Фантазии

– Как полагаете, милейшая, Ориджин еще долго удержит дворец?

Профессор мечтал: пускай осада продлится достаточно, чтобы я успел окончить работу!

Следующая война – Ориджина против Кукловода – дала ученому возможность начать новый проект: устройство звукозаписи. Теория была разработана ранее, но не проверена на практике за отсутствием подходящих по размеру деталей. Едва шумная дворянская братия убралась из столицы, Олли взялся за дело. Добавил к бюджетным средствам собственные сбережения; вместо привычной искровой мастерской обратился к ювелирам; всю сборку крохотных деталей доверил тонким девичьим пальцам. Как это всегда бывает, практика развалила теорию: первое устройство не сработало. Он нашел ошибку и построил новое; оно оказалось немногим лучше первого. Олли целиком переделал амплификатор, применил отрицательную обратную связь вместо положительной, заменил считывающую головку… И тут чертова война окончилась победой северян.

Профессор не имел ничего против кайров, ведь они никогда не мешали ему работать. Но победа Севера опечалила его своей внезапностью. Устройство было сырым, как белье из рук прачки, и лишь одно событие давало шансы его доделать: грядущие выборы владыки. Николас Олли всей душою надеялся, что ближайший год все дворянство только и будет думать, что о взаимных интригах в Палате. Как же грубо реальность разбила его надежды!

В кабине экипажа, уносящего их от ратуши, ученый сказал помощнице:

– Знаете ли, это уже выходит за рамки моих расчетов.

Элис легко перевела его слова с академического на поларийский: «Какого черта, Элис, ты дала эту статью?! Теперь Адриан будет гнать нас в хвост и гриву, а я не конь, чтобы трудиться в такой обстановке!» Она ответила извиняющимся тоном:

– Простите, но вы указывали на потребность в деньгах…

То было правдой. Эксперименты с устройством съели уже весь отпущенный бюджет и вторую дотацию от министерства, и личные сбережения профессора Олли, и даже посильный вклад Элис. Следовало обратиться к меценатам, однако ученый совершенно не умел просить. Говоря строго, он даже Элис не просил о помощи, а только сказал недели две назад:

– Конфликт экономики с физикой обострился до предела…

Студентка поняла намек и нашла способ привлечь финансирование. Статья в «Вестнике» очаровала Адриана. Теперь ученый мог получить любую помощь – но цена этой помощи оказалась непосильна.

– Простите, милая Элис, здесь виноват только я. Мне следовало точнее поставить задачу. Нам требуются деньги, но не в счет свободы. Становясь подневольной, наука умирает.

В хмуром молчании они подъехали к зданию физического факультета. Вход украшали изваяния ученых Праотцов и мозаичная модель вселенной. На гранитных ступенях, до блеска отполированных ногами студентов, дежурил привратник с важной бородой. Он помог профессору и помощнице сойти с экипажа, принял на себя багаж.

– Желаю здравия, ваша милость. Давайте поклажу, незачем вам самолично-то…

Войдя в здание факультета, профессор ощутил прилив сил. Все здесь дышало прохладным покоем чистого знания. Арочные своды в идеальной пропорции соотносились с высотою и шагом колонн. Узоры на стенах изящною ритмичностью наводили на мысли о волновых процессах. Витражные окна так искусно расщепляли солнечный свет, что в голове сами собой рождались фантазии о его природе и происхождении.

Широкие двери в правой стене холла вели в учебное крыло. То была темница замка науки, место исполнения тяжкой повинности – лекций. А слева располагался вход в светлицу и сокровищницу замка – лабораторное крыло. Бдительный сторож охранял его и не допускал туда ни посторонних, ни, упасите боги, студентов. Сторож поклонился Николасу, ученый ответил вежливым приветствием. В эту минуту топот ног возвестил окончание очередной лекции. Шумная стая студентов высыпала в холл, и ученый поспешил скрыться в лабораторном крыле. Элис задержалась, чтобы поболтать с однокашниками; бородатый привратник пошел за профессором, неся багаж. В дальнем конце коридора второго этажа Николас отпер дверь лаборатории, скинул на вешалку шубу и шапку, проскользнул между столов с оборудованием к своему секретеру. Еще в кабинете бургомистра профессор догадался об одной ошибке в схеме устройства, и теперь спешил проверить ее. Начальная ступень амплификатора, изображенная на восьмой странице чертежного блокнота, лежащего в верхнем ящике справа. Привратник торчал в дверях, пожирая глазами дивную машинерию, но Николас уже забыл о нем. Выдвинул ящик, сунул руку, убрал руку, посмотрел, поморгал. Задвинул ящик и выдвинул снова, будто надеясь получить иной результат…

– Ваша милость, куда вещи положить? – спросил привратник.

