Сожги мою вечность

— Я не красива, — сказала она просто, не как жалоба, а как факт.

— Ты — сама жизнь, — возразил он, и его голос звучал хрипло. — А жизнь в момент своего ухода — самое прекрасное и невыносимое зрелище.

Он наклонился и прижал губы к тому месту, где под кожей пульсировала тень опухоли. Не к самой груди, а к ребру, к боковой части, где, как он знал, таился враг. Поцелуй был нежным, почти благоговейным. Алина вздрогнула, и из её горла вырвался сдавленный стон — не от боли, а от неожиданности, от того, что кто-то коснулся самого эпицентра её смерти без страха и отвращения.

После этого все замедлилось и ускорилось одновременно. Его пальцы разучили каждую выпуклость её ребер, каждое углубление на талии. Его губы следовали за пальцами, оставляя влажные, горячие следы на её холодной коже. Он дышал ей, впитывал её запах — теперь чистый, без слоев одежды, запах тепла, легкой испарины и той самой горькой медицины, которая стала частью её ауры. Алина отвечала ему дрожью, тихими всхлипами, пальцами, которые рвали ткань его одежды, пытаясь добраться до него.

Когда он наконец сбросил свою одежду, она замерла, рассматривая его. Его тело было безупречным — без шрамов, без следов времени, с гладкой кожей и рельефом мышц, который не менялся веками. Нечеловечески совершенным.

— Как статуя, — прошептала она, проводя ладонью по его груди. — Холодная.

— Согрей меня, — попросил он, и это была самая искренняя просьба, которую он кому-либо делал.

Она притянула его к себе, прижалась всем телом. Контраст был разительным: её хрупкое, теплое, смертное тело против его твердого, прохладного, вечного. Но в точке соприкосновения начиналось что-то новое. Тепло перетекало от нее к нему, а его холод, кажется, притуплял глухую, фоновую боль, которую она всегда носила в себе.

Он уложил её на диван, на мягкий, потертый плед. Свет лампы рисовал золотые блики в её волосах, отбрасывал длинные тени под скулами. Он смотрел на нее, и в этот миг Аэлиан понял, что не стирает воспоминание.

Глава 4

Он переступил порог, и мир сжался до размеров прихожей, пропахшей масляной краской, скипидаром и чем-то сладковатым — сушеными травами или, может, самим временем, застрявшим в углах. Алина сбросила туфли, и её босые ноги, бледные, с синеватыми прожилками, бесшумно скользнули по потертому паркету.

— Проходи, — сказала она через плечо, и голос её звучал уже иначе — не как на набережной, вынужденно громкий из-за ветра, а тихо, почти интимно. — Извини за беспорядок. Беспорядок — мой основной соавтор.

Аэлиан огляделся. Беспорядок был одушевленным, почти разумным. Холсты стояли лицом к стенам, как наказанные дети. На одном, прислоненном к книжной полке, он разглядел вспышку алого — мак, разорванный ветром. На другом — абрис человеческой фигуры, растворенный в серо-голубых разводах. На подоконнике в стеклянных банках торчали кисти, их щетина засохла в причудливых, страдальческих позах. И повсюду — бумага. Наброски, эскизы, просто клочки, где карандашный штрих ловил изгиб ветки, профиль незнакомца, тень от чашки.

— Ты не рисуешь, — произнес он, следуя за ней в небольшую комнату, служившую, судя по всему, и гостиной, и спальней, и мастерской. — Ты ловишь. Прячешь кусочки мира, пока они не исчезли.

Алина обернулась, и в её глазах мелькнуло удивление, а затем — признательность.

— Да. Именно так. Садись, где хочешь. Хочешь чаю? Кофе? Вина? У меня есть странное вино, которое мне прислал друг из Грузии. Оно пахнет кожей и дымом.

— Кофе, — сказал Аэлиан. Он выбрал старый кожаный диван, провалившийся посередине. Сидение приняло его форму с тихим стоном пружин.

Она исчезла на крохотной кухне, и он слышал, как звенит ложка о фарфор, как шипит вода. Он сидел неподвижно, позволяя пространству впитываться в него. Здесь не было печати вечности, как в его собственной, нарочито пустой квартире. Здесь все дышало скоротечностью. Каждый предмет был свидетелем мгновения, которое уже не повторится. Даже воздух был другим — заряженным не магией, которая для него была лишь угасающим эхом, а чем-то более острым и хрупким: жизнью, проживаемой вполсилы, но с удесятеренной интенсивностью.

