Фантазии

– Виноват, честь имею, – и удалился.

А Эрвин подмигнул ей с хитрым видом:

– Мой подарок тоже прибудет позже, и вы его ни с чем не перепутаете.

За подарками последовали смешные тосты по заданным словам, а потом закуски и утренние невинные игры. Все шло забавно и легко, Мира веселилась от души. Лейла Тальмир пыталась ограничить ее пыл, но владычица призвала на помощь гвардию. Чтобы защитить ее величество, капитан Уитмор принялся спаивать фрейлину. Его зычный голос то и дело взлетал над двором:

– По пор-ррядку номеров! Кто следующий? Какое слово?

– Министр Лиам Шелье, номер семь. Барсучок, с вашего позволения…

– Прриступайте!

– Ваше величество, барсучок – он жирный, пушистый и на вид приятный. Так пусть казна империи под вашим руководством будет такою же плотной, густой и радующей взгляд!

– Засчитано. Пьем до дна. Леди Лейла, команда была – «до дна»!

Гостей собралось порядка двух сотен, и естественным образом все стали разбиваться на группы. Прим-вассалы Ориджина затеяли спор на вечную тему: как можно было еще лучше выиграть битву при Первой Зиме? Для полноты дискуссии применили три стратемных поля и бочонок орджа. Секунд-вассалы (младшие офицеры) привлекли сотрудниц секретариата к игре в шарады по особым правилам. Мира попыталась узнать таковые, но офицеры ушли от ответа, сославшись на военную тайну. Дориан Эмбер и Уильям Дейви окружили вниманием леди Иону. Каждый действовал из чистых дружеских побуждений, как же иначе? Однако Иона решила, что ее соблазняют, и с видом торжества стала поглядывать на Миру. Владычица тем временем посматривала на лорда-канцлера. А на кого поглядывал бы он при естественном ходе событий – мы не узнаем, поскольку герцога отвлекло прибытие официальных гостей.

Послы из Фейриса и Закатного Берега, а также южный вельможа по имени Ней-Луккум не нашли ничего лучше, как явиться с поздравлениями сегодня, прямо в день рожденья. Редкое невежество! Прием официальных делегаций и формальных поздравлений – тяжкий труд для императрицы, не имеющий ничего общего с празднованием. Особый день назначается для этих целей. Но отказать во внимании послам, проделавшим дальний путь, было никак нельзя. Чтобы соблюсти вежливость, герцог лично принял их в своем кабинете и застрял на добрых три часа.

Тем временем гости проголодались, и была подана трапеза. Не дав обеду перерасти в ужин, леди София вскоре выдворила гостей из-за столов и объявила танцы. Владычица хотела одарить герцога честью первого танца, но этот хам до сих пор не явился, и честь досталась генералу Дейви. Замковый двор оказался неплохим местом для бала: высокие стены спасали от жары, а музыка звучала прекрасно, отражаясь от древних камней. Если б только не брусчатка под ногами… Мира на каблуках дважды попыталась подвернуть лодыжку, чередуя стоны боли с заверениями: «Ах, не волнуйтесь, все прекрасно!» Генерал Дейви оказался не только понятливым, но и сильным. Приподнял императрицу, покружил, пока звучала музыка, а затем опустил на землю. После этого Мира забыла про бальную карту и выбирала партнеров сугубо по ширине плеч: барон Стэтхем, кастелян Хайрок, даже Роберт, сосланный ею на каторгу.

– Милорд, вы же не станете смеяться, если я приглашу вас?

– Бывает…

Худосочному Дориану Эмберу было отказано, и он нашел утешение в танце с леди Ионой.

Эрвин София Джессика наблюдал за событиями из окна кабинета, ведя разговор с послами трех земель. Дозорные кайры встретили послов на границе герцогства больше недели назад. Эрвину ничего не стоило устроить их прибытие в Первую Зиму днем раньше или позже. Однако большим влиянием на герцога всегда обладала сестра. В данном случае сказалась ее идея о том, что изящная интрига – это признак любви. Эрвин приказал дозорным доставить послов в тот единственный день, когда владычице не до них.

Много любопытного было сказано в ходе беседы, но вот герцог увидел через окно, что в замок привезли чудо-торт. Пропускать фейерверк Эрвин не желал, потому выделил послам комнаты и распрощался. Он вышел во двор и сразу был пойман теми, кто ожидал его внимания. Генерал-полковник Стэтхем жаждал показать герцогу на стратемном поле новую расстановку битвы. Фитцджеральд и Шрам просили внести изменения в план праздника. Эрвин не успел понять, какие именно, когда в беседу влез баронет со странными вопросами касательно мужской и женской дружбы…

– Господа, увольте! Какие битвы и какая дружба, когда меня ждет торт! Лучше скажите, куда подевался сладкий стол?

