Сожги мою вечность

Алина вздохнула, и её тело обмякло.

— Что это? — прошептала она.

— Ничего. Просто тепло рук.

— Враньё, — она прикрыла глаза, наслаждаясь облегчением. — Но такое приятное враньё. Спасибо.

Он убрал руку, чувствуя странную пустоту. Он не сжёг воспоминание для этого. Он использовал что-то иное. И это пугало.

День тек медленно, сиропно. Аэлиан, нарушив все свои привычные маршруты, остался. Он готовил ей чай, наблюдал, как она, сидя в кресле, завернувшись в тот самый оранжевый платок, пытается набросать в альбоме штрихи — не пейзаж, а его профиль, повёрнутый к окну. Линии выходили нервными, прерывистыми.

— Не получается, — с досадой сказала она, откладывая карандаш. — Ты не хочешь сидеть на месте. Ты всё время куда-то ускользаешь, даже когда физически здесь.

— Я здесь, — повторил он, как мантру.

— Нет. Ты в своих веках. В пепле. — Она посмотрела на него. — Покажи мне.

— Что?

— Покажи мне, где ты был. Хоть что-то. Ты говорил о южном море. Покажи.

Это была просьба, граничащая с требованием. С вызовом. Аэлиан почувствовал, как старые механизмы защиты приходят в движение. Показать — значит сделать её частью памяти. Значит, укрепить её там, откуда её уже не вырвать.

— Это будет стоить тебе боли, — сказал он сухо. — Магия, даже такая, не даётся даром. Я приглушил твою боль утром. Для большего… потребуется плата.

— У меня осталось только это, — Алина развела руками, указывая на своё тело, на комнату. — Моя боль. Мои жалкие недели. Бери, если тебе нужно. Но покажи.

Безумие. Абсолютное безумие. Но в её глазах горел тот же яростный свет, что и вчера, когда она притягивала его к себе. Свет, который он уже не мог просто стереть.

Он вздохнул. Подошёл к центру комнаты, где на полу лежал потёртый коврик. Закрыл глаза. Он не стал сжигать яркое воспоминание о ней. Он потянулся глубже, в запасник потускневших, почти безликих образов. Нашёл один: библиотека в городе, которого больше не существовало. Пыльные свитки, запах воска и старости. Ничего личного. Пустое место.

Сжал его в кулаке своего сознания. Ощутил знакомое горькое удовлетворение, когда фрагмент бытия обратился в ничто, в чистую энергию. Затем выпустил её.

Воздух в комнате заколебался, стал гуще. Свет из окна помутнел, приобрёл золотистый, пыльный оттенок. И перед Алиной, словно проступая сквозь плёнку, возникло призрачное видение: высокие дубовые стеллажи, груды пергаментов, стол, на котором лежала развёрнутая карта с нанесёнными морями, которых никто уже не помнил. В воздухе витал запах — не просто пыли, а времени, осевшего толстым слоем.

Алина ахнула. Она поднялась с кресла, шагнула вперёд, протянула руку. Её пальцы прошли сквозь фантом стола, вызвав лёгкую рябь, как на воде.

— Боже… Это… — прошептала она, и голос её сорвался. — Это правда. Ты был там.

— Я был везде, — голос Аэлиана звучал отстранённо, как будто он говорил о погоде. — И это ничего не значит. Это просто пыль.

Но для неё это было не пылью. Она медленно обошла призрачную библиотеку, всматриваясь в полупрозрачные очертания полок, в завитки букв на свитках, которые не могла прочесть. Её лицо, бледное от болезни, сейчас светилось внутренним восторгом, от которого у Аэлиана свело живот. Эта боль, которую он взял в уплату — а он взял её, почувствовал, как тёмный узел под её рёбрами сжался, послав в её нервную систему новый укол, — она, казалось, только обострила её восприятие.

— А что там было за море? — спросила она, не отрывая глаз от видения. — Ты говорил, оно было цвета… какого?

— Лазурита, растёртого в порошок и смешанного с солнечным светом, — слова сорвались с его губ сами, не отфильтрованные разумом. Старое, забытое сравнение. — И воздух пах солью и… чем-то цветущим, что я уже не могу назвать.

Видение дрогнуло, начало расплываться. Энергия, выжатая из памяти, иссякала. Алина повернулась к нему, и он увидел в её глазах не просто любопытство, а голод. Голод человека, прикованного к четырём стенам, перед которым распахнули дверь в бесконечность.

