Сожги мою вечность

Аида Ким

Сожги мою вечность

Предисловие

Представьте, что вечность — это не безбрежный океан, а пустыня. Песок, однообразный и холодный, затягивающий следы, стирающий лица и голоса. Ты идешь по ней тысячелетиями, и с каждым шагом твоя душа становится легче — не от просветления, а от истощения. Ты забываешь, каков на вкус хлеб, выпеченный в печи твоей матери. Забываешь запах первой любви, смешанный с пылью летнего пути. Забываешь, отчего бьется сердце. Остается лишь тихий, мертвый шум в ушах — гул самой бесконечности. Ты — окаменевшее эхо, ищешь не жизни, а тишины. Небытия.

А теперь представьте, что в этой пустыне вы находите хрупкий, прозрачный сосуд. В нем — последняя капля воды. Она дрожит, испаряется на глазах, сияя под несуществующим солнцем такой чистой, такой невероятной синевой, что больно смотреть. Её нельзя выпить — это будет кощунством. Её нельзя сохранить — она исчезнет. Можно только наблюдать, затаив дыхание, как она переливается, как ловит свет, которого нет, и знать: через мгновение её не станет. И вместе с ней погаснет последний цвет в мире.

Эта история — о том, что происходит, когда окаменелость решается прикоснуться к этой капле. Не чтобы спасти её — её не спасти. А чтобы в последний миг её существования отразиться в ней целиком. Чтобы вечность, наконец, увидела своё лицо — не в зеркале времён, а в дрожащей, мимолётной глади, обречённой на исчезновение.

Здесь будет боль. Не та глобальная, эпическая боль падших королевств и разбитых сердец богов, а тихая, бытовая, невыносимая боль смятой простыни, тупого укола в вену, беззвучного крика в подушку. Боль тела, которое предает. Боль души, которая помнит всё и потому ничего не чувствует.

Здесь будет магия. Не огненные шары и заклинания власти, а магия остаточного свечения. Вкус персика, который помнит солнце тысячелетней давности. Тень на стене, складывающаяся в профиль того, кого давно нет. Тепло ладони, способное на час отогнать ледяной ветерок смерти. Магия, которая стоит дороже любого золота — она стоит памяти. И ею больше не разбрасываются. Её берегут для последнего, самого важного жеста.

И здесь будет любовь. Не как сюжетный поворот, а как физический закон. Как гравитация, возникающая между пустотой и вспышкой. Она будет говорить на языке кожи, вздохов, солёного вкуса слез на губах. Она будет отчаянной, жадной, некрасивой иногда, лишённой романтического флёра — потому что у неё нет времени на церемонии. Ей нужно успеть всё: и первую дрожь открытия, и ярость разлуки, и нежность, которая знает, что завтра не наступит. Это любовь-исповедь, любовь-прощание, любовь-клятва, данная на краю пропасти.

Вы готовы войти в этот мир? В мир, где самый древний маг на свете учится заново дышать у постели умирающей девушки? Где каждый поцелуй пахнет одновременно солью и пеплом, а каждое прикосновение — это и вопрос, и ответ?

Отбросьте ожидания грандиозных битв. Самые важные сражения здесь происходят в тишине, между двумя сердцами — одним, что забыло, как биться, и другим, что отчаянно торопится прожить свой удар до конца. Это история о последнем вздохе. И о первом, по-настоящему глубоком вдохе, который за ним последовал.

Прислушайтесь. Сквозь шум вечности уже пробивается тихий, прерывистый звук. Это бьется хрупкое, смелое сердце. Ему осталось недолго. Оно собирается рассказать вам всё.

Глава 1

Он проснулся от того, что забыл, кто он. Это было лучшим моментом дня. Пять, может быть, десять секунд чистого, неомраченного существования, когда сознание было пустым сосудом, а тысячелетняя тяжесть памяти не давила на виски. Потом всё возвращалось: имя — Аэлиан, природа — маг, проклятие — бессмертие. И нескончаемая усталость, просочившаяся в кости, в каждую клеточку, ставшая плотнее крови.

Аэлиан поднялся с кровати, и старые половицы под босыми ногами не скрипнули — он давно заставил их помнить тишину. Комната была свидетельством его тоски по небытию: почти пустая, белые стены, единственное окно, за которым клубился утренний туман, пожирающий очертания приморского городка. Ни книг, ни картин, ни безделушек. Только стол, стул и на столе — глиняный кувшин с веткой цветущей вишни. Она цвела здесь уже три месяца, не увядая, высасывая из него крохи магии, которую он больше не хотел тратить. Но это было простое, почти машинальное действие — поддержать жизнь, чтобы не видеть смерти. Ирония не ускользала от него.