Николас Олли сказал тихо:

– Милейший, не в службу, а в дружбу прошу: пригласите констеблей. По всей видимости, меня обокрали.

В народе ходят притчи о рассеянных ученых. Профессор Николас не являл собою исключения: забывал имена и лица, мог потерять глорию в собственном кармане, путался в вопросе о том, когда будут выборы и кого, собственно, выбирают. Но когда касалось работы, этот человек был идеально точен. В своей лаборатории он помнил расположение каждой вещи с точностью до дюйма. Если ночью во времена осады вырубалась искровая машина факультета, профессор в кромешной тьме наводил порядок, возвращал в исходное положение все тумблера, обесточивал все, что должно быть обесточено, и лишь тогда уходил домой. Содержимое ящиков секретера имело систему, выверенную, как имперский архив. Однажды в нижнем ящике – «памятное и душевное» – Элис нашла театральную программку, прочла и положила не под страницу из «Голоса», а на нее. Профессор отчитал помощницу – вовсе не за то, что рылась в его вещах, а за неверный порядок укладки бумаг.

Словом, он сразу исключил вариант «просто потерялся». Самый ценный документ в лаборатории никоим образом не мог потеряться случайно. Столь же нелепой была версия, что кто-то из коллег просто взял блокнот на время. Каждый ученый факультета знал, над чем работает Олли, и мог проявить любопытство, и получить полный ответ – ведь Николас не страдал излишней скрытностью. Но взять чертежи без спросу означало нажить в лице профессора врага. Надеясь на лучшее, Элис все-таки обошла все кабинеты и опросила ученых. Естественно, никто и не думал брать вещи Николаса. Сомнений не осталось: произошла именно кража.

В ожидании констеблей, профессор кусал ногти, теребил пуговицы, нервно перекладывал письменные приборы. Элис попыталась его утешить:

– Ничего страшного не случилось. Мы восстановим блокнот, вы же помните весь порядок расчетов.

– Это займет не меньше двух недель, а Адриан уже дышит в затылок. Он из нас души выест, когда узнает, что мы топчемся на месте…

– Но мы же не виноваты!

Олли только вздохнул.

Спустя час вернулся привратник и с порога заявил:

– Виноват, ваша милость, тут приключился конфуз. Я-то констеблей позвал, но эти вот господа констеблей оттеснили и пожелали взамен них явиться.

В уют лаборатории бесцеремонно вторглись четверо. Выделялся среди них рослый офицер при шпаге. Вторым по чину, видимо, являлся коренастый отставник с наглой физиономией. Остальные двое были рядовыми служаками при дубинках.

– Полковник Кройдон Бэкфилд, – отрекомендовался офицер.

– Майор Рука Додж, – сообщил коренастый наглец.

Они были слишком громкими и крупными для этого места. Профессор ощутил раздражение.

– Позвольте узнать: вы кто?

– Тайная стража его величества, – отчеканил Бэкфилд.

– Разве такая существует?

– Шутки неуместны, сударь. Как я понимаю, пропал ценный документ?

– Набор схем звукозаписывающего устройства.

– Так-так, – сказал Бэкфилд.

– Так-так-так, – повторил Додж.

Ни один не удивился. Откуда-то они уже знали об изобретении.

– Как выглядели схемы?

– Синий блокнот примерно вот такого размера, на сорок восемь страниц.

– Вы уверены, что он не потерялся где-нибудь здесь?

– Абсолютно уверен.

– Стало быть, полагаете, украден?

– Да.

– А зачем он мог кому-нибудь понадобиться?

Олли помедлил с ответом.

– Простите, ума не приложу. Продать его будет затруднительно. Во-первых, только горстка людей в мире поймет все написанное. А во-вторых, присвоить изобретение невозможно, ведь «Вестник науки» уже опубликовал статью. Любой суд признает мое авторство.