Она вернулась с двумя большими чашками. Пахло крепким, почти горьким кофе.

— Без сахара, — сказала она, подавая ему чашку. — Я угадала?

— Угадала.

Она села напротив, в глубокое кресло, поджав под себя ноги. Теперь, при свете лампы под абажуром из желтого стекла, он видел все детали. Тонкие морщинки у глаз — не от возраста, а от привычки щуриться, всматриваясь вдаль или в работу. Легкую прозрачность кожи на висках, где просвечивали голубые жилки. И ту самую тень, не физическую, а метафизическую, ту самую печать, которую он разглядел сразу. Она висела над ней легкой, но неотвратимой дымкой.

— Ты так и не сказал, как тебя зовут, — заметила Алина, отпивая кофе.

— Аэлиан.

— Аэлиан, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Редкое. Старинное. Тебе оно подходит. А я — Алина. Ты уже знаешь.

— Знаю.

Она смотрела на него прямо, без стеснения.

— И ты знаешь, что я умираю.

Это было не вопрос, а констатация. Он кивнул, один раз, медленно.

— Да. Я вижу.

— А я вижу, что ты… не живешь. Во всяком случае, не так, как все. Ты как будто давно умер, но забыл об этом и ходишь среди живых по инерции.

Её слова ударили в самую сердцевину с такой точностью, что он едва не дрогнул. Тысячелетняя усталость, накопленная в каждом атоме его существа, отозвалась глухим гулом.

— Возможно, ты права.

— Что же ты ищешь, Аэлиан? Если не жизнь?

— Забвение, — выдохнул он, и впервые за долгие годы это слово прозвучало не как цель, а как признание поражения.

Алина поставила чашку. Её глаза стали мягче, почти жалостливыми, но не к нему — к тому, что он сказал.

— А я ищу обратное. Я хочу все запомнить. Каждый луч света на этой стене. Запах кофе. Ощущение этой колючей ткани кресла под ладонью. Даже боль. Особенно боль. Потому что это доказательство того, что я ещё здесь.

Контраст был настолько оголенным, что между ними повисло молчание. Он, вечный, желавший стереть себя в небытие. Она, мимолетная, цепляющаяся за каждую песчинку существования.

— Почему ты пришел со мной? — спросила она тихо. — Из жалости?

— Нет. — Его ответ прозвучал резко. — Не из жалости. Я… почувствовал свет. Внутри тебя. Такой яростный и короткий, как вспышка магния. Мне захотелось быть ближе к нему. Пока он не погас.

Её губы дрогнули. Она отвела взгляд, потом снова встретился с ним.

— У меня была мечта, — сказала она, и голос её стал ещё тише, но от этого только увереннее. — Глупая, наверное. Прежде чем все кончится… я хотела почувствовать себя желанной. Не как больная, не как объект заботы или сочувствия. А как женщина. Чтобы кто-то захотел меня не вопреки, а… потому что. Потому что я есть. Даже такая.

Аэлиан замер. Вечность научила его читать желания, скрытые под слоями слов, условностей, страхов. Её желание было кристально чистым и отчаянно человеческим. Оно не было о простом физическом акте. Оно было о подтверждении бытия. О том, чтобы оставить на коже памяти отпечаток другого тела, как доказательство: я была здесь, меня касались, я не исчезла бесследно.

— Ты желанна, — сказал он, и слова эти, вырвавшиеся помимо воли, прозвучали не как комплимент, а как древнее заклинание, как констатация факта мироздания.

Она встала. Медленно, как бы преодолевая невидимое сопротивление. Подошла к нему. Её движения были лишены кокетства, в них была только обнаженная решимость. Она остановилась перед ним, между его коленями. Её пальцы коснулись его щеки — легкое, исследующее прикосновение, которое он почувствовал всем существом, как ожог.

— А ты? — прошептала она. — Ты можешь захотеть? Или в тебе остались только тени?

Вопрос был вызовом. Ему, чье тело было совершенной, неизменной оболочкой, давно забывшей, что значит по-настоящему жаждать. Ему, кто столетиями подавлял в себе любые порывы, видя в них лишь источник новых мучительных воспоминаний.

Но когда её пальцы скользнули по линии его челюсти, когда он вдохнул её запах — краски, кофе и что-то неуловимо-сладкое, возможно, шампунь, — в глубине, под толщей ледяного безразличия, что-то дрогнуло. Не желание, нет. Нечто более древнее и фундаментальное. Ответ на её свет. На её отчаянную, обреченную жажду жизни.

