Сожги мою вечность

Он смотрел на пульсацию вены на её шее, тонкую, как нить. Каждый удар сердца был маленькой победой над неизбежным. В нём проснулось что-то давно забытое — не желание, не страсть в её простом понимании, а острое, почти болезненное любопытство. Жажда прикоснуться к этому пламени, которое вот-вот погаснет, и обжечься его теплом.

— У вас есть ещё время, чтобы накопить их, — произнёс он, и голос его звучал чуть хриплее.

— Время, — она открыла глаза и посмотрела на него прямо. В её взгляде была бездонная, спокойная печаль. — Оно обманчиво. Его может быть много, но оно пустое. А может быть… вот этот час. И он будет полнее всей прошлой жизни. — Она вдруг выпрямилась, соскользнула с подоконника и встала перед ним. Разница в росте заставила её запрокинуть голову. Свитер сполз с одного плеча, обнажив ключицу — острую, хрупкую, будто вырезанную из слоновой кости. — Вы ведь не просто так пришли сюда. И не просто так подошли ко мне.

Это была не просьба, не вопрос. Это была констатация. Аэлиан почувствовал, как воздух между ними сгустился, стал проводить ток. Он мог солгать. Мог развернуться и уйти в тишину стеллажей. Но его ноги словно вросли в потертый деревянный пол.

— Нет, — согласился он. — Не просто так.

— Почему?

— Потому что вы смеялись, — сказал он, и это была ещё одна правда, маленькая и странная. — А здесь никто не смеётся. Здесь тихо. Как в гробнице.

Её губы тронула улыбка — не радостная, а понимающая.

— Я смеюсь, потому что иначе начну плакать. А плакать уже нет сил. Остаётся только смех. — Она сделала шаг ближе. Теперь между ними оставалось меньше полуметра. Он чувствовал исходящее от неё тепло, слабое, как тепло чашки в остывающих руках. Чувствовал лёгкий запах — мыла, лекарственной горечи и чего-то ещё, неуловимого, индивидуального, что было просто её. — А вы? У вас есть силы плакать?

Он не ответил. Вместо этого его рука, будто помимо воли, поднялась. Он не дотронулся до неё. Он просто остановил ладонь в воздухе, в сантиметре от её щеки, словно проверяя гравитацию этого притяжения. Она не отпрянула. Не моргнула. Её серо-зелёные глаза смотрели в его, и в них читался вызов. И доверие. Страшное, абсолютное доверие обречённого.

— Что вы делаете? — прошептала она, и её дыхание коснулось его кожи.

— Ловлю миг, — тихо ответил Аэлиан.

Он наконец коснулся. Кончиками пальцев провёл по её щеке, от виска к углу тех самых улыбающихся губ. Кожа была невероятно мягкой, почти горячей на ощупь, и под ней он почувствовал мелкую дрожь. Не от страха. От напряжения жизни, сконцентрированной в этой точке.

Она замерла. Её веки прикрылись, длинные ресницы задрожали. Она повернула голову, вжавшись щекой в его ладонь, в этот холодный, чуждый живому человеку покой его руки. Жест был настолько интимным, настолько лишённым кокетства, простым и животным жаждой тепла, что у Аэлиана перехватило дыхание. В груди, в той самой пустоте, где час назад тлел пепел воспоминаний о море, что-то дрогнуло и треснуло. Не эмоция — ещё нет. Но возможность эмоции. Опасная, смертоносная трещина.

— Холодно, — пробормотала она, не открывая глаз. — Ваши руки. Как у человека, который долго шёл по снегу.

— Я и шёл, — сказал он. — Очень долго.

Она открыла глаза. В них теперь горел не просто интерес, а голод. Такой же, какой он начал чувствовать в себе.

— А теперь остановились?

— Кажется… да.

Она медленно, будто боясь спугнуть момент, подняла свою руку и накрыла его ладонь, прижимая её к своей щеке. Её пальцы были тонкими, но хватка — удивительно сильной.

— Тогда, может, согреетесь? — её шёпот был едва слышен. — Пока миг не прошёл.

Аэлиан почувствовал, как все его возрасты, все наслоения забытых жизней содрогнулись и поползли, как лёд во время ледохода. Он был старше этого здания, этого города, этой цивилизации. Он стирал с себя любовь, дружбу, ярость и скорбь. Он был пустым сосудом. И теперь в эту пустоту хлынул водопад — хриплый смех в тишине, серо-зелёные глаза, читающие его насквозь, тепло хрупкого тела под толстой шерстью свитера.

