась на куски во вспышке зелёного пламени, яркого, как фейерверк на Новый год. Чёрная, вязкая слизь брызнула в стороны, зашипела на земле, как кислота, оставляя после себя дымящиеся лужи.

Вонь ударила в ноздри с новой силой — смертью, гнилью, палёной плотью, словно сотня столетних мертвяков вырвалась из преисподней и решила устроить пикник прямо у меня под носом.

— Ух ты... — выдохнула я, прижимая ладонь к лицу, чтобы не дышать этим ужасом. — Даже в галлюцинациях я героиня.

Я медленно отошла в сторону и постояла немного, отдышалась под порывом свежего ветра Ноги всё ещё дрожали, но теперь уже не от страха, а от адреналина. И тут я услышала шаги — быстрые, уверенные, топочущие по камням.

Из-за скал появились двое парней. Куртки с рунами, мечи на поясах, луки на спине. Настоящие средневековые воины — или бред моего больного мозга.

Они закричали что-то мне — резко, гортанно, и я не поняла ни слова. Чужой язык. Какой-то незнакомый набор звуков, гортанных и шипящих, похожий на смесь немецкого с арабским, но, ни тем, ни другим, ни даже эльфийским из «Властелина колец» это не было.

— Ладно, ребята, — сказала я, чувствуя, как мир снова начинает плыть, а ноги — подкашиваться. — Вы — мои глюки, и «моя твоя не понимай». Дайте просто проснуться.

Они затараторили быстрее, замахали руками. Один, тот, что повыше, в куртке с серебряной вышивкой, показывал на дымящиеся останки твари, потом на меня. В его голосе, как мне показалось, прозвучало удивление — или страх. Какая разница? Это же сон. Галлюцинация. Вот сейчас я закрою глаза, открою — и окажусь в больничной палате с капельницей.

Я закрыла глаза. Открыла. Ничего не изменилось. Воины стояли на том же месте, воздух вонял гарью, а небо было всё тем же бледно-розовым, чужим, незнакомым.

— Какой реалистичный сон, — пробормотала я. — Интересно, что мне в больнице вкололи?

Второй воин, помоложе, с длинными светлыми волосами, собранными в хвост, подошёл ближе. Он осторожно протянул руку, коснулся моего плеча — вежливо, даже заботливо, словно боялся напугать. И я почувствовала тепло его пальцев сквозь ткань моей толстовки. Настоящее тепло. Живое.

— Это сон не может быть таким... реальным, — прошептала я.

Он что-то сказал, но я снова не поняла. Только уловила в его голосе сочувствие. Или жалость.

А потом ноги мои окончательно подкосились. Мир накренился, и я уже готовилась встретиться лицом с землёй, но вместо этого почувствовала, как сильные руки подхватили меня — под спину и под колени, одним плавным движением. Меня подняли на руки. Этот светловолосый воин — тот, что был помоложе, — держал меня так легко, будто я весила не больше пуховой подушки. Я ждала, что он сейчас охнет или хотя бы выдохнет от напряжения: мышцы под его курткой заметно напряглись. Но он даже не подал виду.

— Ты чего творишь? — возмутилась я, хотя сил на настоящее возмущение уже не оставалось. — Поставь меня! Я сама... сама пойду...

Он не понял. Конечно, не понял. И не поставил. Только перехватил поудобнее, прижимая меня к груди. Сквозь куртку воина я чувствовала тепло — живое, настоящее, не «глючное». И запах — лесной, хвойный, с примесью чего-то металлического, то ли от оружия, то ли от застежек одежды.

— М-да, — выдохнула я, обречённо откидывая голову ему на плечо. — Хорошо хоть не воняешь, как тот монстр.

Он что-то ответил — коротко, ворчливо, но я даже не пыталась разобрать. Мне было уже всё равно. Этот сон затягивался, но хотя бы в нём меня несли на руках, как принцессу из дешёвого романа.

— Ладно, — пробормотала я, закрывая глаза. — Неси. Только не урони.

Второй воин пошёл впереди. Он что-то резко сказал светловолосому, тот кивнул. Они обменялись быстрыми фразами — гортанными, чужими, похожими на шорох камней. Я не понимала ни слова, но в их интонациях угадывалась поспешность. Они куда-то торопились. Спасатели? Скорая? А может, санитары из психушки, которые везли меня в палату с мягкими стенами.

— Главное, чтобы, когда я проснусь, ёлка стояла и шампанское было, — прошептала я, чувствуя, как сознание снова уплывает. — И чтобы подруга не съела все шоколадки без меня.