Он поднял руку и накрыл её ладонь своей. Её кожа была теплой, живой, пульсирующей под его пальцами тонкой, частой дрожью.

— Внутри меня пустота, Алина, — сказал он честно. — Я могу дать тебе только её.

— Пустота… может быть именно то, что мне нужно, — закончила она фразу, не отводя руку. — Чтобы наполнить её собой. Хотя бы на время.

Её слова повисли в воздухе, смешавшись с ароматом кофе и пыли. Аэлиан почувствовал, как под его ладонью её пульс участился, словно маленькая птица, бьющаяся о ребра. Это был ритм конечности, отсчет, который он перестал слышать в себе веками. И в этом ритме была такая невыносимая, такая хрупкая красота, что его собственная пустота заныла, как давно забытая рана.

— Ты не понимаешь, — голос его сорвался, став низким, почти сиплым. — То, что я могу дать, — это не полнота. Это тишина. Это отсутствие.

— А я тебе предлагаю присутствие, — парировала она, и её пальцы вновь задвигались, скользя по его скуле к виску, к линии волос. — Мое. Здесь и сейчас. Разве это не сделка? Твоя тишина — за мой шум. Моя жизнь — за твое… что там у тебя?

Она наклонилась ближе. Её дыхание коснулось его губ — теплое, с легкой горчинкой кофе. Аэлиан закрыл глаза. Внутри него бушевала тысяча лет противоречий. Инстинкт самосохранения, отточенный столетиями уединения, кричал, чтобы он отступил, чтобы оставил эту вспышку человеческого света гореть в одиночестве, не обжигаясь. Но что-то другое, более глубокое и дремавшее так долго, что он уже считал его мертвым, медленно шевельнулось. Это было не желание в обычном смысле. Это была жажда… не забвения, а наоборот, воспоминания. Воспоминания о том, каково это — быть живым. Чувствовать не как наблюдатель, а как участник.

— Я боюсь причинить тебе боль, — выдохнул он, открыв глаза. Её лицо было так близко, что он видел каждую ресницу, легкую сухость кожи на губах, расширенные зрачки, в которых отражался его собственный, застывший лик.

— Боль — это часть сделки, — прошептала Алина. — Я не боюсь своей. А твоей… У тебя разве ещё осталось что-то, что может болеть?

Он не ответил. Вместо этого его руки сами нашли её талию — хрупкую, почти невесомую под тонкой тканью свитера. Он притянул её к себе, и она потеряла равновесие, мягко опустившись к нему на колени. Легкость её тела была обманчивой; в ней была плотность сжатой пружины, вся энергия, отведенная ей на жизнь, собранная в этом одном моменте.

Их губы встретились не сразу. Сначала он просто прижался лбом к её лбу, вдыхая её, позволяя её теплу проникать сквозь ледяную корку его бесчувствия. Она издала тихий, сдавленный звук — не страха, а признательности. Её руки обвили его шею, пальцы вплелись в его волосы.

Первый поцелуй был исследованием. Её губы были мягкими, настойчивыми, они двигались против его неподвижности, прося, требуя ответа. Аэлиан отдался этому медленно, как человек, погружающийся в ледяную воду. Сначала шок — от близости, от тепла, от вкуса. Потом — медленное пробуждение нервных окончаний, которые он давно считал атрофированными. Он ответил ей, и его поцелуй из робкого стал глубоким, властным. В нем проснулась память — не о конкретной женщине, а о самом акте, о том, как губы могут говорить то, для чего нет слов.

Она откинула голову назад, обнажив горло, и он приник к этому пульсирующему месту губами, чувствуя, как бьется жизнь под тонкой кожей. Его руки скользнули под её свитер, нашли теплый, шелковистый живот. Она вздрогнула, но не отстранилась, а, наоборот, прижалась сильнее.

— Дай мне все, — прошептала она ему в ухо, и её голос был хриплым от желания. — Даже если это ничего. Особенно если это ничего.

Он поднял её на руки — она весила так мало — и перенес на узкую кровать, заваленную подушками и скомканным одеялом. Окно было приоткрыто, и ночной воздух, холодный и влажный, смешивался с жаром, поднимающимся от их тел. Аэлиан стоял над ней, смотря, как она сбрасывает свитер через голову. Её тело было бледным, почти прозрачным, с выступающими ключицами и ребрами. Следы болезни были написаны на нем, как карта убывающей территории. Но в её глазах горел такой огонь, что эти следы становились не признаками угасания, а шрамами яростной битвы за каждое мгновение.

