Сожги мою вечность

И когда она тихо застонала во сне, его рука инстинктивно сжалась, прижимая её к себе. Не чтобы удержать. Просто чтобы быть якорем в этом коротком, ускользающем сне.

Её сон был неглубоким, прозрачным, как тонкий лед над черной водой. Он видел, как под веками бегут быстрые тени — сновидения или просто отголоски боли, которую тело не могло заглушить даже в бессознательном состоянии. Иногда её губы шевелились, словно что-то беззвучно говоря, а пальцы слегка вздрагивали на его руке. Он не спал. Сон был для него давно избранным состоянием, а не необходимостью, и сейчас он чувствовал, что любая потеря бдительности, даже на секунду, была бы предательством.

Свет за окном менялся, из серого становился молочно-белым, потом в нем появилась желтизна. Город просыпался — где-то далеко хлопнула дверь, заверещал мусоровоз. Эти звуки не касались их кокона. Здесь было только её дыхание, его собственное сердцебиение и тиканье старых настенных часов в соседней комнате. Каждый щелчок маятника отмерял секунду её жизни, которую он тщательно, как драгоценный камень, укладывал в складки своей памяти.

Он думал о её словах. «Я видела свет… И стало тихо». Что это был за свет? Предвестник конца или просто нейрофизиологический всплеск экстаза? Для него, знавшего энергии и эманации душ, это описание было одновременно примитивным и пугающе точным. Тишина после. Он боялся этой тишины больше, чем чего-либо.

Её тело вдруг напряглось, сжалось. Из горла вырвался короткий, сдавленный звук — не крик, а скорее стон удушья. Аэлиан мгновенно приподнялся на локте.

«Лия», — позвал он тихо, но твердо.

Она не проснулась. Её лицо исказила гримаса, брови сдвинулись, губы побелели. Он положил ладонь ей на лоб — кожа была прохладной, липкой от пота. Приступ? Боль? Он закрыл глаза, на мгновение позволив своему внутреннему зрению, тому, что видело потоки жизни, скользнуть по её форме. Её аура, обычно мерцавшая тем упрямым, алым пламенем, сейчас была неровной, как пламя на ветру, с проблесками густой, темно-синей тени, проникавшей изнутри. Это была не магия. Это была болезнь, пожирающая её из центра, и он был бессилен перед ней. Его собственная сила, способная выстраивать дворцы из воспоминаний и сжигать целые эпохи, была тут грубой и бесполезной, как кувалда для тонкой хирургии.

«Лия, — повторил он, уже встряхивая её слегка за плечо. — Проснись».

Она захрипела, сделала судорожный вдох, и глаза её открылись. Они были мутными, невидящими, полными животного ужаса. Она смотрела сквозь него.

«Темно, — выдохнула она хрипло. — Почему так темно?»

Его сердце упало. Комната была залита утренним светом.

«Светло, — сказал он мягко, но настойчиво, взяв её лицо в ладони, заставляя фокусироваться. — Посмотри на меня. Это я. Аэлиан».

Дрожь прошла по её телу, медленно, как отзвук землетрясения. Взгляд прояснился, нашел его. Ужас сменился узнаванием, а потом стыдом.

«Опять, — прошептала она. — Мне показалось… Я не там была».

«Где?»

«Не знаю. Холодно и темно. И тихо. Та самая тишина». Она потянулась к нему, и он притянул её к себе, обнимая так крепко, как только смел, чувствуя, как мелкая дрожь бьет её изнутри. «Это приближается, да?»

Он не ответил. Ответ и так висел в воздухе, горький и очевидный. Вместо этого он целовал её волосы, шептал бессмысленные утешения на языке, который не звучал на Земле уже две тысячи лет. Слова-обереги, которые ни разу не сработали.