— Ещё, — сказала она тихо, но с той же неумолимой силой. — Покажи мне что-нибудь ещё. Покажи море.

— Алина…

— Бери боль. Бери всё, что хочешь. Но дай мне увидеть это.

Он понимал, что это скользкая дорожка. Что каждый шаг привязывает её к нему прочнее, а его к ней — болезненнее. Но её просьба была эхом его собственной, вековой тоски по ощущениям. И он, проклятый вечностью, не мог отказать смертной в её агонии познания.

Он закрыл глаза. На этот раз поиск был мучительнее. Ему пришлось копаться в завалах, отбрасывая одно воспоминание за другим, пока он не наткнулся на то, что искал. Не просто образ, а ощущение: палуба под ногами, покачивание, крик чаек, ветер, несущий аромат далёкой земли. Это было личное. Слишком личное. В нём был отголосок того, кем он был — не наблюдателем, а живым существом, стоящим на носу судна и смотрящим в горизонт.

Сжал. Ощутил хруст уходящего прошлого. Боль Алины, острую и жгучую, вплелась в этот процесс, стала частью топлива. Он почувствовал, как она вздрогнула, услышал её сдавленный вдох. Но когда он выпустил энергию, в комнате стало нечем дышать.

Туман за окном будто расступился, растворился в сиянии. Воздух наполнился запахом моря — не современного, загаженного мазутом, а чистого, первозданного, с нотками водорослей и тропических цветов. Пол под ногами Алины словно стал упругим и подвижным. И перед ней, занимая всю стену, развернулось море. Не картина, а живая, дышащая стихия. Вода переливалась всеми оттенками синего и зелёного, от почти чёрной глубины у горизонта до изумрудной прозрачности у воображаемого берега. Небо над ним было огромным, бирюзовым, с редкими, размазанными облаками.

Алина замерла, её руки бессильно опустились по швам. По её щекам беззвучно потекли слёзы.

— Вот оно, — прошептал Аэлиан, стоя позади. Его голос был хриплым. Уничтожение этого воспоминания оставило в нём ощущение свежей раны. — Море Серебряных Странствий. Его больше нет. Острова затонули. Проливы высохли.

— Но оно было, — она повернула к нему мокрое от слёз лицо. — Ты видел его. Ты чувствовал этот ветер. И теперь… теперь и я тоже. Немного.

Она сделала шаг, словно желая войти в воду, и видение снова взволновалось, замерцало. Боль в её боку стала пульсирующей, навязчивой. Она пошатнулась. Аэлиан был рядом в мгновение ока, подхватив её под руки, прежде чем она упала. Контакт был электризующим. Через тонкую ткань её халата он чувствовал жар её тела, хрупкость костей. Видение моря погасло, оставив после себя лишь обычную серость комнаты и стойкий, призрачный шлейф соли в воздухе.

— Довольно, — сказал он жёстко, усаживая её в кресло. — Сегодня довольно. Цена становится слишком высокой.

— Цена? — она слабо усмехнулась, обвивая руками живот. Лицо её покрыла испарина. — Для меня нет «слишком высокой». Всё, что не эта комната, не эта боль… оно стоит любой цены. Даже если я умру прямо сейчас, глядя на твоё призрачное море.

— Не говори так, — его пальцы невольно сжали её плечи. — Не смей так говорить.

Она посмотрела на него с нежностью и пониманием, от которого ему захотелось отвернуться.

— Ты боишься. Боишься, что я стану ещё одной твоей печальной историей. Ещё одним воспоминанием, которое придётся жечь.

Он не ответил. Он не мог. Потому что это была правда.

Он молча принёс ей обезболивающее, помог запить водой. Боль постепенно отступила до привычного, тлеющего уровня. Она сидела, укутавшись в платок, и смотрела в окно, но взгляд её был направлен внутрь, на только что увиденные чудеса.

— Знаешь, что самое ужасное? — сказала она вдруг, не глядя на него. — Не то, что я умру. А то, что я умру, так и не увидев настоящего моря. Настоящих гор. Настоящей… жизни. Вся моя жизнь — это предместья, больница, эта конура. И несколько встреч с тобой.

Аэлиан стоял у окна, спиной к ней, глядя на туман. В его груди что-то рвалось и кричало от бессилия. Он, который мог вызывать призраки цивилизаций, был бессилен дать ей простейшее — здоровье, время, будущее.

— Я могу показывать тебе миры, — сказал он, и голос его звучал чужим. — Каждый день. Пока… пока хватит сил. И пока хватит тебя.

