Фантазии

– Ваша радость преждевременна, милорд, – сказал ученый. – Сразу скажу: прибор работает очень скверно.

То бишь, именно так, как мне нужно, – подумал герцог и собственной рукою налил вина профессору и студентке.

Далее состоялась сцена, подобная той, которую читатель уже наблюдал в столичной ратуше. Профессор Олли точно так же стыдился, а смышленая Элис столь же умело провела демонстрацию прибора. Отличалась лишь реакция зрителей. Если Адриан игнорировал недочеты, то Лабелины, напротив, сразу заговорили о них.

– Омерзительный визг! Чуть уши не отсохли!

– Я согласен, милорд, – кивнул профессор.

– А когда громко, то хрипит, как подыхающий пес.

– Справедливая оценка.

– И сборка устройства слишком сложна. Тут прикрутить, там соединить, еще проверить провода… Неученый человек убьется током, если попытается включить.

– Ваша правда, милорд, устройство очень сырое.

Герцог улыбнулся:

– Но не печальтесь, профессор. Проделана огромная работа, я это ценю.

– И потеряна, – ответил ученый. – Вчера чертежи украли из моей лаборатории.

– Как – украли?

– В самом прямом смысле этого слова. Взломали дверь и забрали чертежи.

Герцог с большим трудом скрыл довольную мину.

– Какая жалость! Сочувствую вам! Полагаете, вор сможет разобраться в чертежах и воссоздать устройство?

– Очень маловероятно.

– А вы сумеете восстановить чертежи?

– Конечно, это же мое изобретение. Но уйдет много времени…

Лабелин просиял:

– Не торопитесь, любезный! Наука не терпит спешки. Спокойно восстановите чертежи, затем исправьте недочеты. А когда доведете до ума, я охотно куплю изобретение.

– В нем большой потенциал, – сказала Магда. – Например, можно устраивать невиданные развлечения в салонах.

– Отправлять голосовые письма, которые нельзя подделать, – продолжил герцог.

– Любовные послания с ахами и вздохами, – добавила дочь.

– Заверять договоры и свидетельские показания.

– Мы сможем производить и продавать дюжину в месяц.

– Две дюжины, – поправил герцог. – Словом, профессор, мы обещаем купить изобретение, когда оно будет готово, пускай даже через год. Десяти тысяч эфесов достаточно?

– Д-д-да, милорд, – ляпнула Элис Кавендиш с нехарактерным для нее заиканием.

Тут следует отметить, что последнюю свою агатку Элис истратила позавчера. Вчера она поужинала куском сыра, похищенным у соседки по кампусу, а нынче после утренней лекции постыдно взяла пирожок из рук студента, безответно влюбленного в нее.

– Д-да, милорд, десять тысяч – прекрасная сумма. П-правда, двенадцать – более счастливое число, да и мы бы работали быстрее…

– Элис, прошу! – осадил ее профессор. – Милорд, вы очень щедры, но я обязан уведомить: вчера бургомистр Адриан уже дал нам заказ. Он рассчитывает получить устройство в свои руки, и как можно скорее.

Оба Лабелина, конечно, были в курсе дела, но не собирались высвечивать источники информации. Изобразив удивление, они расспросили ученого. Узнав обо всем как бы впервые, Магда сказала:

– Мой любимый муж немного преувеличил свои возможности. Видите ли, профессор, я, как наместница императрицы, управляю финансами всех Земель Короны. А муж располагает лишь незначительными сборами с цехов и гильдий Фаунтерры. Говоря проще: он не даст вам денег, если я не дам ему.

Профессор потемнел лицом.

– Миледи, я же не смогу ответить ему подобным образом. Указание на бедность и незначительность оскорбит его.

– Но это факт, профессор. Бюджет министерства науки, а значит, и вашего университета контролирую я.

– Миледи, вы требуете от меня нанести обиду либо вам, либо Адриану. Прошу, увольте от такого выбора.

Герцог Морис выступил миротворцем. С высоты своего положения он мог позволить себе доброту:

– Профессор, вы неправильно поняли мою дочь. Она не давит на вас, просто уведомляет о положении дел. Для серийного производства прибора нужны деньги, коих у Адриана нет. Зато они есть у меня. Вот, возьмите для начала – без никаких обязательств, просто как знак моего расположения.

Он протянул профессору пачку банкнот – примерно на полтысячи эфесов. Ученый не прикоснулся к ним, но студентка взяла и присела в реверансе:

– Благодарю за щедрое пожертвование!