Он подошел к окну, положил ладонь на холодное стекло. Под пальцами иней расцвел сложным узором — спирали древнего языка, который никто уже не читал. Магия. Остаточная, тонкая, как дыхание на зеркале. Она жила не в заклинаниях, а в памяти мира: в оттенке света перед грозой, во вкусе первой летней ягоды, в дрожи кожи от прикосновения. Он мог черпать её, но источником были его собственные воспоминания. Каждый всплеск силы стоил ему кусочка прошлого. Сжечь воспоминание, чтобы оживить цветок, изменить вкус воды на вкус вина из далекой Александрии, создать на час иллюзию сада, которого нет тысячу лет. Это был путь к забвению, медленное самоубийство, на которое ушли века. И оно почти подошло к концу.

Сегодня память предлагала ему что-то смутное и теплое: ощущение солнечных пятен на камнях древней террасы, смех женщины, чье лицо он уже не мог вспомнить. Аэлиан закрыл глаза, позволил образу налиться яркостью, а затем — стёр его. Выпустил эту накопленную энергию в пространство комнаты. Воздух дрогнул, запах пыли и старости сменился ароматом морского бриза и дикого розмарина. На миг ему показалось, что слышен крик чаек. Потом всё осело. Воспоминание исчезло навсегда. На столе в кувшине раскрылся новый, нежно-розовый бутон.

«Ещё один шаг», — подумал он без радости.

Он оделся просто: темные брюки, свитер, плащ. В зеркале отразился мужчина лет тридцати пяти, с темными, слишком спокойными глазами и чертами, в которых застыла усталость многих эпох. Ничего примечательного. Он давно научился быть невидимкой в мире людей, двигаться по его течению, не оставляя ряби.

Городок просыпался, укутанный в молочно-белый туман. Аэлиан шел по влажному асфальту, не замечая ни витрин, ни спешащих на работу людей. Его ноги сами несли его в единственное место, где он ещё иногда находил подобие утешения, — в старую публичную библиотеку. Она помещалась в бывшем купеческом особняке, и её запах — смесь пыли, старой бумаги и древесины — был одним из немногих, что не вызывали в нем отторжения. Здесь время текло иначе, замедленно, и он мог раствориться в тенях между стеллажами.

Библиотекарша, пожилая женщина в очках на цепочке, кивнула ему, привыкнув к его молчаливым визитам. Он прошёл в дальний зал, где хранились старые газеты и журналы. Ему не нужно было читать — ему нужно было тихое место, где можно было просто существовать, не тратя память.

Он не ожидал, что будет не один.

У окна, за столом, заваленным толстыми томами по искусству, сидела девушка. Аэлиан увидел её сначала силуэтом: согнутая спина, тонкая шея, светлые волосы, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Она что-то быстро записывала в блокнот, её рука двигалась с лихорадочной энергией, которой так не хватало всему его существу.

Он собирался развернуться и уйти, но в этот момент она подняла голову, чтобы взять очередную книгу. И он увидел её лицо.

Оно не было красивым в общепринятом смысле. Слишком резкие скулы, слишком большой рот, бледная кожа, под глазами — тени, похожие на синяки. Но глаза… Огромные, серо-зеленые, как море перед штормом, полные такого яростного, жадного внимания к миру, что у Аэлиана перехватило дыхание. В них горел краткий, яркий огонь, который он видел лишь у тех, кто знает, что их время на исходе.

Их взгляды встретились. Девушка не опустила глаза, не улыбнулась вежливо. Она изучала его с такой же прямой, почти бесцеремонной любознательностью, с какой изучала книги.

— Вы тоже застряли в этом прекрасном склепе? — спросила она. Голос у неё был низковатый, немного хрипловатый, как после долгого смеха или долгого плача.

Аэлиан медленно приблизился. Он чувствовал исходящую от неё волну… жизни. Не просто биологического существования, а той самой кипучей, хрупкой, обреченной энергии, которая когда-то наполняла и его мир.

— Можно сказать и так, — ответил он. — Я ищу тишины.

— О, тогда вы по адресу. Тишины здесь навалом. Она даже в ушах звенит. — Она откинулась на спинку стула, и её взгляд скользнул по его фигуре. — Вы здесь новый. Я бы запомнила.