Она повернула голову.

— А что ты получишь взамен? Кроме моей благодарности, которая ничего не стоит?

Он наконец обернулся. Свет из окна падал на его лицо, делая его ещё более бледным, почти прозрачным.

— Я получу то, что ты чувствуешь, когда видишь это. Отголосок. Твоё удивление, твой восторг… твою боль. Всё это — ощущения. Они… они наполняют пустоту. На время. Это как… напиться из лужи после столетий жажды.

Его признание висело в воздухе, неприкрытое, уязвимое. Алина долго смотрела на него, а потом медленно, преодолевая слабость, поднялась с кресла. Подошла к нему. Она была так близко, что он чувствовал её дыхание на своей груди.

— Тогда давай заключим сделку, — прошептала она, поднимая ладони к его лицу. — Ты будешь показывать мне свои миры. А я буду чувствовать за нас обоих. Я буду твоим… проводником в ощущениях. До самого конца.

И прежде чем он смог что-то ответить, она потянула его вниз, к себе, и поцеловала. Это был не страстный поцелуй вчерашней ночи. Это был медленный, глубокий, исследующий поцелуй. Поцелуй-печать. Поцелуй-договор. В нём была горечь лекарств, сладость её, и отчаянная, всепоглощающая нежность. Аэлиан обнял её, прижимая к себе, стараясь не думать о том, как мало в ней осталось жизни, как хрупок её каркас. Он думал только о её губах, о её языке, о том, как эта близость, эта сделка, этот момент выжигали в нём всё, кроме неё.

Когда они наконец разъединились, она, запыхавшись, прижалась лбом к его груди.

— С сегодняшнего дня, — сказала она, — ты не сжигаешь воспоминания. Ты их… бережёшь. Для меня. А я… я буду твоим огнём.

Он знал, что это невозможно. Знать, что она станет воспоминанием, которое он не сможет уничтожить — это было хуже любой пытки. Но он кивнул, прижав губы к её макушке, вдыхая её запах.

Глава 6

Свет просачивался сквозь неплотно задернутые шторы, рассекая полумрак комнаты пыльной золотой полосой. В ней танцевали мириады пылинок — таких же мимолетных, как дыхание девушки, прильнувшей к его боку. Аэлиан лежал неподвижно, слушая этот тихий, неровный ритм. Он не спал. Он не спал уже несколько часов, наблюдая, как темнота медленно отступает, уступая место серому, а затем и молочному свету утра.

Он помнил каждую секунду прошедшей ночи. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый всплеск тепла на её коже. Это было ново. Обычно воспоминания начинали тускнеть почти сразу, как старая фреска, выцветающая на солнце. Но это — нет. Оно лежало в нем цельным, тяжелым и живым, как раскаленный уголь в груди. Он чувствовал вес её головы на своем плече, тепло её бедра, прижатого к его ноге. Даже сейчас, когда она спала, её присутствие било в него волной — не ауры, а чего-то более простого и оттого более невыносимого. Человеческой близости.

Алина пошевелилась, и её дыхание споткнулось. Тихий, болезненный всхлип вырвался из её горла, прежде чем она полностью пришла в себя. Аэлиан почувствовал, как все её тело напряглось на мгновение, борясь с болью, которая, как он знал, ждала её каждое утро. Затем она расслабилась, осознав, где находится. И кто рядом.

Она не открыла глаза сразу. Её рука, лежавшая у него на груди, слегка сжала его кожу, как бы проверяя реальность. Пальцы были холодными.

«Ты ещё здесь», — прошептала она, голос хриплый от сна.

«Да», — ответил Аэлиан. Ему больше нечего было добавить. Он не мог сказать, что не мог заставить себя уйти. Что мысль о возвращении в свою пустую квартиру, к бутылкам вина и ритуалу стирания памяти, вызывала в нем тошнотворную пустоту.

Она открыла глаза. Зеленые, с золотистыми вкраплениями, затуманенные остатками сна и, возможно, лекарствами. Они уставились на него без стыда, с тем же яростным любопытством, что и вчера.

«Я думала, ты исчезнешь. Как сон», — сказала она, медленно приподнимаясь на локте. Простыня сползла, обнажив её плечо, ключицу, часть груди. Кожа была бледной, почти прозрачной, с сеткой голубоватых вен. И все же в линиях её тела была такая уверенность, такое неприятие собственной хрупкости, что у Аэлиана перехватило дыхание.

«Я не сон», — сказал он, и это прозвучало глупо даже в его собственных ушах.