– Именно так, милое дитя, это пожертвование. Я ничего не требую взамен, кроме одного: не торопитесь. Не позорьте себя и факультет, доведите прибор до совершенства, а уж затем передайте кому захотите. Мне или Магде, или Адриану – за вами полная свобода. Но ни в коем случае не раньше октября. Иначе, боюсь, мы с дочкой будем расстроены.

Когда изобретатели ушли, Магда поклонилась отцу:

– Красиво, папенька. Отдаю должное.

– Благодарю.

– Но позволишь мне одно замечание?

После шиммерийской авантюры, которая могла кончиться очень и очень скверно, Морис больше не позволял дочке забыть первую заповедь: «Свое место в мире прими с достоинством». Магда больше не поступала вопреки отцовской воле, не орала на него и даже не говорила без его разрешения. Однако она была умна, и герцог, как правило, хотел ее услышать.

– Ага, валяй.

– В адриановом плане есть свой резон. Народ действительно любит его больше, чем Мими и Нетопыря. Дай беднякам лизать сапоги Адриана – они заблестят, как стекло.

А вот чего добилась Магда своею шиммерийской выходкой: уважения со стороны отца. Да, она говорила лишь с его согласия, но он слушал внимательно и не велел ей прочистить мозги или засунуть язык в жопу. Ответ герцога всегда содержал разумные аргументы.

– Дорогая доча, неважно, кого любит народ. Он не участвует в выборах владыки, и да спасут нас боги от такого мира, где он будет в них участвовать.

– Славно сказано, – улыбнулась Магда. – Я не предлагаю дать черни право голоса. Но она может оказать давление на своих лордов и склонить их выбор в пользу Адриана.

Герцог обрадовался возможности поучить дочку политике:

– Послушай-ка меня. Многого добивается лишь тот, кто умеет беречь достигнутое. Возможно, ты считаешь нашей целью возвести муженька на трон. Я полагаю иначе. Наша главная цель – сохранить то, что имеем. Мы с тобой фактически правим Землями Короны, и я не откажусь, чтобы так было всегда.

– Я тоже, – ввернула Магда.

– Тогда пойми, что Минерва ничуть не хуже для наших целей, чем Адриан. Разумеется, до тех пор, пока она сидит в Первой Зиме. Мы можем убедить лордов Палаты возвести на трон Адриана – это будет в наших интересах. А можем устроить Мимишке сказочную жизнь на севере, чтобы она никогда не надумала вернуться сюда. Этот вариант даже имеет преимущества: пока Адриан в ратуше, а не на троне, нам легче держать его жопу в узде. И только один исход выборов пойдет нам во вред. Угадываешь, какой?

– Ориджин.

– Вот именно! Он-то уж точно припрется сюда и начнет наводить порядки. Этот хлыщ обожает красоваться. Он не просто усядется на трон – с ногами на него залезет! А если вдруг когда-то и уедет из Фаунтерры, то назначит наместницей сестричку или любовницу, или ту же Мими – но точно не тебя.

– Я понимаю, папенька. Но к чему ты ведешь?

– К тому, глупышка моя, что идиотские игры с народом подарят корону не Адриану, а нетопырю! Только представь: сотня тысяч холопов соберется в Фаунтерру и начнет учить своих лордов, за кого им голосовать. Палата озвереет от такой картины! Свиньям не место на балу, холопам не место в политике! Лорды возненавидят Адриана, который спустил быдло с цепи. И Минерве перестанут доверять: она давеча тоже цацкалась с чернью. Дворяне сбегутся к тому, кто может усмирить холопов. К Ориджину и его кайрам!

– Дворяне боятся нетопыря… – отметила Магда не слишком уверенно.

– Сейчас – да, и нужно укреплять этот страх. Воспевать его великие победы – как он, значит, лично зарезал сто шаванов, а малахольная дура перебила еще тысячу, а ханидам засунули Персты в жопы и стрельнули раз по десять… Но все это не поможет, если Адриан призовет чернь. Презрение к быдлу пересилит любой страх. Палата выберет Эрвина.

Магда погладила живот, мечтая о том, как было бы все-таки неплохо родить наследного принца. Но доводы отца звучали весомо: похоже, Адриан совершал глупость.

– Ты прав, папенька… Вот только одна странность: неужто сам Адриан этого не понимает?

– А ты спроси его при случае. Не стесняйся, спроси.