Он наклонился. Медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Она потянулась навстречу.

Первый поцелуй был не поцелуем в полном смысле. Это было прикосновение — его холодных губ к её тёплым, сухим и слегка шершавым от болезни. Это было исследование. Вздох, который она выпустила ему в рот, сладкий и горький одновременно. Её пальцы вцепились в складки его тёмного плаща.

А потом что-то щёлкнуло. Не в ушах, а где-то глубже. И поцелуй изменился. Из осторожного он стал жадным, глубоким, отчаянным. Она отвечала с той же яростной силой, как будто хотела через этот контакт вдохнуть в себя часть его времени, его странного, замороженного бессмертия. А он, в свою очередь, пил из неё жизнь — горячую, солёную, обречённую и оттого невероятно яркую. Его руки скользнули под огромный свитер, обхватив её ребра, чувствуя под тонкой тканью майки каждую косточку, каждое биение её сердца, учащённого и нестройного.

Он оторвался, чтобы перевести дыхание, которого, в сущности, не нуждался, но в его легких горел огонь, которого не знал веками. Он уперся лбом в её лоб, чувствуя, как пульсирует её кровь в висках — частый, неровный ритм, мелодия, обреченная на скорое затихание. Её глаза были закрыты, губы приоткрыты, влажные от его поцелуя. Она дрожала, но не от холода.

— Ты… — она выдохнула, не открывая глаз. — Ты совсем не дышишь. По-настоящему.

Он не стал отрицать. Его пальцы все ещё впивались в её ребра, будто боялись, что она рассыплется, если он ослабит хватку. Через тонкую ткань майки он чувствовал жар её кожи. Этот жар был живым упреком его вечному холоду.

— А ты дышишь за двоих, — прошептал он, и его губы коснулись её века, почувствовав соленый привкус — слез? Нет, просто жизни.

Она наконец открыла глаза. В них не было страха. Была ясность, почти жестокая.

— Я знала, — сказала она тихо. — С первой секунды. Ты не отсюда. Ты не… обычный.

— А ты? — он отстранился на сантиметр, чтобы видеть все её лицо. — Ты самая обычная. И самая необычная из всех, кого я встречал.

Она рассмеялась, снова этим хриплым, разбитым смехом.

— Комплимент от не-человека. Это лестно. — Её руки скользнули под его плащ, обняли за талию, прижала его к себе. Она была худа, почти невесома, но сила, с которой она держалась за него, была силой утопающего, нашедшего скалу. — Что теперь? Ты исчезнешь? Скажешь, что это была ошибка?

Он покачал головой. Ошибка? Да. Но единственная, которую он хотел совершить за последние сто лет.

— Я хочу тебя, — сказал он прямо, и древние слова прозвучали на этом языке грубо и просто. — Здесь. Сейчас.

Её зрачки расширились. Голод в них вспыхнул с новой силой.

— В библиотеке? — в её голосе прозвучал смешок, но тело ответило на его слова — она выгнулась, прижимаясь к нему низом живота, и он почувствовал, как напряглась, как искала контакта.

— Да. Пока миг не прошел.

Он оглянулся. Зал был пуст. Скрип тележки смолк где-то далеко, в другом крыле. Высокие стеллажи образовывали вокруг их угла полукруглую нишу, скрытую от главного прохода. Стекло окна, покрытое инеем, было их единственным свидетелем.

Он снял с себя плащ и расстелил его на широком деревянном подоконнике, на темной шерсти. Действие было ритуальным, и она наблюдала за ним, затаив дыхание, обнимая себя за плечи. Потом он повернулся к ней.

— Не бойся, — сказал он, хотя она не выглядела испуганной.

— Я не боюсь, — ответила она. — Я боюсь только одного — что ты остановишься.

Его руки нашли пояс её джинсов. Пуговица, молния. Звук расстегивающейся молнии в библиотечной тишине был неприличным, громким, возбуждающим. Он присел на корточки перед ней, помогая ей стянуть джинсы и тонкое белье. Она шагнула из кучки ткани, и он увидел её — худые, почти детские бедра, треугольник темных волос внизу, изогнутые, слишком хрупкие колени. Красота увядающего цветка. Он наклонился и прижался губами к внутренней стороне её бедра, чуть выше колена. Кожа там была как бархат, горячий и трепещущий. Она вздрогнула, и её пальцы впились в его волосы.

— Аэлиан, — прошептала она, и он понял, что не назвал ей своего имени. Но она знала. Каким-то образом знала.