— Я бываю редко.

— Жаль. Приятно видеть кого-то, кроме миссис Гловер и призраков прошлых читателей. Я уверена, они тут тоже есть. Чувствуете? — Она сделала преувеличенно таинственное лицо, и в уголках её рта дрогнула улыбка.

Аэлиан почувствовал. Не призраков, но тонкий, едва уловимый след магии — может, от старого заклинания защиты, вмурованного в фундамент, а может, просто накопленную тишину веков. Но он лишь сказал:

— Воздух здесь действительно особенный.

— Меня зовут Алина, — сказала девушка, протягивая руку. Её пальцы были длинными, тонкими, холодными.

Он взял её руку, и в момент прикосновения что-то ёкнуло в его груди. Не магия, не всплеск силы. Нечто более простое и от того более пугающее — искра. Ощущение живого, теплого, настоящего контакта. Он забыл, каково это.

— Аэлиан, — представился он, отпуская её руку чуть медленнее, чем следовало.

— Аэлиан, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Редкое. Красивое. Подходит вам.

— А Алина? — спросил он, садясь на стул напротив, вопреки всем своим правилам.

— Из мифов. Небесная лира. Мама была романтиком. Надеялась, что я буду легкой и мелодичной. — Она усмехнулась, и в этой усмешке была горечь. — Получилось как всегда. Струны натянуты до предела, и звук выходит слишком резкий, слишком громкий для этого тихого места.

Он смотрел на неё, и его древняя, уставшая душа, казалось, шевельнулась в глубине. Он видел не только её. Он видел тень, обнимавшую её плечи — бледную, холодную тень болезни. Он не был целителем, но магия, связанная с жизнью и памятью, позволяла чувствовать угасание. Она горела ярко, но как последняя вспышка перед тем, как свеча погаснет.

— Что вы ищете в этих книгах? — спросил он, чтобы отвлечься от этого знания.

— Красоту, — ответила она просто, погладив ладонью раскрытый фолиант с репродукциями Моне. — Её так много было создано. Я пытаюсь… успеть её увидеть. Хотя бы на картинках. Потому что в Лувр или Уффици меня уже не пустят.

Он понял всё. Один лишь намёк, но ему, прожившему тысячелетия, хватило.

— Почему? — спросил он мягко, хотя знал ответ.

Алина посмотрела на него прямо, без жалости к себе и без сожалений. — Потому что у меня осталось месяца три, Аэлиан. От силы. И иммунитет, и деньги, и силы на дальние поездки закончились примерно одновременно. Поэтичная справедливость, не находите?

Она произнесла это так же просто, как говорила о красоте на картинах. Без пафоса, без ожидания сочувствия. Это был факт, такой же неопровержимый, как дата на газетной полосе. Аэлиан слушал и чувствовал, как внутри него что-то сдвигается, огромное и заржавленное, будто шестерни механизма, который не использовался веками. Жалость? Нет. Он прожил слишком долго, чтобы жалеть смертных. Смерть была их определяющим качеством, тем, что придавало их смеху ценность, а слезам — смысл. Но было другое — почти забытое чувство вызова. Она бросала вызов не только болезни, но и его собственной апатии. Она сидела здесь, в пыльном склепе, и глотала мир глазами, пока он, обладавший вечностью, тратил её на то, чтобы стереть себя по крупицам.

— Поэтичная, — согласился он, и его собственный голос показался ему чужим, менее отстранённым. — И несправедливая.

Алина пожала плечами, и движение это было удивительно грациозным, как у птицы, поправляющей крыло. — Справедливость — понятие для тех, кто верит в весы. Я верю в случай. Случайно родилась с поломанными генами. Случайно встретила вас сегодня. Всё остальное — производные.

— Вы философ.

— Умирающие часто становятся философами. Или религиозными фанатиками. Мне повезло с темпераментом — склоняюсь к первому. — Она закрыла книгу, отодвинула её. — А вы кто, Аэлиан? Кроме того, что ищете тишину.

Вопрос повис в воздухе, нагруженный пылью и тишиной. Кто он? Маг. Бессмертный. Скиталец. Пустой сосуд. Лжец. Он не мог сказать ничего из этого.

— Скиталец, — выбрал он наконец самое близкое к правде из допустимого. — Который слишком долго был в пути и забыл, зачем куда-то идёт.