* * *

Профессор Николас Олли погрузился в тяжкие думы, упершись лбом в оконное стекло кареты. Ровно сутки назад, после встречи с бургомистром, он почему-то сетовал на жизнь. О, какая ошибка! Ход событий начисто опроверг его мнение. Вчера-то профессор был редким везунчиком. Несчастным он стал теперь.

Сидя напротив, Элис снова и снова пересчитывала деньги. Она просто не могла удержаться – хруст новеньких бумажек завораживал.

– Я только что совершила открытие: счет бумажных денег – самое успокаивающее занятие на свете! Попробуйте, учитель!

Он отмахнулся:

– Хорошо, что существование Темного Идо недоказуемо. Иначе я назвал бы эти деньги идовскими.

– О, полно! Давайте заедем в шоколадницу, побалуем себя. Самой маленькой бумажки хватит, чтобы неделю питаться шоколадом!

Профессор принял за штуку. Но юмор студентки предназначался лишь для того, чтоб защитить ранимую надежду. Элис надеялась когда-нибудь набраться духу и пригласить наставника в кафе. Вместе пойти в театр – было даже не надеждой, а сказочной мечтой.

– Только послушайте. Я знаю шоколадный салон с очень особенной славой. Минерва Стагфорт ходила туда в те времена, когда еще и не мечтала стать владычицей. Эрвин Ориджин водил туда свою даму, когда был не герцогом, а всего лишь студентом. Прошлым летом туда заходила Карен Лайтхарт – опять же, до того, как была признана в свете и вернула свой титул. А теперь зайдем мы – и через год вы станете министром науки, а я… например, помощницей министра.

И снова шутливый тон маскировал трепетность ее надежд, и снова профессор не понял этого.

– Элис, я опечален вашей игривостью. Она выдает непонимание беды, в которой мы очутились. А может быть, вы радуетесь тому, что данная беда – скорее, моя личная, чем наша общая.

Со стороны мягкого профессора это был неожиданно колкий выпад. Элис расстроилась, ученый принес извинения.

– Простите меня, но поймите ситуацию. Адриан ждет от нас срочного завершения работ и уже выдал аванс в виде обещания оплатить сто приборов. Герцог Морис, напротив, желает, чтобы прибор не был готов до выборов. Он также выдал аванс, а вы по неосторожности взяли. Теперь два могущественных человека считают, что мы работаем на них, но ставят противоположные задачи. Чей гнев вы предпочтете испытать – герцога или бывшего императора?

– Я счастлива, наставник! Я тоже смогла хоть чему-то вас научить: теперь вы мыслите немножко по-дворцовому. Однако простите, есть изъян в вашей логике. Не забывайте, что чертеж пропал.

– И это только усложняет положение!

– А по-моему, облегчает. Ведь мы никому не говорили, сколько времени займет восстановление чертежей. Теперь мы можем выбрать либо Адриана, либо Лабелина, а второму отказать, сославшись на кражу. Адриан желает поскорее – но увы, из-за кражи мы никак не успеваем! Лабелин хочет подольше – но и ему можно отказать: скажем, чертежи неожиданно быстро нашлись, и Адриан забрал их в работу. Все теперь зависит от нашего желания!

– Но это будет нечестный поступок.

– Честность – это верное служение сеньору, не так ли? Наш с вами господин – наука. Мы выберем тот вариант, который будет лучше для него.

Профессор подумал минуту. Взял у Элис пачку денег, отделил две банкноты. Одну положил себе в карман, другую дал студентке:

– Это вам на шоколад.

Остальные пересчитал, мысленно вписал в бюджет проекта.

– Будьте добры, запишите. Для нового амплификатора необходимо заказать следующие детали…

Элис со вздохом достала блокнот и принялась писать.

Уже у входа в здание факультета Николас Олли заметил неладное. Косматый привратник отсутствовал на месте, зато на ступенях толклись студенты, совершенно лишние здесь во время лекции.

– Что произошло? – спросила Элис.

– Там такое!.. Неслыханное дело! Позорище!..

– Да что же?

– Обыск!

Профессор влетел в здание. У дверей лабораторного крыла его попытался задержать агент с дубинкой.

– Прочь с дороги! – рыкнул Николас, оттолкнув негодяя.

Еще из дальнего конца коридора он услышал омерзительные звуки. В коридоре толпились студенты и преподаватели, но их гомон не мог заглушить ужасные скрипы и скрежет, и лязганье металла. Агенты двигали мебель и оборудование, переворачивали лабораторию вверх дном.