Он поднял голову, смотря снизу вверх на её лицо, искаженное ожиданием.

— Как тебя зовут? — спросил он, и это был самый человеческий, самый необходимый вопрос.

— Лия, — выдохнула она. — Просто Лия.

— Лия, — повторил он, и имя обожгло ему язык, как раскаленный уголь. Он встал, обхватил её под ягодицы и поднял, посадив на край подоконника, на разостланный плащ. Стекло было холодным сквозь ткань, и она ахнула, но тут же обвила его ногами за спину, притягивая к себе.

Его собственная одежда мешала. Он отстранился на секунду, чтобы снять простую рубашку и освободиться от брюк. Она смотрела, не отрываясь, её глаза скользили по его телу — телу, застывшему в идеальной, но безжизненной форме. На нем не было шрамов, следов времени, только бледная, холодная кожа, под которой не пульсировала кровь с такой яростью, как под её. Он был статуей, которую она собиралась оживить.

Когда он вернулся к ней, она обхватила его лицо руками.

— Согрейся, — приказала она, и поцеловала снова, глубоко, влажно, забирая его холод в себя.

Его руки скользнули между её ног. Она была уже мокрой, горячей, невероятно живой. Её стон, глухой и сдавленный, утонул в его рту. Он водил пальцами, изучая каждую складку, каждый источник тепла и пульсации, слушая, как её дыхание срывается. Он хотел запомнить это — не как воспоминание, которое потом стереть, а как факт, врезающийся в плоть вечности.

— Хватит… — она застонала, отрываясь от поцелуя. — Хватит изучать. Войди в меня. Пожалуйста.

Её «пожалуйста» было молитвой. Он направил себя, и вошел медленно, давая её телу, такому узкому, принять его. Она вскрикнула — коротко, резко, и вцепилась ему в плечи, ногти впились в кожу. Боль была острой, реальной, и он закрыл глаза, наслаждаясь ею. Он заполнял её, и она обнимала его изнутри, горячая, тугая, пульсирующая.

Глава 3

Ветер с моря пах солью и гниющими водорослями. Аэлиан стоял на променаде, прислонившись к холодному железному ограждению, и смотрел, как волны методично, уже миллиардный раз, разбиваются о бетонные волнорезы. Пустота после стирания воспоминания о южном море была не болью, а именно ничем — ровным, бесцветным пятном на полотне его сознания. Он почти благодарил за это. Почти.

Городок жил своей мелкой, суетливой жизнью. Дети кричали, гоняя мяч. Парочки, сплетенные руками, проходили мимо, поглощенные своим мимолетным счастьем. Старушка кормила чаек. Аэлиан видел их всех как сквозь толстое, чуть мутное стекло. Он был наблюдателем, экспонатом в собственной вечности. Ещё одно воспоминание — стереть. Ещё один день — пережить. Цель была проста: дойти до полного, чистого забвения, до того момента, когда не останется ни одной привязки к этому миру, и тогда, возможно, вечность наконец отпустит его.

Его внимание, рассеянное и равнодушное, выхватило пятно цвета. Не яркое, но… живое. На дальней скамье, под почти голыми ветвями акации, сидела девушка и рисовала в блокноте. Она была закутана в большой шерстяной платок цвета охры, но из-под него выбивались пряди темно-медных волос, которые ветер трепал, как пламя. Не это привлекло его. Аэлиан, за тысячелетия научившийся видеть суть вещей, воспринимал мир слоями. И вокруг этой девушки пульсировал странный, двойной свет. Яркая, трепетная аура короткой, но жаркой жизни — и сквозь неё, как ледяные прожилки в мраморе, проступала холодная, неумолимая тень угасания. Это противоречие было настолько резким, настолько несправедливым, что даже его онемевшее сердце дрогнуло.

Он не планировал подходить. Но ноги сами понесли его вдоль променада, будто тот самый южный бриз, память о котором он только что уничтожил, все ещё толкал его в спину.

Девушка не подняла головы, когда он остановился в нескольких шагах. Она сосредоточенно выводила что-то углем, её пальцы, тонкие и бледные, двигались быстро, уверенно.

— Вы всегда так рассматриваете незнакомцев? — спросила она вдруг, все ещё глядя в блокнот. Голос у нее был низковатый, немного хрипловатый, как будто от долгого молчания или… болезни.

— Только тех, кто рисует волну так, будто слышит её голос, — ответил Аэлиан, удивляясь собственной речи. Он не говорил лишнего с людьми веками.