– Леди София решила, что во дворе мороженое растает, и перенесла десерты в трапезную.

– Как – в трапезную?..

Герцог вбежал в помещение, движимый нехорошим предчувствием. Первым делом он увидел огромный торт, увенчанный батареей из двадцати взрывчатых свечей. Императрица любовалась портретом на глазури:

– Это же я, какая прелесть!

Иона всем своим видом сигналила: «Без-вкуси-ца». А Дейви склонился над тортом с искровой зажигалкой, и офицеры хором кричали:

– Поджигай! Поджигай!

И что-то еще было неправильно в этой картине, очень неправильно, но Эрвин не успел понять. Раздался крик: «Поберегись!» – и он шарахнулся к стене, а в трапезную въехал конь.

Точнее, не конь, а белая лошадь. Роскошная, мускулистая, пышногривая – из тех кобыл, которых жеребцы чуют за милю. Верхом на ней Харви Шаттэрхенд лихо проскакал всю трапезную, опрокинул несколько стульев и до визга напугал служанок. У дальней стены развернул кобылу и, гарцуя, подъехал к Минерве.

– Вот мой подарок! Если в мире есть лошадь, достойная императрицы, то теперь она ваша!

Хладнокровие при кавалерийской атаке выдает опытного воина. Дамы ахали и визжали, министры пучили глаза, слуги разбегались от копыт… а бывалый генерал Дейви спокойно продолжал свое дело: поджигал свечи на торте. И лишь теперь Эрвин понял, в чем проблема: они стояли фитилями кверху! Некто заботливый перевернул шутихи и воткнул так, как подобает настоящим тортовым свечам: остриями вниз, хвостиками вверх.

– Дейви, нет! Это фейер…

В следующий вдох свечи изрыгнули снопы искр и зарылись в толщу крема. Гости уставились на торт, который выбрасывал к потолку хвосты пламени.

– Прячься! – крикнул герцог и присел за спинку ближайшего стула.

Пуффф! Торт взорвался почти бесшумно, сдобная масса поглотила грохот. Просто он был – и не стало. А вокруг стола вместо людей возникли сорок снеговиков, украшенных ягодами и цветной глазурью.

Первой опомнилась кобыла Шаттэрхенда: издала ржание и ринулась прочь из этого жуткого места. Белый седок, мчащийся на белой лошади, оставлял за собою шлейф из белых капель, словно хвост кометы.

Затем императрица облизнула губы и сказала:

– Вкусно…

Тогда гости начали хохотать. Так всегда бывает: чем сильней удивление, тем громче смех. Люди чуть не падали, заливаясь и таращась друг на друга.

А Эрвин София восславил свою предусмотрительность – ведь никому, кроме Роберта с Ионой, он не сказал о секрете торта. В чистейшем мундире он прошел мимо жертв своей проделки, подобрал на пробу немного крема с шеи сестры, признал правоту владычицы: вкусно. Когда гости устали хохотать, герцог объявил с авторитетным видом:

– Полагаю, это наш призрак поздравил ее величество. Благодарим за подарок!

Последовал новый взрыв смеха. Кто-то спросил:

– А что теперь, милорд?.. Мы же того…

Эрвин едва сдержал хохот: еще как «того», у некоторых только глаза видны.

– Купание намечалось на рассвете, но мы изменим план. Кастелян приготовит для гостей сменное платье, а вы разделитесь на две группы и отправитесь купаться. Сперва мужской отряд, затем женский.

Возникло движение: часть барышень попыталась примкнуть к мужскому отряду, часть мужчин, напротив, затаилась среди кремовых дам. Леди Иона заявила брату:

– Я буду в твоем отряде.

Эрвин повел бровью:

– Я не вхожу ни в какие отряды. Как видишь, я чист душою и телом… Эй, что ты задумала?!

Герцог бросился наутек. Сестра погналась за ним и с помощью пары горстей крема привела в подобающий вид. Мира тоже хотела поучаствовать в охоте на волка, даже приготовила боеприпасы, но фрейлина оказалась тут как тут:

– Время переодеться в вечернее платье. Проследуем в ваши покои, там примете ванну.

– А купание в озере? Я хочу купаться!