Николаса встретили свои:

– Коллега, тут беда творится…

– Слышу. Где декан?

– Умчал в министерство. На этих никакой управы нет.

– Уж я найду управу!

Дрожа от ярости, профессор вбежал в лабораторию. У него потемнело в глазах. Все было сдвинуто и перевернуто, запертые ящики – взломаны. Ничто не разбилось лишь по единственной причине: медное оборудование не бьется. Хозяйничал тут Рука Додж с пятеркой мордоворотов. Полковник Бэкфилд надменно стоял в сторонке, периодически указывая шпагой:

– Вон там, за обивкой проверьте…

Треск! Драпировка оторвана, темнеет голая стена.

– А в углу половица топорщится…

Подважили фомкой, нажали – хрусь! Половица слетела, открыв дыру.

Профессор лишился дара речи. Так и замер перед Бэкфилдом, хлопая ртом, пытаясь выдавить:

– В-вы… п-по какому…

– Здравия, профессор, – ухмыльнулся негодяй.

Рука Додж подал голос:

– Полковник, скажите этим енотам ученым, чтоб не лезли!

Бэкфилд подмигнул профессору:

– Я бы выразился иначе, но суть-то вы поняли. Служивые люди находятся при исполнении долга. Прошу не мешать.

– В-вон отсюда! – процедил Николас. – Я требую убраться!

Бэкфилд не принял его всерьез. Указал Доджу шпагой:

– Под подоконник загляните. Там бывают щели.

Додж воткнул под плиту кинжал, со скрежетом прошелся.

– Вроде, ничего…

– А тыльную стенку шкафа проверили?

Один из подонков рубанул по шкафу топором.

– Уже проверили, господин полковник. Ничего.

Как бы ни было неприятно, читателю стоит задержать внимание на этой мерзостной сцене, чтобы постичь ее суть. Университет Фаунтерры никоим образом не подчинялся протекции, а тем более – головорезам Доджа, чистейшей воды наемникам. Свидетелями погрома являлись несколько десятков высоко образованных людей, в том числе дворян. Душа каждого кипела при виде вопиющего скотства. Но ни один не находил возможности вмешаться! Все протесты выражались в отдельных возгласах: «Беззаконие!», «По какому праву?», «Вы за это ответите», и тому подобных. Эти жалкие потуги лишь сильнее подчеркивали беспомощность ученых.

Вовсе не дубинки погромщиков и не шпажонка Бэкфилда так напугали ученую братию. Некоторые из студентов сами носили шпаги (в данный момент сданные в гардероб, но сбегать туда – минутное дело). И подавляющее численное превосходство было за людьми факультета. Но их шокировала и парализовала дикость происходящего. Интеллектуалы беспомощны перед грубостью и хамством. В их опыте и картине мира такого просто не может происходить – а потому и не выстроено способа защиты.

Сказанное станет особенно наглядным, если посмотрим на одного человека. Косматый привратник тоже стоял в коридоре среди ученых. Это был мужик, повидавший достаточно дикости, насилия и хамства. Он смотрел на погром без трепета, с чисто практическим расчетом: вмешаюсь – побьют, а оно того не стоит. Но тут в кабинете появился Николас с саквояжем в руке, и взгляд привратника переменился. Мебель и драпировка – дело наживное, а вот прибора будет жаль. Так что он подошел к профессору и сказал спокойно:

– Дайте поклажу, я вынесу.

Это была здравая мысль. Но спокойствие слов отрезвило профессора, и он придумал идею получше. В три шага очутился у окна, распахнул стекло и выставил руку с саквояжем:

– Прочь отсюда, или брошу.

– Кому хуже, осел? – ухмыльнулся Рука Додж. – Свое ж добро ломаешь.

– Твой господин хочет этот прибор. Я разобью. Нового не сделаю. Адриан ничего не получит.

Теперь Додж и Бэкфилд приняли угрозу всерьез.

– Профессор, ты полегче-то, – сказал полковник. – Пойми, что и твоя жизнь после порчи прибора сильно убавит в цене.

– Пошли вон, – повторил Николас.

– Отдай чертежи – уйдем. Сам понимаешь: мы все знаем. Ты служишь Минерве, скользкий хрыч. Тиснул статейку, чтобы она прочла. Но первым прочел Адриан и захотел чертежи. Вот ты и послал привратника за полицией, а сам их спрятал, пока был один. Отдай поздорову, а иначе…

Пока Бэкфилд говорил, внимание Николаса сфокусировалось на нем. Рука Додж увидел свой шанс и резко бросился к профессору, дабы схватить саквояж. Но привратник прытко подставил ногу, и Додж растянулся во весь рост. В сторону отлетела фомка. Один из студентов подобрал этот грубый инструмент, взвесил на ладони – и тут осознал верный способ общения с дикарями.