«Я знаю». Она коснулась его щеки, повторив жест прошлого вечера. «Ты слишком… плотный. Слишком настоящий. Как камень, обтесанный ветрами». Её губы тронула улыбка. «Мне нравится это. Обычно все вокруг кажутся такими невесомыми. Как будто я уже сквозь них прохожу».

Он поймал её руку, прижал ладонь к своим губам. Кожа пахла сном, акварельными красками и чем-то горьковатым, лекарственным. Он вдохнул этот запах, пытаясь запечатлеть его где-то глубже, чем позволяла обычная память. Это было инстинктивно. И бесполезно.

«Как боль?» — спросил он, отпуская её руку.

Алина пожала плечами, отводя взгляд к полосе света на полу. «Присутствует. Но пока терпимо. Утро — не самое плохое время. Пока тело не вспомнит, что оно — тело, а не просто дух». Она повернулась к нему, и её выражение стало озорным, почти дерзким. «Ты помогаешь отвлечься. Лучше любой таблетки».

«Я не хочу быть отвлечением», — вырвалось у него прежде, чем он обдумал слова. Он сказал это резко, с неожиданной для самого себя горечью.

Она помолчала, изучая его лицо. «А кем ты хочешь быть, Аэлиан?»

Он не знал ответа. Тысячелетиями он был ничем. Наблюдателем. Коллекционером пыли. Палачом собственных воспоминаний. Он искал покой в небытии, а нашел… это. Острую, режущую заботу о чужой боли. Невыносимую нежность к хрупкому, обреченному телу.

«Не знаю», — признался он тихо.

«И я не знаю, кем хочу быть до конца», — сказала она так же просто. «Но сегодня утром я хочу быть женщиной, которая завтракает с красивым, грустным мужчиной. Поможешь?»

Он помог ей встать. Его руки обхватили её ребра, и он ощутил, насколько они хрупки, будто птичьи косточки. Она оперлась на него, и они медленно прошли в крошечную кухню. Солнце уже заливало её теплым светом, играя на медных ручках чайника, на краях незаконченных эскизов, разбросанных на столе. Хаос жизни, остановленный на полпути.

Алина принялась готовить кофе, движения медленные, но точные. Аэлиан наблюдал, как её пальцы взвешивают молотые зерна, как льется вода. Это был ритуал. Каждое движение было наполнено значением, потому что их было ограниченное количество. Он внезапно понял, что наблюдает за священнодействием.

«Расскажи мне что-нибудь», — попросила она, поставив две чашки на стол. «Что-нибудь из того, что помнишь. Не важно что. Просто… что-нибудь настоящее».

Он сел напротив нее, обхватив теплую фарфоровую чашку. Пар щекотал его лицо.

«Я помню, как однажды пил вино на террасе дома, который стоял на скале над морем», — начал он, не глядя на нее. Голос звучал глухо, будто из глубокого колодца. «Дом был построен из белого камня, и вечерний ветер приносил запах сосен и соли. Вино было темным, как сама ночь, и сладким, как забвение. А человек, который сидел со мной, смеялся. Его смех был похож на звук разбивающихся о берег волн. Грубый и чистый».

Он замолчал, потягивая кофе. Вкус был горьким и земным. Совсем не таким, как то вино.

«Что случилось с тем домом? С тем человеком?» — спросила Алина, пристально глядя на него.

«Дом рассыпался в пыль. Человек умер. От старости, в своей постели, окруженный детьми и внуками». Аэлиан поднял на нее глаза. «А я стер память о том вечере. Сжег её, чтобы ощутить эхо того вина на языке ещё раз. Чтобы на мгновение снова почувствовать тот ветер».

Она не выглядела шокированной. Лишь печальной. «Зачем? Зачем уничтожать такое?»

«Потому что его больше нет. А память — это только тень. Она болит. А я… я устал от боли».

«Но без теней нет и света», — тихо сказала она. Её рука потянулась через стол, и она накрыла своей ладонью его кулак. «Эта ночь… она будет моей тенью. И моим светом. Я буду носить её с собой, пока хватит сил. А потом… потом она, наверное, станет частью того света, в который я отправлюсь». Она улыбнулась, и в её глазах стояли слезы, но она не позволила им упасть. «Я не отдам её ни за что. Даже за вечность без боли».

Аэлиан почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Глупая, бесполезная ярость. На кого? На болезнь? На смерть? На самого себя, за то, что он променял тысячи таких моментов на пустоту?