Они что-то говорили надо мной — быстро, взволнованно, на своём чужом языке. А я смотрела в небо — бледно-розовое, чужое, неправильное, — и думала: «Какой всё-таки странный сон... И почему я до сих пор не проснулась?»

Но вопрос так и остался без ответа. Веки тяжелели, голоса таяли, превращаясь в неразборчивый гул, а розоватое небо расплывалось в серой пелене. Я перестала бороться. И тогда темнота сомкнулась надо мной, тёплая и мягкая, убаюкивающая в такт шагам незнакомца, который нёс меня неизвестно зачем и неизвестно куда.

Глава 2 "Ни одно доброе дело не останется безнаказанным..."

Глава 2. «Ни одно доброе дело не останется безнаказанным…»

В жизни всегда есть вакантное место подвигу!

...Надо только быть подальше от этого места.

(Народная мудрость)

И создал Бог женщину....

Существо получилось злобное, но забавное!

(Факт)

По странному, мерному покачиванию мне казалось, что я лежала в какой-то гигантской колыбели, укачиваемой ветром. Я медленно открыла глаза, пытаясь разогнать остатки тумана в голове. Боль в затылке утихла до тупой пульсации, а мир, вместо того чтобы плыть, как в кошмаре, обрёл контуры.

Передо мной маячили спины двух мужчин — или, судя по широким плечам и уверенной осанке, воинов — в странных одеждах, что казались вышедшими из забытых эпох. Нет, определённо не приснится же такое.

Блин, один — «брюнетик» с тёмной косой, другой — «блондинчик» с золотистыми локонами. Жаль, видела я вас только со спины, без лица — без этой драматической харизмы.

— Что за ерунду я сейчас думаю? — промелькнула в голове шальная мысль, и я сама удивилась своей иронии: в такой момент мозг рисует фантастические картины, вместо того чтобы паниковать.

Я потихоньку осмотрелась вокруг, не шевелясь, чтобы не привлечь внимания, — осторожно окинув взглядом эту новую «действительность», словно разведчик во вражеском лагере. Лежала я на чём-то мягком, но колючем, что периодически «вздрагивало» от толчков и скрипело подо мной. Чуть скосив глаза в сторону, я увидела деревянный бортик — грубо сколоченный, с щелями, через которые просачивался холодный воздух, — и пучок соломы у моего плеча, жёлтый и пахнущий пылью и сеном. Я осторожно пошевелила пальцами — и нащупала ту же солому возле руки, сухую и колючую.

Осмотрев себя насколько это было возможно, я, наконец, сообразила, что еду в телеге, лежу на соломе, разложенной по повозке, что тащат эту повозку лошади. И почему-то я не мерзла... Хотя вокруг зима — снег искрится на полях, мороз щиплет щёки, а дыхание вырывается паром. Мои вещи на мне, очки на месте, сумка не пропала. Интересный сон... Хотя какой-то он странный, слишком детализированный — от запаха лошадиного пота до скрипа колёс по ухабам. Видимо, сильно я головой приложилась после аварии и мозг, спасаясь от реальности, плетёт эту паутину из воспоминаний о книгах и фильмах.

Но мой «сон» так и не желал пропадать — напротив, он упрямо крепчал, обретая краски и звуки. Одежда у «мужчин» явно была «средневеково-феодальная»: куртки, усыпанные металлическими заклёпками. Только куртки... какие-то необычные, гладкие, переливающиеся на свету, с лёгким свечением, словно пропитанные какой-то потусторонней силой.

Нет, не было таких тканей в Средневековье у простого сословия, это я точно помню из уроков истории и бесконечных сериалов: крестьяне ходили в грубой шерсти, а это — как у дворян из книг про фэнтези-миры. Стоп, вот я начала рассматривать их оружие: лук через плечо, колчан со стрелами, и было слышно металлическое дребезжание. А значит, вы, мужчины, далеко не «простое сословие» — воины, стражи или рыцари из баллады. Бредятина... Какой-то сон слишком реальный получился: лошади фыркали, телега скрипела, ветер нёс запах хвои. А мне, что, Новый год вообще привиделся? Или вся моя жизнь до аварии — иллюзия? Бред!

И что тогда происходит? В голове закружились сценарии, как в детективе: два предположения, логичные на первый взгляд, но оба абсурдные, как сюжет плохого фантастического фильма.