– Бей их, братцы!

С криком студент метнул фомку в ближайшего гада. Другие гады подняли дубинки и атаковали. Привратник, увернувшись от удара, сшиб одного из них. А студенты хлынули в лабораторию и вступили в драку. Оружие валялось прямо под ногами: раскиданный инструмент, штативы, детали, обломки мебели. Все это обрушилось на головы негодяев. Стыд за недавнюю трусость придал студентам сил. Молодчики Доджа успели нанести несколько ударов, но потом их обошли со всех сторон и принялись колошматить.

– Бей подлецов, братцы! Получайте, негодяи!

Дама из числа преподавателей завизжала:

– Прекратите, нельзя же так!

Ответила продавщица булок:

– Так и надо! Чтоб неповадно было!

Молодчиков разукрасили по первому классу. Наставили столько синяков, что мать родная не узнает, потом опрокинули на пол и добавили ногами по ребрам. Пора было окончить бой и удалить врага из кабинета.

– Братцы, окно… – как бы невзначай сказал привратник.

– Э, нет, нельзя! Скоты безрогие!.. – завопил Додж.

Его раскачали за руки и ноги и вышвырнули в проем. Потом остальных, одного за другим. Молодчики образовали стенающую кучу под окном лаборатории. Студенты издали триумфальный клич:

– Так их! Во славу науке!

Но полковник Бэкфилд еще оставался в кабинете. Все время драки он простоял в углу, отгородившись шпагой. К нему не приближались, но и он не смел прорываться с боем. Теперь студенты и преподаватели окружили его стеной. Стало тихо.

– Вашу шпагу, полковник, – произнес старший из профессоров.

– Я требую прохода.

– Сдайте оружие и идите.

– Именем Короны приказываю расступиться!

– Вы не можете приказывать. Университет не подчиняется никому, кроме ее величества. Шпагу!

Бэкфилд угрожающе поднял острие, но никто даже не пошевелился. Десятки свирепых взглядов сверлили его. Бэкфилд выдержал с полминуты. Пожалуй, это долгое время в такой ситуации. Потом он дрогнул и швырнул шпагу на пол. Один из студентов положил ее наискось и ударом ноги сломал, а рукоять швырнул в окно. Люди расступились, Бэкфилд прошел между ними, втянув голову в плечи.

Еще долго студенты гомонили, празднуя победу. Поздравляли друг друга, соболезновали Николасу, высмеивали поверженных врагов, обдумывали коллективное письмо владычице. Элис никак не проявила себя в драке, но все равно стала героиней и была осыпана комплиментами, а кто-то даже признался ей в любви. Затем студенты водрузили обломок шпаги на стену в качестве символа победы, спели бравый гимн факультета физики, и лишь тогда были разогнаны по аудиториям. Элис тоже ушла, поскольку начиналась лекция по ее любимейшему предмету – философии мироздания. Она поклялась, что после занятий вернется наводить порядок.

В оскверненной лаборатории остался лишь Николас – и привратник. Бородач сказал:

– Да я, пожалуй, это… Пора мне. Дверь-то сама за собой не присмотрит.

– Постойте…

Профессор хотел поблагодарить его, но запнулся о незнание имени. Обругал себя: какое высокомерие! Честный привратник уже несколько месяцев открывает дверь для Николаса, помогает с багажом – а ученый так и не удосужился познакомиться.

– Простите меня, бога ради. Как вас зовут?

– Эжен.

– Красивое имя.

– Это да. У меня еще прозвище есть, очень забавное… – Мужик хихикнул в усы. – Но оно не для ученых кругов. Зовите просто Эженом.

– Я вам очень благодарен, Эжен. Возьмите, пожалуйста.

Профессор дал ему банкноту из пачки.

– Ого!.. Ну, это… Мне неловко. Лучше не того, помельче бы…

– Прекратите спорить. Вы спасли мою научную работу, она для меня гораздо дороже этой бумажки.

Тут у привратника блеснули глаза.

– А позволите, ваша милость, задать вопрос? Может, оно дерзко, но больно уж любопытно.

– Спрашивайте, конечно.

– Что было в том украденном блокноте?