Она наконец посмотрела на него. Глаза. Боже, глаза. Цвета старого коньяка, с золотыми искорками, и в них — целая вселенная. Не детская радость, а глубокая, взрослая ясность, смешанная с такой бездонной грустью, что ему стало физически трудно дышать. В этих глазах было больше жизни, чем во всем этом городе, и больше принятия конца, чем за все его тысячелетия поисков покоя.

— А вы слышите? — спросила она, прищурившись. — Голос волны?

— Я слышал, как они пели на языке, который уже забыл этот мир, — сказал он честно, опускаясь на свободный край скамьи. Дистанция была соблюдена, но пространство между ними вдруг стало заряженным, плотным.

— Похоже на начало плохого романа, — усмехнулась она, но в усмешке не было злобы. Была усталость. — Меня зовут Алина.

— Аэлиан.

— Редкое имя. Древнегреческое?

— Что-то вроде того.

Они помолчали. Аэлиан смотрел на её рисунок. Она изобразила не просто море. Она нарисовала сам момент перехода — воду, становящуюся пеной, свет, разбивающийся о миллионы капель, миг перед падением. Это было гимном хрупкости.

— Ты умираешь, — произнес он тихо, не как обвинение, а как констатацию факта, который висел в воздухе между ними с первой секунды.

Алина не вздрогнула. Она отложила уголь, вытерла пальцы о тряпицу.

— А ты выглядишь так, будто умер давно и просто забыл об этом, — парировала она. Её взгляд скользнул по его лицу, по слишком гладкой коже, по глазам, в которых отражались не годы, а эпохи. — Что хуже, как думаешь?

Конфликт был установлен. Не враждебный, а фундаментальный. Она — пламя, догорающее, но яркое. Он — холодный пепел, оставшийся после пожара, длившегося вечность.

— Не знаю, — признался Аэлиан. — Я ищу забвения.

— А я пытаюсь ничего не забыть, — сказала Алина. — Каждый запах, каждый оттенок света, каждое прикосновение. Потому что скоро их не будет. Иронично, да?

Она собралась встать, поправила платок. Аэлиан увидел, как на мгновение тень боли исказила её черты, как она чуть прижала руку к боку, под ребрами. Этот жест, такой человеческий, такой беззащитный, пронзил его острее любого магического клинка.

— Позволь мне проводить тебя, — сказал он, поднимаясь. Это была не просьба, а решение.

Алина изучающе посмотрела на него.

— Ты странный, Аэлиан. Опасный?

— Для тебя? Нет. Для себя — возможно.

Она рассмеялась, и этот звук был похож на звон хрусталя, в который дует ветер.

— Ладно. Проводи. Мне вон туда, — она кивнула в сторону старого района с двухэтажными домами.

Они шли медленно, подстраиваясь под её неспешный, немного неуверенный шаг. Говорили о пустяках — о вкусе осенних яблок, о том, как меняется свет в пять часов вечера, о книгах, которые стоит прочесть перед концом света. И с каждым словом, с каждым обменом взглядами, напряжение росло. Оно висело в воздухе, как предгрозовая влажность. Он ловил запах её кожи — теплый, с оттенком миндального мыла и чего-то горьковатого, лекарственного. Она, в свою очередь, украдкой разглядывала его профиль, линии рук, лежащих в карманах пальто.

— Здесь я, — сказала она, останавливаясь у калитки покосившегося деревянного дома. — Спасибо за компанию. И за то, что не стал говорить банальности вроде «держись» или «все будет хорошо».

— Потому что это неправда, — сказал Аэлиан. — Все будет не хорошо. Все закончится. И в этом… есть своя ужасная красота.

Алина замерла, глядя на него широко открытыми глазами. Потом она шагнула вперед, сократила дистанцию до нуля. Её лицо было так близко, что он видел каждую веснушку на переносице, каждую ресницу.

— Ты первый, кто не боится этого говорить, — прошептала она. — Ты не боишься меня. Моей тени.

— Я видел столько теней, что они стали мне роднее света, — его голос прозвучал как бархатный шепот.

Она подняла руку и кончиками пальцев, холодными от ветра, коснулась его щеки. Прикосновение было легким, как падение снежинки, но для Аэлиана оно прозвучало громовым ударом. Тысячелетия он не чувствовал ничего, кроме смутного давления времени, а тут — четкий, конкретный холод её кожи, шероховатость подушечек пальцев, живые линии судьбы на ладони, которую он инстинктивно видел сквозь плоть. Он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это чудо — ощущение.