Первое: я поехала отдыхать в пригород, есть шашлык в честь Нового года — лес, снег, мангал, — меня ушибло шишкой, неожиданно сорвавшейся с ветки или самой веткой (гравитация шутит жестоко). И спасли несчастную девушку, заблудившуюся в лесу и ушибленную шишкой или веткой, «ролевики» — энтузиасты, что разыгрывают средневековье с полной отдачей: от ткани до оружия. Шикарно, конечно, — романтика, костры, песни под луной, — но не реально, хоть и весело. Такое предположение вызвало у меня лёгкую улыбку — губы сами растянулись, несмотря на абсурд.

Впрочем, «мужчины» впереди, словно почуяв мою внутреннюю усмешку, вдруг стали о чём-то переговариваться — голоса низкие, ритмичные, с ноткой настороженности, что пробирала до мурашек. Я затаила дыхание: незнакомая речь, или это акцент такой сильный? Слова текли, как река — мелодичном, с гортанными переливами и шипящими согласными. Язык казался... живым, пульсирующим, словно созданным отдельно, а не простой имитацией для шоу. Сердце заколотилось сильнее: если это сон, то почему он не рассеялся? А если нет... Тогда что ждало меня впереди — пробуждение или новая реальность?

Под мерное покачивание телеги, под скрип колёс по ухабам, фырканье лошадей, холодный ветер, что нёс запах хвои и дыма от далёкого костра, в мои развесёлые галлюцинации постепенно стали возвращаться воспоминания о произошедшем со мною ранее. Не полностью — обрывками, словно кусочки странной головоломки, что появлялись и исчезали вновь и вновь, перетекая в калейдоскоп образов, перемешиваясь с окружавшей меня необычной действительностью: вот момент аварии — визг металла, падение, — а вот я ползла из-под обломков, швырнула склянку в серую тварь, и зелёное пламя вспыхнуло, как в кошмарном сне.

Почему я «взорвала» какую-то мерзкую язвенную тварь с волчьими клыками? И деревья вокруг... Эти ели какие-то странные, слишком ветвистые, с густой хвоей, что цеплялась за края телеги, словно живые пальцы. Красиво, практически рождественские ели — серебристые от снега, величественные, как в сказке, — но не помню я у нас таких елей: наши были скромнее, без этой эпической мощи. Я крепко зажмурилась на мгновение, с силой, надеясь, что это всего лишь сон — яркий, но рассеивающийся при первом усилии воли.

— Проснись, идиотка! — мысленно приказала я себе, считая до десяти. Но, открыв глаза, я опять увидела перед собой всё тот же лес — бесконечный, древний, с тенями, что плясали между стволами, — и спины странных мужчин в их «куртках», что теперь казались не бутафорией, а настоящей бронёй.

В общем, как говорил главный герой моего любимого фильма «Васаби», — тот крутой француз с молниеносной реакцией, — «Соображаю я, конечно, быстро, но дайте мне подумать!». Времени на размышления было мало, но меня пока не убили — значит, я была нужна им живой, что радовало... Пока радовало. Итак, вопрос номер один — первостепенный, жгучий, как открытый нерв: «Где я, чёрт вас всех дери?».

Упс, кажется, я это произнесла вслух — слова вырвались хриплым шёпотом, эхом отразившись от бортиков телеги. «Мужчины» резко обернулись — движение было синхронное, как у тренированных стражей, — и я застыла в немом восхищении, дыхание буквально перехватило. Боже мой, Голливуд завидовал молча! Вот это были красавцы — черты их лиц были так прекрасны, словно были вылеплены умелым скульптором эпохи Возрождения: высокие скулы, орлиные носы, чувственные губы, глаза цвета грозового неба у одного и лесной зелени — у второго. Да они же просто божественны! Широкие плечи и мускулистые торсы, обтянутые туниками, лишь подчёркивали их потрясающую мужественность — было бы написано в каком-нибудь женском романе.

Наверное, я уже в раю, и сие есть «ангелы небесные», хотя меня с моим «прелестным характером» — упрямым, язвительным, с долей цинизма — заждались в аду и уже давно, с вилами и котлом. Но какие у меня тогда миленькие черти в сопровождении... Я радостно улыбнулась моим «спасителям» — лукаво, как школьница, пойманная на шалости, — пытаясь разрядить напряжение, но внутри всё сжалось от смеси страха и восторга.

А «блондинчик», тем временем, — тот, с золотистыми волосами, что сияли в лучах пробивающегося солнца, — наклонился, вглядываясь в меня с лёгким прищуром. В его глазах цвета лесной зелени промелькнуло что-то — забота? подозрение? — а затем он провёл рукой перед моим лицом: жест быстрый, уверенный, с лёгким сиянием на пальцах. Мир закружился в вихре света — мягком, гипнотическом, — и тьма накрыла меня снова, как занавес на сцене.