– Чертежи этого устройства, – профессор поднял саквояж.

– Ну да, это я догадался, но что за прибор-то?

Николас Олли колебался недолго. Вернул на место один из опрокинутых столов, собрал прибор и произвел показ – в третий раз за последние два дня. Эта демонстрация оказалась единственной, что доставила ему удовольствие.

От звуков голоса Эжен пришел в бесхитростный восторг.

– А можно снова поставить?.. А еще разок?.. Простите, ваша милость, а можно в самый последний?..

Голос Эжена был низким и размеренным, прибор воспроизводил его, почти не срываясь на визг.

– Это чудо, ваша милость. Взаправдешнее чудо. Я-то поколесил по свету, несколько чудес видал. Ваше – ничуть не хуже любого из них!

– Благодарю вас, – ответил Николас растрогано.

– Знаете, ваша милость, у меня дочурка в пансионе. То бишь, приемная дочурка. Вижу ее редко, скучаю… Как бы славно было, если б такие приборы появились везде. Я бы мог записать ей пару слов и отправить. А в ответ она мне своим голоском…

Эжен шмыгнул носом:

– Пойду лучше, пока совсем не расквасился. Дверь-то открыта, заходи кто хочешь…

И, шагнув в коридор, он чуть не налетел на женщину. Белая сутана и медальон в виде пера не оставляли сомнений: факультет посетила монахиня Светлой Агаты, причем не самого низкого ранга. Правда, она держала на сгибе локтя мокрую шубу, что портило величественный вид.

– Профессор Николас Олли?.. – уточнила монашка.

– Да, святая мать.

– Ради всех богов, что здесь произошло?

Она испуганным взглядом обшарила лабораторию. Профессор развел руками:

– Пути науки извилисты и полны угроз.

– Какой-то эксперимент прошел неудачно?..

– Смотря что считать экспериментом. Если ставить целью познание человеческих душ, то опыт был весьма информативен.

– Надеюсь, вы не пострадали?

– Моя вера в людей была жестоко изувечена, но тут же исцелена… Святая мать, чем могу служить?

– Я аббатиса Изабелла, пришла к вам по поручению высшей матери Алисии. Ее светлость заинтересовалась вашим изобретением и просит произвести показ для представителей Церкви.

– Завтра утром, я полагаю? Или прямо сегодня вечером?

– Это было бы вполне…

И тут профессор Олли испытал сильное желание отказать ей. Нужно было именно так поступить позавчера, и вчера тоже – отказать. Адриана, Мориса с дочкой, всех вельмож – отложить на май. Пускай сидят и ждут момента, когда прибор будет окончен!

– Из наблюдаемой вами картины, святая мать, легко сделать вывод, что я занят. Для начала мне нужно повторить первое деяние богов и сотворить из хаоса порядок. Убрать разгром и провести несколько дней в полной тишине, чтобы вернуть минимальный контроль над собственными мыслями. Затем наверстать долги по лекциям, коих накопилось четырнадцать часов. Потом перечесть свои бумаги и хотя бы отдаленно вспомнить, чем я занимался. Только после этого – если больше ничего не приключится – я смогу что-нибудь кому-нибудь показать.

Аббатиса подняла руки жестом смирения:

– Конечно, профессор. Я не хотела торопить. Назначьте удобную вам дату…

– А также, изволите видеть, наш факультет наилучшим образом подходит для демонстрации. Кто желает увидеть мой прибор, пускай приедет сюда в назначенное мною время.

– Да, профессор, именно так и предполагалось. Мы не желаем вас обременить…

– Вы ничуть меня не обремените, если приедете на показ. В то время, которое я сообщу позже.

– Благодарю вас. Пришлите записку в здание капитула для аббатисы Изабеллы. Буду ждать.

Монашка удалилась, Эжен поглядел вслед и улыбнулся в усы:

– Ух вы ее!

Взмахом кулака он показал, как именно «ух».

– Слишком жестко?.. – смутился профессор.

– Да не, в самый раз. Я пойду, ваша милость. А то дверь же, заходят всякие…

* * *

Есть сословие, коему по роду службы полагается питать надежду. Конечно, речь о духовенстве. В виду близости его к богам предполагается, что последние сами разрешат все проблемы, стоящие перед служителями. Более того, если священник слишком погружен в мирские дела, слишком деловит или практичен – это почитается простым людом за порок. Какой он божий слуга, коли так суетится? Хороший церковник спокоен и безмятежен, а его дела решаются сами собой.