— Ты настоящий, — прошептала Алина, и в её голосе прозвучало изумление. — Я думала, ты мираж. Призрак из моих мыслей о конце.

— Я более реален, чем хотел бы, — ответил он, и его собственная рука поднялась, будто против воли, накрыла её холодные пальцы, прижала их к своей щеке. Его кожа, вечно сохраняющая одну температуру, должна была казаться ей теплой. Но в этот миг он сам чувствовал, как по ней пробегает ток, почти болезненный, почти желанный. — А ты… ты обжигаешь.

Она не отняла руку. Её взгляд опустился на их соединенные пальцы, потом снова поднялся к его глазам. В золотисто-коньячной глубине плескалось что-то тревожное, любопытное, голодное.

— Зайдешь? — спросила она вдруг, без предисловий, как будто вопрос висел в воздухе с самого начала. — У меня есть кофе. Или чай. И… тишина. Её здесь много.

Аэлиан колебался. Войти в дом смертной. Позволить этому… этому всплеску жизни проникнуть в его вымороженный мир. Это было опаснее, чем любая битва. Но отказ означал вернуться к променаду, к пустоте, к следующему воспоминанию, готовому к стиранию. Он видел, как её грудь поднимается в неглубоком, чуть учащенном дыхании, как трепещет пламя волос на ветру. Её приглашение было маяком в его бесконечной ночи. И он, мореплаватель, уставший от темноты, не мог не пойти на свет, даже зная, что это пламя скоро погаснет.

— Да, — сказал он просто.

Улыбка, тронувшая её губы, была самой искренней вещью, которую он видел за последний век. Она открыла калитку, и они прошли по узкой, заросшей поздними осенними цветами дорожке к крыльцу. Дом пах старым деревом, воском и сушеными травами. Внутри было полутемно, уютно и очень просто. Книги стопками на полу, мольберт у окна, завешенный тканью, плед на грубоватом диване.

Алина сбросила платок, и Аэлиан задержал дыхание. Она была худа, слишком худа, линии ключиц и запястий выступали резко, как у птицы. Но в этой хрупкости была изумительная грация. Движения её, когда она зажигала лампу и шла к маленькой кухне, были точными и экономными, будто она ценила каждую потраченную каплю энергии.

— Садись, — сказала она из соседней комнаты. — Я сейчас.

Он сел на край дивана, ощущая странность происходящего. Его взгляд скользнул по рисункам, приколотым к стене. Море в разных настроениях. Лицо старухи с рынка. Автопортрет — на нем были те самые глаза, полные знания и печали. И везде — этот виртуозный штрих, ловящий самую суть, миг между бытием и небытием. Она была художником не форм, а переходов. Как и он, в сущности. Только она запечатлевала, а он уничтожал.

Она вернулась с двумя глиняными кружками. Села рядом, но не вплотную, оставив между ними расстояние в полметра, которое, однако, ощущалось как сантиметр. Пахло крепким кофе и её — миндалем, акварелью, жизнью.

— Так кто ты, Аэлиан? — спросила она, отпивая маленький глоток и наблюдая за ним поверх края кружки. — Настоящий ответ. Не «что-то вроде древнегреческого».

Он взял свою кружку, почувствовав жар через грубую глину. Напиток был горьким, обжигающим. Настоящим.

— Я тот, кто живет слишком долго. Настолько долго, что память стала бременем, а будущее — тюрьмой. Я ищу способ забыть. Все. Чтобы наконец перестать быть.

Она слушала, не перебивая, её взгляд был серьезным и принимающим.

— А я ищу способ запомнить все, что успею, — сказала она. — У меня опухоль. Здесь. — Она чуть коснулась ладонью боковой части грудной клетки. — Неоперабельная. Химия купирует, но ненадолго. Год, может, меньше. Может, несколько месяцев. Врачи разводят руками. Так что мое будущее измеряется в закатах. И в рисунках.

Говорила она об этом без пафоса, с простой, очищающей жестокостью. И в этой жестокости была свобода.

— И ты не боишься? — спросил он, и вопрос был искренним. Он, видевший столько смертей, не понимал этого спокойствия.

— Боюсь боли, — призналась она. — А конца… нет. Это как… ждать поезда, расписание которого тебе известно. Ты можешь злиться, что он придет, но само ожидание становится частью пути. Я просто стараюсь смотреть в окно и запоминать пейзаж.

Он поставил кружку, повернулся к ней. Вечерний свет из окна падал на её профиль, освещая полупрозрачную кожу у виска, мелкие золотистые волоски на щеке.