– Умение сдерживать себя – ценнейшая черта правителя.

Они ушли, переругиваясь по пути.

– Леди Лейла, вы отравляете мне праздник.

– Когда наступит мой день рожденья, сможете отомстить.

– Я не запрещу вам развлекаться. Нельзя запретить то, чего человек никогда не делает.

– Ха-ха-ха, как тонко. Владычица, у вас мармелад в волосах.

* * *

Но три человека не поддавались общему веселью. Напротив, с каждым часом их тревога росла. Только в большой трапезной иксы могли исполнить задуманное, а она постоянно была занята то гостями, то слугами. Даже сладкий стол, который планировался во дворе, тоже перенесли в зал. Когда торт внезапно взорвался, иксы признали: лихо придумано, леди София не лишена пиратского духа. Они ни на миг не поверили, что взрыв – дело рук привидения. Призрак нанесет удар позже, когда стемнеет. Если воины герцога не остановят его!

Одни гости убежали купаться, другие, не задетые кремом, выпили орджа и затеяли игру в фанты. Полководцы вернулись к стратемной доске. Владычица спустилась во двор в ослепительном вечернем платье и делала вид, будто интересуется игрой, а на самом деле собирала комплименты. Трапезная же оставалась занята: слуги убирали последствия взрыва.

Лишь после заката зал, наконец, опустел. Как и весь замок: знать ушла смотреть представление; слуги, окончив уборку, убежали следом за знатью. Тогда скрипнула дверь большой трапезной, и шаги трех кайров прошуршали по коврам. Фитцджеральд, Обри и Шрам подошли к старинному резному креслу во главе стола. Мередит с ними не было.

– Будет опасно, – ранее сказал ей Обри. – Если герцог узнает, нам несдобровать.

– Полно, я видела герцога с сестрой, милейшие люди.

Мередит жаждала узреть финал охоты. Лишь один довод смог убедить ее:

– В ледовом лабиринте – представление. Мерзлячка пойдет в атаку: это лучший момент. Она прикинется Гной-гантой и ворвется в лабиринт, как он тогда. Один из нас должен находиться там, чтобы успокоить людей.

Скрепя сердце, девушка ушла на представление. А трое иксов вступили в трапезную, и их решимость улетучилась, как дым.

– Братья, мы готовимся шантажировать герцога Ориджина.

– Он давно мертвец.

– И живым Ориджинам на него наплевать – ты об этом ведешь речь?

– Давайте начнем по-доброму. Вдруг выйдет…

Обри поставил запертый сундучок у стены, возле склада минервиных подарков. Шрам зажег свечу, шесть ладоней окружили ее.

– Говори…

– Ты говори!

– Герцог Одар Ориджин, просим прощения. Мы обращаемся к вам по важному делу.

Фитцджеральд перечислил имена и чины. Сказал, что речь идет о безопасности замка.

– Один мятежный дух разводит смуту и пугает личный состав. Нужно найти на него управу.

Ни звука. Занавеска тихо болталась на открытом окне. С потолка упала капелька крема.

– Милорд, прямо сейчас дух готовится нанести удар по собранию женщин в лабиринте. Моральный ущерб будет огромен.

В ответ – тишина.

Шрам процедил:

– Ладно, чего уж…

Подошел к креслу, ощупал, будто боясь обжечься, и поместил зад на краешек.

Ничего не произошло. Кайры навострили уши – ни одного шепотка в звуках ветра. Шрам поерзал ягодицами по старинному креслу, покашлял, надеясь привлечь внимание. Призрак ничем не выдал своего бытия.

– Придется, – выронил Обри. – Иначе никак.

Он отпер сундучок и достал человеческий череп. Тот выглядел паршиво: лицевые кости были проломлены, трещины покрывали верхнюю челюсть. Обри поискал места для него. Обеденный стол не так давно был залит кремом, и все вокруг хохотали. Чтобы не осквернять череп герцога, кайр применил подставку: взял книгу из числа подарков – благородного вида, темную с серебром. Книга легла возле свечи, череп разместился на черной обложке, озаряемый тусклым светом.

– Герцог Одар, простите, что мы прибегли к такому средству. Дело очень серьезное. Ответьте нам.

Колыхнулись занавески. Порыв ветра донес отзвуки музыки из лабиринта. Но ни одно слово не достигло слуха кайров.

– Герцог Одар?..

Тишина.

– Братья, – признался Шрам, – я чувствую себя кретином. Что, если нет никаких призраков?

– Как – нет?