Он перевернул руку и сцепил пальцы с её пальцами. Её хватка была слабой, но цепкой.

«Я не хочу стирать эту ночь», — сказал он, и это была правда, от которой ему стало страшно.

«Значит, не стирай», — просто ответила она. Её большой палец провел по его костяшкам, легкое, успокаивающее движение. «Просто будь здесь. Прямо сейчас. С этим кофе. Со мной».

Он кивнул, не в силах вымолвить больше ни слова. Они сидели так несколько минут, в тишине, нарушаемой только гулким тиканьем старых часов на полке и далеким гулом города за окном. Аэлиан пил кофе, и каждый глоток был словно клятвой верности этому мгновению. Он изучал её лицо при дневном свете. Тонкие морщинки у глаз, которые появлялись, когда она улыбалась. Легкую синеву под нижними веками — следы усталости, которую не брало ни одно лекарство. И эту ясность во взгляде, которая, казалось, видела его насквозь, до самой древней, покрытой шрамами сердцевины.

«Покажи мне свои рисунки», — попросил он вдруг, кивнув в сторону разбросанных листов.

Алина слегка покраснела, что было удивительно и бесконечно трогательно. «Они… незаконченные. Эскизы. Беспорядок».

«Мне все равно».

Она медленно высвободила свою руку и потянулась к папке, лежавшей на краю стола. Её движения были осторожными, будто она боялась спугнуть что-то. Она вынула несколько листов и положила перед ним.

Аэлиан замер. Он ожидал натюрмортов, может быть, пейзажей за окном. Но это было нечто иное. На бумаге, в смеси угля и акварели, жил мир, сотканный из боли и невероятной нежности. Искаженные, почти сюрреалистичные фигуры, переплетенные, как корни деревьев. Вспышки яркого, ядовитого цвета, прорывающиеся сквозь хаос линий. Это не были изображения болезни в прямом смысле. Это было что-то более глубокое — внутренний ландшафт, где боль и экстаз сплетались в один неразрывный узел. На одном листе тело, похожее на её собственное, было пронзено не шипами, а стеблями цветущих растений, и из ран сочился не кровь, а свет. На другом — две фигуры сливались воедино, но их контуры растворялись, превращаясь в стаю птиц, улетающих в клубящееся небо.

«Это я», — тихо сказала Алина, следя за его взглядом. «Вот так я это чувствую. Иногда. Когда получается поймать ощущение до того, как его съест боль или морфий».

Аэлиан молчал. Он смотрел на эти листы, и ему казалось, что он впервые видит её. Не тело, не историю болезни, не мимолетное увлечение смертной женщины. Он видел душу, отлитую в линиях угля и размывах акварели. Бесстрашную, яростную, прекрасную в своем непокорном страдании. Что-то в нем, древнее и окаменелое, дало трещину.

«Это гениально», — выдохнул он наконец, и голос его был чужим, сорванным. Он поднял на нее глаза. «Ты гениальна».

Она снова покраснела, но на этот раз её улыбка была грустной. «Нет. Я просто честная. Когда больше нечего терять, честность — единственное, что остается. И она становится… яркой».

Он отложил листы и встал. Стул заскрипел по полу. Он обошел стол и остановился перед ней. Солнце, падавшее через окно, освещало её лицо и тонкую шею, золотя пушок на коже. Он опустился на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. Её глаза расширились от удивления.

«Аэлиан…»

Он взял её лицо в ладони. Такое хрупкое, такое живое. «Ты самая настоящая вещь, которую я встречал за всю свою бесконечную, никчемную жизнь», — прошептал он. Каждое слово обжигало горло. «И я хочу помнить тебя. Каждый штрих. Каждый вздох. Даже боль. Особенно боль».

В её глазах блеснули слезы. «Это опасно», — сказала она так же тихо. «Для тебя. Потом будет невыносимо».

«Пусть», — ответил он, и его губы нашли её губы.

Этот поцелуй был иным, не таким, как вчера. Не было спешки, пьянящего открытия. Была медленная, почти мучительная нежность. Он исследовал форму её рта, вкус слез и кофе, ощущал, как дрожит её нижняя губа. Его руки скользнули с её щек на шею, в волосы, притягивая её ближе, как будто пытаясь вобрать в себя самую её суть. Она ответила ему с такой же жадной отдачей, её пальцы впились в его плечи, цепляясь за твердость его мускулов, как за якорь.

Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, её щеки были влажными.

«Я не хочу твоей жалости», — прошептала она, прижав лоб к его.