— А что ты хочешь запомнить больше всего? — его голос стал тише, интимнее.

Алина медленно перевела на него взгляд. В нем что-то вспыхнуло — не грусть, а вызов.

— Прикосновение, — сказала она прямо. — Не медицинское. Не сочувственное. Настоящее. Желанное. Чтобы знать, каково это — чувствовать себя желанной, когда твое тело становится врагом. Чтобы этот миг остался со мной там, где уже ничего нет.

Воздух в комнате сгустился, стал сладким и тяжелым, как мед. Аэлиан чувствовал, как древняя, давно уснувшая часть его существа пробуждается с рокотом. Это была не просто похоть. Это было признание. Голод души, отраженный в голоде плоти. Она предлагала ему не утешение, а обмен: он давал ей ощущение жизни, а она — ощущение реальности, привязку к «здесь и сейчас», которую он так яростно пытался уничтожить.

Он протянул руку. Не к её лицу, а к её руке, лежавшей на коленях. Охватил её запястье, почувствовал под пальцами тонкую, хрупкую кость, бешеный, частый пульс.

— Ты желанна, Алина, — сказал он, и каждое слово было клятвой, высеченной в камне. — Сейчас. Таким, какой ты есть. Со своей тенью. Своей болью. Своим пламенем.

Глаза её наполнились слезами, но она не заплакала. Она наклонилась вперед, преодолевая ту самую дистанцию в полметра. Её дыхание коснулось его губ — теплое, с горьковатым привкусом кофе.

— Докажи, — прошептала она.

Это был вызов, который он не мог проигнорировать.

Его рука скользнула ей в волосы, погрузилась в мягкую, шелковистую медную гущу.

Она вздохнула, и этот звук был похож на падение последнего листа с дерева — обреченный и прекрасный. Аэлиан наклонился, позволив губам найти её губы. Первое прикосновение было вопросом, едва ощутимым, пробой реальности. Второе — утверждением.

Её губы были суховаты, чуть потрескавшиеся от ветра, но невероятно теплыми, живыми. Он вкусил горьковатый след кофе, соль собственных слез, которые так и не пролились, и под всем этим — чистый, острый вкус её, Алины, той самой, что рисовала умирающие волны. Она ответила ему немедленно, без стеснения, её рот открылся, и её язык встретил его с отчаянной смелостью. Поцелуй углубился, стал влажным, жадным. Она вцепилась пальцами в складки его свитера, притягивая его ближе, как будто боялась, что он испарится.

Аэлиан чувствовал, как мир сужается до точки. До тепла её рта, до шелковистой тяжести волос в его пальцах, до прерывистого, шумного дыхания, которое она прерывала, чтобы вдохнуть его воздух. Тысячелетия отступили, превратились в белый шум. Здесь, сейчас, существовала только эта женщина, чье сердце билось так бешено, словно пыталось выпрыгнуть из хрупкой клетки ребер. Он забыл, каково это — быть захваченным чувством. Это было похоже на падение с огромной высоты, но без страха, с полным принятием конца полета.

Она оторвалась, чтобы перевести дух, её лоб упал ему на плечо. «Не останавливайся, — прошептала она в ткань его одежды. — Пожалуйста».

Его руки скользнули под её тонкую шерстяную кофту, нашли теплую кожу спины. Он ощутил под пальцами каждый позвонок, выступающий, как бусины на нитке. Такую хрупкость. Он боялся сломать её одним неловким движением. Но Алина выгнулась навстречу его прикосновениям, и её жест был полон такого доверия, что у него перехватило дыхание.

— Я не причиню тебе боли, — пробормотал он, целуя её виски, веки, соль у уголков глаз.

— Боль уже есть, — ответила она, глядя на него сквозь полуприкрытые ресницы. — Ты можешь дать что-то другое. Дай.

Он снял с нее кофту, медленно, следя за её реакцией. Она сидела перед ним в простом хлопковом топе, и он видел, как четко очерчены ключицы, как впал живот. Шрам от биопсии, тонкая белая линия ниже ребер. Это тело говорило о борьбе и поражении. И все же оно было прекрасно. Прекрасно своей правдой, своей незащищенностью, своим упрямым горением.

Алина, видя его взгляд, не потупила глаз. Напротив, она подняла руки и стянула топ через голову. Воздух в комнате был прохладным, и её кожа покрылась мурашками. Соски на маленькой, почти девичьей груди затвердели. Она была обнажена перед ним не только физически.