– Мы же не видели никого из них. И Дама, и лидский генерал говорили через Мередит. Может, она просто нас разыграла?

– Мередит – честная девушка! – вступился Обри.

– А мы – честные парни. Но шутили же над Минервой в день гадания…

Свеча сгорела уже на треть. От былого азарта не осталось и следа. Становилось тоскливо.

– Пойдем-ка в гробницу, вернем череп, пока не поздно, – предложил Фитцджеральд.

– Нет, стойте! – Обри озарила мысль. – Вспомните: надо что-то интересное сказать. Приманить духа какой-нибудь историей.

– Ну, приманивай…

Шрам встал из герцогского кресла и принялся глядеть в окно. Фитцджеральд смотрел на Обри, но без особенной надежды. Первый мистик задумался:

– Э… Ну… Я вот что расскажу. В день великой битвы я, леди Иона и Хайдер Лид…

– Да брось, – вмешался Шрам. – Хоть духа не смеши, если он существует.

– А лучше как ты, дурную летопись читать? – обиделся Обри.

Однако он глянул на книгу, служившую подставкой. Она называлась: «Тайные ужасы Первой Зимы», и сочинительницу звали подобающе: Мегара Эстель. Типичное имя для ведьмы… Обри решил: попробуем, терять уже нечего. Раскрыл книгу там, где лежало ляссе, и в дрожащем алом свете принялся читать вслух.

Сын лорда знал, что отъявленную ложь следует прятать на виду. Он мог быстро похоронить труп, сославшись на скверное его состояние. Вместо этого сын оказал великому отцу посмертную почесть: выставил тело для прощания на трое суток в большом зале родового замка. Труп не лежал в гробу – он был усажен в кресло во главе стола. Сын первым упал перед ним на колени и поцеловал гниющую руку, с которой едва не сплывала перчатка. Затем подошли братья покойного и другие сыновья. Вдова и дочери, и племянницы. Вассалы и рыцари, и главы городских гильдий. Бинты покрывали лицо трупа, но все же нельзя было смотреть без содрогания. Чудовищный смрад не давал дышать. Дамы плакали, выходя из зала; воины прикладывались к флягам.

Однако все без исключения восхищались сыном. Ему хватило мужества не только спасти покойного, а и довезти до родного замка, и воздать отцу почести, невзирая на страх! По меньшей мере трое могли претендовать на наследство павшего лорда, но после такого проявления железной воли никто не посмел перечить этому сыну. На четвертый день он похоронил гниющего чужака в фамильной усыпальнице, велел отмыть кресло и воссел на него, чтобы править землею. История запомнила его великим и славным лордом, лишь немного уступавшим отцу.

А труп отца достался дикарям, был изрублен на куски и отдан свиньям и собакам. Из черепа сделали чашу, немногими уцелевшими костями украсили щиты и рукояти мечей. Душа покойного не смогла улететь на Звезду и рухнула обратно на землю, словно птица, пронзенная стрелой. Покойный лорд не питал иллюзий относительно шаванов: в их обычаях – глумиться над телами врагов, и по их меркам ничего особенного не сделано. Но вот сын… Родной сын из страха перед наказанием усадил на трон омерзительный труп чужака! И заставил всех, включая вдову, кланяться ему! Душа лорда переместилась в родовой замок и навеки приковалась к оскверненному креслу – чтобы никто чужой больше никогда не сел в него. Несколько веков он провел в этом кресле и около, неспособный покинуть пределы зала.

Обри начинал тихо и слегка стыдливо, ожидая насмешек Шрама. Но по мере чтения голос становился крепче и холоднее, и вкрадчивей. Наполнялся льдом, пробирал до костей, как сквозняк зимою. Фитцджеральд оставил свечу и обхватил себя руками за плечи. Шрам начал постукивать зубами. Да и сам Обри уже дрожал от стужи, но продолжал читать.

И вот в чем жуткая ирония. Среди его потомков были и тонкие люди, способные услышать голос призрака. Лорд мог рассказать обо всем, попросить разыскать ту самую чашу-череп и заменить кости в фамильной гробнице – тогда его душа улетела бы на Звезду. Но для этого следовало сознаться в том, каким трусом и лжецом оказался любимый сын. Призрак не мог стерпеть такого позора. Столетьями он ждал иного способа обрести покой…

– Глядите! – вскричал Шрам.

На окнах появилась изморозь. Узор инея покрыл стекла. Занавеси больше не дрожали – подернулись льдом и задубели в неправильной форме.