«Это не жалость», — сказал он, и это была правда. Это было что-то гораздо более страшное. Признание. Поклонение перед тем, что обречено умереть. «Это благодарность».

Он поцеловал её снова, и на этот раз в поцелуе прорвалась вся та ярость, что копилась в нем — ярость на время, на болезнь, на его собственную вечную, бесплодную жизнь. Она вскрикнула от неожиданности, но не отстранилась. Наоборот, она ответила ему тем же, её ногти впились ему в спину даже сквозь ткань рубашки. Она откинула голову, обнажив горло, и он приник губами к пульсирующей точке под челюстью, чувствуя, как бешено стучит её сердце. Её дыхание стало прерывистым, хриплым.

«Здесь…» — пробормотала она. «Пожалуйста, не неси меня на кровать. Я хочу здесь. Пока у меня ещё есть силы… чтобы чувствовать все».

Его внутренности сжались от желания и острой, режущей нежности. Он поднял её на ноги, прижимая к себе всем телом, ощущая каждую косточку, каждую впадину её тела через тонкую ткань ночнушки. Потом он повернул её и мягко прижал к краю стола. Чашки звякнули, карандаши посыпались на пол. Её эскизы лежали рядом, их сюрреалистичные образы словно наблюдали за ними.

Он откинул ткань с её плеча, обнажив грудь. На свету кожа казалась фарфоровой, сосок — нежно-розовым, уже напряженным от ожидания. Он склонился и взял его в рот, лаская языком, чувствуя, как все её тело вздрагивает в его объятиях. Она вскрикнула, коротко и резко, и её пальцы спутались в его волосах.

«Аэлиан…» — его имя на её устах было молитвой и проклятием одновременно.

Он медленно провел рукой под подолом её ночнушки, вдоль тонкого бедра, к влажному теплу между ног. Она была уже готова для него, горячая и трепещущая. Он ввел один палец, потом второй, и её тело сомкнулось вокруг них с такой силой, что у него потемнело в глазах. Она застонала, упираясь лбом в его плечо, её бедра начали двигаться в такт его ладоням.

«Я хочу видеть твое лицо», — хрипло сказал он, вынимая пальцы. Он повернул её к себе и вновь поцеловал, делясь с ней вкусом её же желания. Потом, не отпуская её взгляда, он расстегнул свои брюки. Его возбуждение было болезненным, тяжелым, пульсирующим. Он приподнял её, усадив на край стола, раздвинул её колени и медленно, с бесконечным усилием воли, вошел в нее.

Она ахнула, её глаза закатились, и она откинулась назад, опершись на локти. Её спина выгнулась, и в полосе солнечного света он увидел, как напряглись мышцы её живота, как вздымается грудь. Он вошел до конца, чувствуя, как её внутренности обжигающе плотно обхватывают его. Это было не просто соединение тел. Это было погружение в саму жизнь.

Глава 7

Он лежал на спине, чувствуя, как её дыхание смешивается с его, влажное и прерывистое. Запах кофе, её кожи, соли с её волос — всё это сплелось в один густой, живой шар, который он не хотел выпускать из себя. Алина лежала, прижавшись щекой к его груди, её рука покоилась на его животе, пальцы слегка шевелились, будто рисуя невидимые узоры. Стол под ними был тверд, но это не имело значения. Имело значение только это: тепло между их телами, тишина, нарушаемая лишь далеким криком чаек и стуком её сердца — частым, птичьим, хрупким.

Он не стирал это. Он впитывал. Каждую деталь: холодный край столешницы у его бедра, пылинки, танцующие в луче утреннего солнца, просочившегося сквозь занавеску, слабый горьковатый привкус её пота на его губах. Это было новое ощущение — не наблюдать за моментом со стороны, ожидая, когда можно будет обратить его в пепел, а тонуть в нём. И это пугало. Пугало сильнее, чем любая тысячелетняя битва.

– Ты думаешь так громко, — прошептала она, не открывая глаз. — У тебя в голове шумно.

– Это эхо, — ответил он, и его голос прозвучал хрипло. — От тишины.

Она приподнялась на локте, взгляд её был мутным от усталости, но невероятно сосредоточенным. Медными прядями волос она касалась его кожи, вызывая мурашки.

– Какая тишина?

– Та, что была до тебя.

Алина нахмурилась, потом её лицо смягчилось пониманием. Она опустила голову, прижалась губами к его груди, прямо над сердцем — к месту, где билось что-то, что он давно перестал считать за орган.

– Она тебе не нравилась?