— Знакомое чувство, — она кивнула, и её взгляд стал пристальным, анализирующим. Он чувствовал, как эти серо-зелёные глаза сканируют его лицо, выискивая трещины в маске равнодушия. — Но в вас нет отчаяния. Есть… усталость. Но не такая, как у больных. У вас усталость не от недостатка времени, а от его избытка.

Он едва не отпрянул. Она ударила слишком близко к цели, не зная даже, во что целится.

— Вы умеете читать людей, — заметил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Практика. Когда тебе остаётся только смотреть, начинаешь видеть больше. Вы, например, сейчас хотите уйти. Это видно по тому, как пальцы вашей правой руки слегка сжались. Инстинкт бегства от тяжелых тем.

Аэлиан разжал пальцы, которых сам не ощущал. Она была права. Каждая клетка его тела требовала отступить в привычную тень, в безопасность одиночества. Но что-то другое, давно дремавшее, удерживало его на стуле. Любопытство. Вызов.

— А что, если я не хочу уходить? — спросил он, и в его интонации прозвучала та самая, почти забытая игра.

Алина улыбнулась, и на этот раз улыбка коснулась её глаз, сделав их моложе и беззащитнее. — Тогда, наверное, стоит сменить обстановку. Тишина здесь начинает давить. Вы не проводите экскурсии по самым унылым уголкам города для умирающих девушек?

Он поднялся. — Я не знаю, что считается унылым. Для меня весь город — декорация.

— Идеально. Значит, будете непредвзяты. — Она собрала свои книги, движения её были быстрыми и точными, но когда она встала, ей на мгновение пришлось опереться о стол. Лёгкая волна слабости, мгновенно подавленная усилием воли. Аэлиан заметил это, заметил, как напряглись мышцы её спины под тонким свитером, как она сделала глубокий, но почти неслышный вдох. Героизм повседневности. Он протянул руку, чтобы помочь ей с пальто, висевшем на спинке стула. Его пальцы коснулись ткани, а затем — её плеча, когда он помогал надеть его. Через слой шерсти он почувствовал хрупкость её костей, острые лопатки. И снова — тот разряд, простое человеческое тепло, от которого его собственная вечная прохлада вдруг показалась ему болезнью.

Они вышли на улицу. Туман немного рассеялся, превратившись в влажную дымку, которая серебрила волосы Алины и оседала на ресницах. Она задрала голову, вдыхая воздух полной грудью.

— Пахнет морем и гниющими водорослями. И жизнью. — Она посмотрела на него. — Куда ведёте?

— Куда угодно, — сказал Аэлиан. И это была правда. Впервые за долгие годы у него не было маршрута. Он просто пошёл рядом с ней, подстраиваясь под её неспешный, иногда немного неуверенный шаг.

Они шли по набережной, мимо закрытых летних кафе, мимо рыбаков, чинящих сети. Алина говорила. Говорила о красках на полотнах Тёрнера, о том, как свет преломляется в морской воде, о вкусе устриц, которых она пробовала однажды в Париже и которые показались ей похожими на поцелуй океана. Её слова лились потоком, насыщенными, яркими, будто она пыталась вложить в них всю ту жизнь, которой ей было отпущено. Аэлиан молчал, слушал, и странное чувство наполняло его. Он не стирал воспоминаний. Он их накапливал. Каждый её жест, каждая интонация, свет в её глазах, когда она говорила о любимой картине — всё это отпечатывалось в нём с болезненной чёткостью. Он ловил себя на том, что наблюдает за движением её губ, за тем, как тень от ресниц падает на щёки, за тем, как она иногда, увлекаясь, хватала его за рукав, чтобы подчеркнуть мысль.

— А вы? — спросила она вдруг, обрывая свой монолог о скульптурах Микеланджело. — Что вас заставляет чувствовать себя живым? Если не секрет, конечно.

Он долго смотрел на серую линию горизонта, где море сливалось с небом. Что заставляло? Когда-то — новые земли, новые знания, любовь, война. Потом — ничего. Только медленное движение к небытию.

— Сейчас, — сказал он, и сам удивился своей откровенности, — меня заставляет чувствовать живым ваш голос.

Алина остановилась. Они дошли до старого пирса, уходящего в туман. Волны лениво лизали сваи. Она повернулась к нему, и её лицо было серьёзным.

— Это красиво. И очень грустно. Потому что это комплимент не мне, а моей скоротечности. Я — напоминание о том, чего у вас нет.