Дзинь – раздался звон. Замерзшая капля крема упала с потолка на стол и разбилась от удара.

– Герцог Одар?.. – изо рта кайра вылетело белое облако.

Внезапно окна захлопнулись разом. Одна из занавесок разлетелась ледяной крошкой. Шрам ринулся к двери, но створки накрепко примерзли друг к другу. Все щели запечатались полосами льда.

– Свеча! – крикнул Фитцджеральд.

Над огоньком возник крохотный смерч. Маленькая воронка вьюги неспешно опускалась на свечу. Ее медлительность оставляла кайрам вдох или два…

Они бросились к свечке. Оледеневшие мышцы противились движению. Неуклюже подбежали, упали локтями на стол, накрыли огонек ладонями. Сперва Обри и Фитцдеральд, потом подоспел шрам. Пламя укусило пальцы, но это ерунда. Вот что страшно: воронка смерча окружала их руки, хлестала по коже, морозила суставы, рвалась между пальцев, силясь добраться до свечки.

– Если погаснет, нам конец, – прошептал Обри.

Иней покрыл уже весь зал. Стояла такая стужа, какой не видывали даже январские ночи. Одежда на кайрах ломалась и хрустела, волосы поседели от снега. Единственное тепло излучала свеча. Маленький огонек давал кайрам силы сопротивляться морозу.

– Г-герцог Одар, – выдавил Шрам, – п-простите, что я сидел в к-кресле. Но у нас в-ваш череп, вы д-должны подчиняться…

– Эт-то не его ч-череп, – простучал зубами Обри.

И тогда – впервые – они услышали голос призрака.

Со звоном лопнули бутылки вина, оставленные слугами. Красная жидкость стала быстро замерзать, и в треске возникающего льда проступили слова:

– Вы не должны были знать. Никто не должен.

Воронка вьюги плотнее обхватила ладони. Кожа побелела, кайры уже не ощущали рук. Еще пара вдохов – и мороз доберется до свечки.

– Милорд, мы к-к-клянемся беречь т-т-тайну. Ник-кто не узнает…

Бах – разлетелась еще одна бутылка. Вино замерзло за миг, только два слова успели прозвучать за треском:

– Вы знаете.

– М-милорд, слово к-кайров! Мы иксы отб-борной роты, служим в-в-вашему роду!

Стало еще холоднее. Судорога свела руку Обри, пальцы растопырились, вьюга рванулась к огоньку.

– Книга! – крикнул Фитцджеральд.

Они увидели: во всем зале лишь один предмет не покрылся инеем – фолиант в черной обложке.

– Она м-может г-гореть! Жгите!

Обри не сумел дотянуться, руки не слушались его. Шрам прикрыл свечу левой рукой, а правой потянулся к тому, схватил, сунул страницу в огонь. В тот же миг вьюга ударила по свече и затушила, лишь кончик фитилька еще теплился алым. Рука дрожала слишком сильно, книга ходила ходуном. Шрам схватил переплет зубами, а рукою приложил угол страницы к фитилю.

Обри и Фитцджеральд уронили ладони. Воздух замерзал в легких. Едва держась на ногах, иксы смотрели на свечу. Фитилек продолжал тлеть, источая последние крупицы тепла. А страница не занималась.

Дух Одара Спесивого принимал решение.

И вдруг бумага шевельнулась – и вспыхнула. Огонь побежал по странице, весело треща, и трое кайров услышали разом:

– Читайте.

Как же прочесть, если книга сгорает?! Но они присмотрелись и увидели чудо: горела не бумага, горел воздух в дюйме над страницей! А книга оставалась нетронутой, и воля призрака была теперь кристально ясна: он хочет, чтобы кайры узнали все.

Перевернув страницу, Обри стал читать, и голос сразу окреп, избавился от дрожи.

Однажды, уже в не столь давние годы, в замок принесли девочку. По глупости своей она провалилась под лед. Ее вытащили, но не смогли спасти. Когда лихорадка остановила сердце, душа девочки выползла из тела и сказала жалобно:

– Я только хотела, чтобы он меня увидел…

– Тебя вижу я, – проскрипел старый лорд.

Он состоял из костей, обглоданных собаками и свиньями. Девочка в ужасе завизжала, кинулась бежать… Но воля лорда, закаленная веками мучений, поймала ее дух, словно мелкого жучка, и поставила перед собой.

– Ульяна тебя не взяла на Звезду. Что-то держит тебя здесь. Кое-что держит и меня. Ты поможешь мне, я помогу тебе.