— Эх, разбудите меня утром! И веселые же у меня галлюцинации начались! — промелькнула запоздалая мысль. — Яркие, как фейерверк. Всё, столько пить я завязываю! Навсегда! Ну, или хотя бы до следующего Нового года!

Повторно очнулась я уже в каком-то доме — скромном, но уютном, — в комнате с низким потолком, на широкой кровати с периной, что пахла свежевыстиранным льняным бельём и травами. И — о чудо! — я была всё ещё в одежде: толстовка мятая, но на мне, джинсы, сапоги, сумка в ногах. А это значит, маньяков на горизонте нет, и, видимо, я всё-таки совершила тот полёт «в светлое будущее на верной маршрутке» — авария, обломки, и вот я здесь.

Ведь скорее всего далеко меня от автобуса выбросило — ветер, инерция, снег... Ушла, перепугавшись, далеко, упала в обморок в сугроб, а потом спасатели меня нашли, отогрели. Мысль казалась логичной, но на больничную палату эта комната была не похожа.

Я потянулась, разминая затёкшие мышцы: тело ныло, как после марафона, но кости по ощущениям были целы, а голова ясная, без той пульсирующей боли, что я чувствовала раньше.

— Значит, так, — думала я. — Чтобы убедиться в реальности: мне был необходим бравый подъём с кровати. Затем следовало отмыть эту липкую грязь с лица и рук, чтобы почувствовать себя человеком. А потом неплохо бы мне было поспать, желательно уже без толстовки, в чём-то лёгком, под тёплым одеялом, чтобы стряхнуть этот кошмар.

Я резко вскочила с кровати на ноги — движение вышло слишком импульсивным, — и каблуки сапог глухо стукнули о деревянный пол, эхом отозвавшись в тишине комнаты. Пол был неровный, потемневший от времени, с ковриками у стен — не больничный пол. В углу стоял умывальник — медный, с кувшином воды, — значит, находилась я всё-таки в каком-то подобии гостиницы. Ну, спасибо и на том.

Только вот почему я до сих пор в толстовке? Она тяжёлая, пропитанная влагой, и ткань липнет к коже, как напоминание о пещере, твари и падении в руки «блондинчика».

Но тут мои радужные размышления были грубо прерваны. Дверь скрипнула, впуская сквозняк с запахом дыма и мокрой земли, и вошли мои «ролевики» — те самые, с лошадьми, телегой и мечами, теперь без курток, но в тех же туниках, что странно переливались в свете масляной лампы. Брюнетик и блондинчик замерли на пороге, переглянувшись, и один — блондин — шагнул ближе, протягивая ко мне руку с какой-то тряпицей.

Мой разум в очередной раз «помахал мне ручкой, до встречи!»: мир качнулся, тьма накрыла с головой, и я осела на пол, как подкошенная. Вообще, если честно, с такой резвой периодичностью я в обмороки в жизни ни разу не падала — ни от жары, ни от вида крови. Это уже не галлюцинации, а что-то системное: стресс, сотрясение? Или я, правда, сейчас в средневековье?!

Очнулась я уже в другом «бреду» — причём с явно зловещим, полумистическим уклоном, где романтика с красавчиками-воинами уступала место ужасу. Я лежала в тонкой белой сорочке с кружевными оборками — прохладной, почти прозрачной, как саван, — на каком-то каменном столе, холодном и твёрдом, что впивался острыми камнями в спину через ткань. Воздух был пропитан сыростью и ладаном, а тело моё зябло от сквозняка.

Как я сюда попала? Последнее, что я помнила, — те воины в дверях, а потом провал. Должно быть, меня снова похитили, пока я была без сознания. Похоже, мои «спасители» оказались не такими уж спасителями… Или это сделали другие. Я смутно припоминала чьи-то грубые руки, волокшие меня куда-то в темноту, и вонючую тряпку, прижатую к моему рту. А когда я очнулась — вот она, реальность. И ещё: мою одежду сняли. Значит, меня переодевали. Мерзость какая.

Повернув голову в сторону, я увидела справа от себя изображение какого-то демонического создания — фреску на стене: рогатое, с пламенем в глазах, высеченное в сером камне, словно страж из средневекового ада. Бросив взгляд в противоположную сторону, я буквально застыла на месте от дикого ужаса, сердце ухнуло в пропасть: какой-то бородатый мужик в синем балахоне — жрец? — стоял у алтаря, бормоча заклинания. Рядом с ним находилась странная девка в белом одеянии, с лицом, бледным, как воск, и глазами, горящими фанатизмом. А позади, как мне показалось, толпился народ — некие тени фигур в капюшонах, — которые что-то молитвенно завывали, голоса их эхом отдаваясь в сводах здания.