— У меня нет ничего, Алина. Только время. Которое стало тюрьмой.

— Тогда давайте заключим сделку.

Глава 2

Память была о море. Не о том, что плескалось за окном его квартиры — серое, холодное, вечно недовольное. А о море юга, о том, что помнило тепло тысячелетних солнц и пахло солью, смешанной с ароматом цветущих апельсиновых рощ. Аэлиан держал её в руках, как раковину: замкнутую, законченную, готовую к тому, чтобы её выбросили на берег забвения.

Он сидел в кресле у окна, глядя на дождливый рассвет. В пальцах, сложенных чашечкой, мерцал слабый свет — не ярче пламени свечи. Внутри этого света танцевали отрывки: вспышка паруса на бирюзовом горизонте, вкус вина из глиняной чаши, грубый смех мужчины с бородой, заплетённой в ракушки. Друг. Кажется, его звали Кир. Или Кирено. Имя уже расплывалось, как чернила на мокром папирусе.

Магия требовала оплаты. Не крови, не сил — эмоций. Чтобы стереть, нужно было пережить снова, выскоблить до дна, до той пустоты, где не оставалось ничего, кроме лёгкого пепла на душе. Аэлиан погрузился в воспоминание. Он позволил себе снова почувствовать солёный ветер на коже, радость от удачного улова, тёплую тяжесть дружеской руки на плече. А затем — медленно, методично — начал стирать.

Свет в его ладонях померк, сжался в точку и погас. В ушах на мгновение воцарилась абсолютная тишина, та самая тишина между тактами, где когда-то жила магия. Теперь она была просто пустотой. В груди что-то щёлкнуло, как переключатель в темноте. Море, друг, юг — всё это стало набором бесцветных фактов, лишённых веса и запаха. Он знал, что это было, но больше не чувствовал.

Осталась только усталость. Глубокая, костная, как вечная мерзлота.

Он поднялся, и кости ответили тихим скрипом, хотя тело его, застывшее в облике мужчины лет тридцати пяти, не старело. Старилась душа. Она вся была похожа на старую библиотеку, где книги медленно превращаются в пыль.

Дождь за окном стих, сменившись хмурым, влажным сиянием. Аэлиан накинул простой тёмный плащ и вышел. Городок просыпался, пахнул мокрым асфальтом, свежей выпечкой и далёким, неистребимым запахом моря. Он шёл без цели, позволяя ногам нести себя. Так он прожил последние десятилетия — как сомнамбула в отлаженном сне.

Его ноги сами привели его к старой публичной библиотеке, зданию из красного кирпича, которому было лет сто, не больше. Для него — мгновение. Здесь пахло временем, но человеческим, не его: пылью бумаги, клеем переплётов, деревянными полками, впитавшими тысячи прикосновений. Это место он посещал редко: слишком много следов мимолётных жизней, слишком навязчивый шёпот забытых слов. Но сегодня тянуло именно сюда, в это хранилище чужой памяти.

Внутри было тихо и пустынно. Лишь где-то в глубине скрипела тележка с книгами. Аэлиан прошёл между стеллажами, пальцы скользнули по корешкам, не читая названий. Он искал не книгу, а тишину. Но тишина не приходила.

Потому что в дальнем углу, у высокого окна, залитого рассеянным светом, кто-то смеялся. Смех был негромким, хрипловатым, отчего-то щемяще живым. Он резал библиотечную тишь, как стекло.

Аэлиан замедлил шаг. За поворотом стеллажа он увидел её.

Девушка сидела на широком подоконнике, поджав под себя ноги, в огромном свитере, который тонул на её хрупких плечах. Книга лежала у неё на коленях, но она не читала. Она смотрела в окно, на клочок серого неба между ветвями старого клёна, и улыбалась. Улыбка была странной: одновременно радостной и бесконечно печальной. Её волосы, цвета тёмного мёда, были коротко острижены, почти как мальчишечьи, что ещё больше подчёркивало хрупкость шеи, резкие скулы, большие глаза. И тени под ними — глубокие, синеватые, как будто её отлили из фарфора и забыли обжечь в печи до конца.

Она обернулась, почувствовав его взгляд. Глаза встретились. У неё они были серо-зелёные, цвета моря в день, подобный нынешнему.

— Я вам мешаю? — спросила она. Голос совпал со смехом — низковатый, с лёгкой хрипотцей. — Здесь обычно никого нет в такое рано.