– К-к-как?.. – проблеяла пигалица.

– Где-то в Степях есть чаша, сделанная из моего черепа. Ты ее найдешь. Затем найдешь человека, который сокрушит степняков и вернет мою голову в родовой склеп. А потом я помогу тебе, и вместе уйдем на Звезду.

– Я… я… я не смогу, я всего лишь…

– Мелкая дура. Но я сделаю из тебя свою руку. Как зовут?

– Даллия Рейвен…

Двенадцать лет она служила мертвому лорду. Он был великим человеком: властным, жестоким, умным, упрямым. Даллия была куском мягкой глины. Ей было некуда деться из-под пресса, и стальной характер лорда зеркально отпечатался в ней. Его свирепость стала ее тонкою иронией, его упрямство стало ее гибкостью, его холодный воинский ум стал ее ловким умом любовницы и шпионки. Она познала все виды мастерства, известные ему, овладела тактикой и стратегией, дипломатией и политикой… Даллия сделалась лучшим инструментом, который может изготовить мастер.

Спустя двенадцать лет представился случай. Среди живых сменился правящий герцог, и новый лорд оказался достаточно чутким, чтобы свободно видеть и слышать ее. Он был хитер и, вероятно, смог бы разыскать чашу-череп… А еще, он был тем самым дворянином, который когда-то не удостоил Даллию одного взгляда.

Первым ее желанием стала месть. Она пошла за ним на войну и без конца нашептывала гадости. Пускай усомнится в себе и совершит ошибку, пускай дрогнет меч в его руке. Пусть он окажется тут, в мире призраков, и уж тогда Даллия скажет все!.. Но шло время, и молодой лорд не желал погибать. Он оказался отважным и упорным, но не железным, как остальные, а гибким, как сама Даллия. Нельзя сказать, что она любила его: влюбленность развеялась очень давно – тем днем, когда он не пришел на ее могилу. Но Даллия с ним сроднилась, привыкла ценить его самоиронию, потешаться над смешными метаниями, восхищаться нелепым героизмом… Он был очень неплох, как для живого.

За время войны молодой лорд видел Даллию сотни раз. Оковы проклятья распались, лишь одно теперь держало ее в подлунном мире: обещание найти чашу-череп. Даллия не сказала молодому лорду о чаше: ведь если он вдруг найдет ее, пора будет уйти на Звезду.

Обычные призраки неспособны лгать. Однако Даллия получила воспитание уже после смерти и умела то, что даже не снилось другим духам. Она соврала сюзерену: «Наш мелкий волчонок пока не смог разыскать чашу. Скоро он предпримет новый поход, нужно только подождать». Старый лорд поверил. И Даллия осталась спутницей молодого смертного, который умел ее смешить.

Обри окончил чтение, и стало до жути тихо. Вьюга пропала, огонь вернулся на фитилек свечи. Окна избавлялись от изморози, вино на столе оттаивало и начинало капать на пол.

– Милорд Одар, мы прощены? – уточнил Фитцджеральд.

Ответ на этот вопрос не вызывал сомнений. Другое оставалось неясно.

– Что нам теперь делать? Разыскать череп-чашу?

Одно из окон распахнулось, теплый летний ветер ворвался в зал.

– Можем ли мы рассказать лорду Эрвину?

Новый теплый порыв ветра, отзвук веселой музыки издалека.

– Как быть с Даллией, милорд? Она обманула вас, а также пугает всех. Мы хотели ее поймать.

Было тихо, лишь со двора донеслись голоса. Стэтхем и Блэкберри, наплевав на спектакль, остались в замке, чтобы славно сразиться в стратемы. Один из них сказал:

– Серпушка ваша, милорд.

– Это и есть ответ? – уточнил первый мистик Обри.

– Хорошо сыграно, – ответил кто-то. Либо призрак – первому мистику, либо Стэтхем – полковнику Блэкберри.

Иксы попрыгали на месте, охлопали себя, чтобы согреться. Подкрепились орджем из уцелевшей бутылки. Закрыли окна, чтобы не мешать игре полководцев.

– Ну что ж… Зови ее.

– Зови ты.

– Даллия Рейвен! Явись!

С минуту ничего не происходило, и Обри счел нужным пригрозить:

– Даллия Рейвен, ты лишилась покровительства сеньора. Мы знаем, где твой скелет: на одном из трех погостов в окрестностях замка. Явись по-доброму, или возьмемся за лопату.

И тогда глаза у воинов полезли на лоб, ибо впервые в жизни они увидели призрака.