Он разделся быстро, без стеснения. Его собственное тело было безупречным, лишенным изъянов, вечно застывшим в расцвете сил. Контраст был мучительным и прекрасным. Она протянула к нему руки.

— Ты так прекрасен, — сказала она, и в её голосе не было зависти, только грусть и восхищение. — Как мраморная статуя.

— А ты живешь, — ответил он, опускаясь рядом с ней. — Каждая твоя клетка кричит об этом.

Он начал с поцелуев. Медленных, тщательных, как если бы он хотел запомнить карту её тела. Каждую родинку на плече, шрам от давно забытой царапины на колене, тонкие растяжки на боках. Он целовал впадину между грудями, чувствуя, как её сердце колотится, как загнанное. Его губы скользили по ребрам, и он слышал её прерывистое дыхание. Его руки ласкали её бедра, внутреннюю поверхность, такую нежную, что казалось, кожа вот-вот порвется под его пальцами.

— Аэлиан… — простонала она, когда его пальцы нашли её влажность, жаркую и готовую. Её тело выгнулось, и она вцепилась ему в плечи.

Для него это было путешествием в забытый мир. Каждый её вздох, каждый стон, каждая непроизвольная дрожь были громче любых слов. Он чувствовал, как его собственная пустота начинала заполняться этими звуками, этими ощущениями. Не мыслями, не эмоциями — чистым, нефильтрованным сенсорным потоком. Её запах — теперь смесь возбуждения, пота и того неуловимого сладкого оттенка — стал для него единственным ароматом в мире.

Когда он вошел в нее, она закричала — тихо, сдавленно, и слезы выступили у нее на глазах. Не от боли, понял он, а от переполнения. От того, что чувство было слишком интенсивным, слишком реальным. Он замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как её тело сжимается вокруг него, плотное, живое, неумолимо настоящее.

— Не останавливайся, — выдохнула она, и её ноги обвили его поясницу. — Пожалуйста.

Он начал двигаться. Медленно сначала, сосредоточенно, следя за каждым изменением в её лице. Потом быстрее, подчиняясь ритму, который диктовало её тело, её короткие, прерывистые вздохи. Её руки бродили по его спине, впивались в него, цеплялись, как если бы она пыталась вскарабкаться на него, подняться выше, дальше от пропасти, которая ждала её в конце.

Аэлиан потерял счет времени. Вечность, которую он носил в себе, сжалась в этот один, бесконечно растянутый миг. Не было прошлого, не было будущего. Было только темное, захламленное пространство комнаты, скрип кровати, их сплетенные тела, сливающиеся в одно целое. Он чувствовал, как её внутренности сжимаются вокруг него все сильнее, как волна нарастает в глубине её живота. Её глаза были широко открыты, смотрели прямо на него, и в них он видел не себя, а отражение того самого яростного, короткого света который горел теперь не где-то в глубине, а здесь, на поверхности, вырвавшись наружу в этом последнем, отчаянном самоутверждении. Он видел, как этот свет заливает её изнутри, как он пульсирует в такт их движениям, становясь все ярче, нестерпимее. И тогда он позволил себе то, чего не позволял веками — отпустить контроль. Не думать. Не анализировать. Просто чувствовать.

Его собственное тело, долго бывшее лишь удобной оболочкой, внезапно напомнило о себе волной нарастающего напряжения. Оно было чужим, почти враждебным в своей интенсивности. Каждый нерв, каждая мышца кричали, требуя разрядки. Алина почувствовала это изменение в его ритме, в жесткости его объятий. Она притянула его лицо к себе и прошептала прямо в губы, обжигая дыханием:

— Со мной. Пожалуйста, сейчас.

Это было разрешение. Или, скорее, мольба. Он в последний раз глубоко вошел в нее, прижав её к матрасу всем весом, и ощутил, как её тело вдруг содрогнулось в серии мелких, частых судорог. Её крик был беззвучным — лишь горячий выдох в его рот, и глаза закатились, обнажив белки. Внутри нее все сжалось, затрепетало, обхватывая его пульсирующей, влажной волной. И это, наконец, сорвало его с той мертвой точки, в которой он пребывал. Волна забвения, которую он так искал, нахлынула не извне, а изнутри, из самого центра этого соединения. Слепой, животный спазм вырвал из его горла низкий стон, которого он сам не узнал. Он погрузился в нее до конца, и мир на мгновение рассыпался на осколки чистого, бессмысленного ощущения.