— Нет, — ответил Аэлиан, и его собственный голос прозвучал непривычно глухо после долгого молчания. — Вы не мешаете. Я просто… иду.

— Куда? — Она улыбнулась снова, и в уголках её глаз собрались лучики морщинок. Ей на вид было лет двадцать пять, но что-то в её взгляде было старше.

— Никуда.

— Значит, мы с вами в одной лодке. Я тоже никуда. Точнее, я везде успеваю. Пока сижу тут. — Она похлопала ладонью по подоконнику рядом с собой, приглашая. Жест был настолько естественным и бесстрашным, что Аэлиан, после мимолётного колебания, подошёл и прислонился к стене рядом, не садясь. Близость к этому живому, яркому, но явно угасающему огоньку была одновременно мучительной и притягательной.

— Вы часто здесь бываете? — спросил он, больше чтобы что-то сказать.

— Каждый день, когда могу. Когда хватает сил дойти. — Она посмотрела на свою книгу. Это был томик японской поэзии. — Здесь пахнет вечностью. Ну, знаете, бумага, слова… Они же остаются. Дольше нас.

Ирония в её словах была горькой и прозрачной. Аэлиан почувствовал, как что-то сжимается внутри него. Он видел болезнь. Не как врач, а как существо, знакомое со смертью куда ближе, чем любой живой. Он видел её след в прозрачности её кожи, где синели тонкие вены, в лёгкой дрожи пальцев, в том, как глубоко она вдыхала, словно каждую порцию воздуха приходилось выигрывать в борьбе.

— А вы? — перебила она его мысли. — Вы тоже ищете вечность среди стеллажей?

— Я ищу забвение, — сказал он честно, сам удивившись своей откровенности.

Её глаза расширились, затем прищурились с интересом.

— Забвение? Это скучно. Вечность — тоже скучно, наверное. А вот миг… миг — это интересно. Вот смотрите. — Она указала на окно. На стекле, благодаря разнице температур внутри и снаружи, нарастал иней. Слабый утренний свет лепил из него причудливые узоры, похожие на папоротники или на кристаллические города. — Красиво, да? Через час солнце выйдет из-за туч, стекло прогреется, и всё исчезнет. Весь этот лес. И он больше никогда не повторится точно так же. Вот это — миг. Его и нужно ловить.

Она говорила с таким жаром, с такой отчаянной убеждённостью, что Аэлиан почувствовал давно забытый толчок где-то в груди. Как будто замок, покрытый ржавчиной, дрогнул.

— Вы умеете ловить миги? — спросил он, и в его голосе прокралась тень чего-то, что могло быть насмешкой, а могло — искренним вопросом.

— Учусь, — она улыбнулась во весь рот, и это преобразило её лицо, отодвинув тени, болезнь, сделало его ослепительно живым. — Например, сейчас. Этот миг. Разговор с незнакомым красивым мужчиной в библиотеке в дождливое утро. Он уже в копилке.

«Красивый мужчина». Эти слова, произнесённые так легко, без кокетства, а как констатация факта, смутили его. За тысячелетия он слышал подобное бессчётное количество раз.

Её слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом старых страниц. «Красивый мужчина». Аэлиан почувствовал, как древний, автоматический механизм внутри него пытался сработать — отбросить комплимент, как гальку, отнестись к нему как к ничего не значащему шуму. Но механизм заскрипел и дал осечку. Потому что она не смотрела на него с восхищением или желанием обладать. Она констатировала, как констатировала бы красоту инея на стекле. Безлично. А потому — невыносимо честно.

— Забвение ищут те, кто устал помнить, — сказала она, словно продолжив его собственную мысль. Её пальцы, тонкие и бледные, провели по страницам книги, не перелистывая. — А вы устали?

Вопрос был настолько прямым, что обезоружил. За тысячелетия никто не спрашивал его об этом. О силе — да. О секретах — конечно. Об усталости души — никогда.

— Да, — снова вырвалось у него, к его собственному изумлению. Он, мастер масок и молчания, за пять минут разговора с этим хрупким созданием сказал две горькие правды. — Безмерно.

— Я вам завидую, — она откинула голову на холодное стекло, закрыв глаза. Ресницы, темные и влажные от собственного дыхания, легли на синеватые веки. — Вы устали от воспоминаний. А я… я боюсь, что мне нечего будет вспомнить. Что все миги ускользнут, и останется только одна длинная, серая полоса. Как это небо.