Шёл дождь — капли стучали по крыше, просачиваясь сквозь щели, — вокруг меня витал дым странный, густой, с примесью трав и серы, холод собачий пробирал до костей.

— Э-э-э, так я простыну тут, народ, скоро... Пустите птичку на волю! Жуткий кошмар... Почему я не просыпаюсь? Это уже не сон — ритуал какой-то, жертвоприношение? — в моей голове вихрем пронеслись клише из ужастиков: секта, древний обряд, и я — главная звезда на алтаре.

Я завозилась на столе, пытаясь встать на ноги — тело инстинктивно рванулось к свободе, — но что-то мешало: запястья и щиколотки охватывало нечто ледяное, металлическое — браслеты? Цепи из серебра или железа, холодные, как могильный камень, впивались в кожу, почти не давая пошевелиться. Сердце отчаянно заколотилось, отдаваясь в ушах громом, и на меня накатила волна безумного, полумистического страха — того, что парализует, как тень смерти.

Я попыталась закричать — зов о помощи, что разорвал бы этот кошмар, — но горло словно сдавило невидимой рукой: из него вырвался лишь тихий, полный ужаса хрип, вибрирующий в груди, как предсмертный стон.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт! Мамочки! — сердце лихорадочно застучало, адреналин хлестнул по венам, я рванулась сильнее, дёргая цепями, чувствуя, как металл царапает кожу, но девка — эта белая тень — с неожиданной силой уложила меня обратно, прижав ладонью к груди. Её прикосновение было холодным, как лёд, а глаза — пустыми, без жалости, глаза безумной фанатички. Мир сузился до этой клетки: я в ловушке, и выхода нет.

— Проснись, Аля... Проснись!

И на этом самом замечательном моменте — кульминации всего этого абсурдного фарса — я, наконец, заметила, что бородатый мужик с впечатляющим ножичком своей хилой, но уверенной рукой простёр его над моей головой, надо мной — многострадальной жертвой ритуального произвола. Лезвие сверкало в полумраке, отражая блики от свечей, — ритуальный кинжал, украшенный рунами, что казались выжженными на металле. Он что-то вещал нараспев, глаза мужичка закатились в фанатичном экстазе, а та девка рядом делала отменно прочувствованное лицо — бледное, сосредоточенное, как у монашки, погрузившейся в молитву, — и выла что-то такое молитвенное, мелодичное, но от того становилось ещё жутче.

— Ага, «фанатичка погрузилась в молитву — вернётся через полчаса». Сектанты, блин, чёрт, зараза! Вот попала, так попала! — в моей голове вихрем пронеслись все те идиотские фильмы ужасов: тайные общества, древние культы, и я — в главной роли на алтаре. — Почему именно я? За что этот бред?!

Страх смерти — тот холодный, липкий ужас, что сковывает тело, — неожиданно притупился, уступив место безрассудной смелости, той самой, что рождается на грани отчаяния. И я, конечно, как любой нормальный русский человек в подобной ситуации, привычным «русским матерным» — тем самым красноречивым, размашистым потоком, что вырывается из глубин души в моменты экстрима, — выразила всё своё отношение к происходящему событию: к свидетелям этого цирка — тем теням в капюшонах, что бормотали в унисон, а особенно к главным действующим лицам: мужику с ножом и девке — с упором на их сомнительное происхождение, запутанные взаимоотношения, мужские способности одного и плесень на одном месте у той особы женского пола. Слова летели, как пули из автомата: хриплые, яростные, эхом отскакивающие от каменных сводов. Это был мой протест — крик души, что разорвал тишину ритуала, — и на миг мне показалось, что даже эти фанатики дрогнули, услышав эту чужеродную, грубую речь.

И на этом самом проникновенном моменте моего монолога — когда я добиралась до кульминации, обещая всем «вселенскую кару» в виде северного пушистого зверька за их безумие, — мужик вдруг исказил лицо в «типа страшном» оскале: брови сдвинулись, губы искривились в гримасе ярости, и он замахнулся ножом, поднимая его высоко, как в театральной драме. Лезвие свистнуло в воздухе, а девка в этот миг — как по команде — заорала пронзительно, раздирая воздух таким воплем, что вздрогнули даже камни.