Он лежал на ней, тяжелый, недвижимый, прислушиваясь к бешеному стуку двух сердец — её, частого и легкого, как трепет крыльев, и своего, мерного, глухого, но все ещё отдающегося гулом в ушах. Пот медленно остывал на их коже. Запах секса, соли и влажного тела висел в воздухе, перемешиваясь с пылью и красками. Из открытого окна дул прохладный ветерок, и он чувствовал, как по её спине пробегает мелкая дрожь.

Осторожно, чтобы не придавить её хрупкий каркас, он перекатился на бок, унося её с собой, так что они оказались лицом к лицу, все ещё соединенные, но уже неподвижные. Её глаза были закрыты. По щекам струились слезы, оставляя блестящие дорожки на бледной коже.

— Алина, — тихо позвал он.

Она открыла глаза. В них не было ни стыда, ни сожаления. Только глубокая, бездонная усталость и что-то вроде удивления.

— Я запомню это, — выдохнула она. — Каждую секунду. Даже вот эту… когда все уже кончилось, и стало тихо.

Он не знал, что сказать. Пустота, на которую он жаловался, не исчезла. Но в ней теперь звенел странный, новый отзвук — эхо её трепета, её крика, её тепла. Это не было заполнением. Это было как след на песке — отчетливый, но обреченный быть смытым следующим приливом.

Её рука потянулась к его лицу, пальцы провели по его губам.

— Ты плачешь? — спросила она с легким изумлением.

Он дотронулся до своей щеки. Кончики пальцев оказались влажными. Он смотрел на эту влагу, не понимая. Его тело совершило акт, который должен был быть чисто физиологическим. Но эти слезы… они пришли откуда-то из глубины, из тех пластов, которые он считал навсегда иссохшими.

— Кажется, да, — произнес он хрипло.

— Значит, не все в тебе мертво, — прошептала она, и в уголках её губ дрогнула слабая, победоносная улыбка. — Я достучалась.

Она поморщилась, и он почувствовал, как её тело напряглось от внезапной, внутренней боли. Не от него — от болезни, которая не дремлет. Он инстинктивно притянул её ближе, как бы пытаясь своим холодным бессмертием согреть, защитить. Это было бесполезно, и он знал это.

— Больно? — спросил он.

— Всегда немного больно, — она прижалась лбом к его груди. — Но сейчас… сейчас это просто ещё одно ощущение. Оно вписано в общую картину. И картина эта… она того стоила.

Они лежали в тишине, слушая, как за окном проезжает редкая машина, как где-то капает вода. Постепенно их тела разделились. Он встал, нашел в полумраке кухню, намочил полотенце теплой водой. Вернулся и осторожно вытер её лоб, шею, живот. Она наблюдала за его движениями с той же пристальностью, с какой изучала лица на улице.

— Ты умеешь заботиться, — заметила она.

— Я умею следовать процедурам. Забота… это нечто иное.

— Для меня сейчас — это одно и то же.

Он лег рядом, и она пристроилась в изгибе его руки, прижавшись спиной к его груди. Её позвоночник выступал маленькими бугорками под его ладонью. Он проводил по нему пальцами, чувствуя жизнь, утекающую сквозь эту хрупкую преграду.

— Что ты почувствовал? — спросила она через некоторое время, голос сонный, но настойчивый. — В тот момент. Говори честно.

Аэлиан задумался. Честно? Как описать катаклизм ощущений тому, для кого они являются нормой?

— Я почувствовал… шум, — нашел он наконец слова. — Внутри себя. Твой стон, твое дыхание, биение твоего сердца — все это стало звуком внутри моей тишины. И на мгновение… тишина перестала быть пустотой. Она стала сосудом. Для этого шума.

— А потом?

— Потом шум затих. Осталось эхо.

— Эхо лучше, чем ничего, — пробормотала она, и её дыхание стало ровнее, глубже. Она засыпала.

Он лежал без сна, уставившись в потолок, где тень от абажура рисовала дрожащий круг. Его тело, удовлетворенное, постепенно возвращалось к своему обычному, отстраненному состоянию. Но в центре груди, там, где должно было быть сердце, оставался странный, ноющий след. Не боль. Не радость. Что-то вроде… свежего шрама.

Он думал о её свете. О том, как она, обреченная на угасание, сжигала себя ярче, чем любой из вечных, кого он знал. Она не цеплялась за жизнь — она впивалась в нее зубами, вырывая куски, проглатывая их с жадностью, зная, что больше не будет. В его вечности не было места такой ярости. Была лишь бесконечная, утомительная перспектива, в которой все чувства притуплялись, стирались, как рисунки на песке под вечным ветром.

Алина пошевелилась во сне, издала тихий вздох и снова затихла.

Глава 5

Свет за окном был молочным, рассеянным, словно город кутался в тонкую марлю тумана. Аэлиан не спал. Он сидел в кресле у неровной деревянной столешницы, которую Алина использовала как рабочий стол, и наблюдал, как её грудь под тонким одеялом мерно поднимается и опускается. Ритм был хрупким, чуть сбивчивым — нездоровое сердце, уставшие легкие. Он знал эти признаки. Он видел их бесчисленное множество раз.

Но впервые он не просто констатировал факт. Впервые этот факт отзывался тупой, глубокой болью где-то под ребрами, там, где у смертных, как он смутно помнил, располагалась душа. Он касался пальцами собственных губ, все ещё чувствуя на них её вкус — горьковатый от лекарств, сладковатый от её слюны, безнадежно живой. Это новое воспоминание не было туманным, как все остальные. Оно кристаллизовалось с жестокой четкостью: каждый вздох, каждый стон, тепло её кожи под его ладонями, влага между её бедер, яростный блеск в её глазах, когда она цеплялась за него, как утопающая за соломинку.

Он пытался сделать то, что делал всегда: взять этот свежий сгусток опыта, этот яркий шар света, и сжать его в уголь, в пепел, в топливо для мелкого, бесполезного колдовства. Но что-то сопротивлялось. Воспоминание не поддавалось. Оно жгло изнутри, но не сгорало. Оно было похоже на занозу, вонзившуюся в плоть вечности.

Алина пошевелилась, издала короткий, болезненный звук, прежде чем сознание полностью вернулось к ней. Её лицо сморщилось от спазма, рука инстинктивно потянулась к боку, где под кожей таилась тень, пожирающая её изнутри. Аэлиан встал, беззвучно подошел к крошечной кухне, налил в стакан воды. Когда он вернулся, она уже приподнялась на локтях, смотря на него спутанными, медными прядями.

— Ты ещё здесь, — её голос был хриплым от сна. В нём не было удивления, только усталое удовлетворение.

— Я здесь, — просто сказал он, протягивая стакан.

Она сделала несколько глотков, морщась. Потом откинулась на подушки, изучая его. Её взгляд, всегда такой прямой, сейчас казался особенно проницательным.

— Ты плакал. Вчера. В самом конце.

Аэлиан не стал отрицать. Он сел на край кровати, ощущая под собой тепло её ноги под одеялом.

— Да.

— Почему?

Он долго молчал, подбирая слова, которые бы что-то значили в её мире, измеряемом неделями и месяцами.

— Потому что я забыл, каково это — чувствовать. А ты… ты чувствуешь всё с такой силой, что это заразительно. Как лихорадка.

Алина слабо улыбнулась.

— Страшный диагноз, да. Лихорадка чувств. Смертельный. — Она потянулась и положила ладонь ему на щеку. Прикосновение было прохладным. — А ты знаешь, что я подумала, когда засыпала?

— Что?

— Что я, наверное, украла у тебя что-то. Немного покоя. Немного того забвения, которое ты так ищешь.

— Ты не украла, — его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Ты… встроила. Вставила новый фрагмент в мозаику, которую я пытаюсь разбить.

— И он не выковыривается?

— Нет. Он держится.

Глаза Алины блеснули победным, печальным огоньком.

— Значит, не всё потеряно. Даже для тебя.

Она попыталась резко сесть, и лицо её снова исказила гримаса боли. Аэлиан среагировал быстрее мысли. Его рука легла на её бок, поверх простыни, на то место, где, как он знал, гнездилась опухоль. Он не произносил заклинаний. Он просто позволил крошечной щепотке силы — не из памяти, а из чего-то другого, свежего и тревожного, что клокотало в нём с прошлой ночи, — сочиться через кончики пальцев. Это была не исцеляющая энергия. Исцелить её было нельзя, законы мира, даже остаточные, не позволяли отменить смерть, заложенную в плоти. Это было… притупление. Смягчение острого края. Как если бы он обернул лезвие внутри неё толстым слоем шелка.