– Значит, кто-то украл блокнот только затем, чтобы испортить вам жизнь?

– Я не могу судить о мотивах вора. Но блокнот украден, это факт.

– Так-так, любопытно, – сказал Бэкфилд. – Что ж, приступим.

И они взялись за дело с пугающим рвением. Выставили стражу у дверей лабораторного крыла, чтобы никто не мог его покинуть. Тщательно осмотрели лабораторию, перерыли все ящики секретера, а также прочие места, где могли храниться бумаги. Созвали и опросили свидетелей, каковыми являлись ученые коллеги Николаса, сторож лабораторного крыла, привратник со входа факультета и продавщица булочек из холла.

Ученые ничего не знали. Большинство из них вели лекции в другом крыле, а те, что были здесь, даже не приближались к кабинету Николаса.

Сторож показал, что из учебного крыла в лабораторное не переходил никто, кроме двух профессоров, вернувшихся с лекций. Продавщица булочек подтвердила его слова. Конечно, студенты часто наведывались в холл, особенно к месту расположения булочной лавки, но никого из них сторож не пустил бы в лабораторное крыло.

Бородатый привратник сообщил, что в здание факультета не входил с улицы никто посторонний. Собственно, свои тоже не входили: была середина дня, все студенты давно сидели на лекциях.

– Праотцами клянусь: пока его милость Николас ездил в город, ни одна душа не проникла в факультет!

Бэкфилд уточнил, не отлучался ли привратник со своего поста. Тот сознался, что уходил минут на двадцать по чайно-бутербродным делам, но просил булочницу и сторожа последить за входной дверью. Сторож даже переместился так, чтобы лучше видеть вход в здание. За время отлучки привратника дверь не открывалась.

– Так-так, – констатировал Бэкфилд и поглядел в окно. – Высота второго этажа – футов двадцать пять. Деревьев поблизости не наблюдается. Кто мог сюда влезть?

Додж ответил:

– Только этот, орел саблезубый залетел бы!

– Орлы не летают.

– Это как это?!

– То есть да, орлы летают, а воры и преступники – нет.

Один из младших агентов осмотрел замочную скважину.

– Поцарапана чем-то острым – шпилькой или жалом стилета. Ключ не оставляет таких царапин. Замок подвергся вскрытию.

– Работал опытный человек?

– Не слишком. Опытный взял бы отмычки, а не шпильки.

– Итак, что имеется в наличии, – подытожил Бэкфилд, – Преступник вошел в кабинет через дверь. Но как он попал в здание? Привратник свидетельствует, что посторонние на факультет не входили. Значит, либо кто-то из учебного крыла перешел в научное, сговорившись со сторожем. Либо кражу совершил тот, кто уже находился в научном крыле. Либо же, как одна из версий…

Бэкфилд умолк на полуслове и стал копошиться в нижнем ящике секретера.

– Прошу вас не делать этого, – сказал профессор.

– Чего именно? – Рука полковника небрежно перемешивала бумаги.

– Вот этого. Вы приводите мои документы в беспорядок.

– А вас так заботит сохранность этих бумаг? Они представляют важность?

– Неважных не храню.

– И эти два документа также важны?

Бэкфилд поднял на свет страницу из старого «Голоса Короны» и бальное приглашение.

– Ее величество Минерва и лорд-канцлер Эрвин Ориджин дают особый бал в честь деятелей науки, – зачитал он первую строку приглашения. Затем перевел взгляд на страницу: – Минерва Несущая Мир посетила открытие театрального сезона. Ее величество избрала платье богини Лиолы, подчеркнув тонкость своей душевной организации…

– Пф! – кашлянул Додж.

– А еще тут напечатан портрет – надо сказать, весьма удачный. Минерва буквально как живая.

Элис не выдержала:

– Сударь, закройте секретер! Это личные бумаги профессора!

– В том и дело, барышня. То-то и оно, что личные. Были б официальными, вопросов бы не возникло.

Рука Додж вдруг просиял:

– А может, это сторож?!

– Что?.. – уставился Бэкфилд.

– Да этот черт, который стережет кабинеты! Сам зашел сюда, пошпилил дверцу, притырил блокнотик – и назад, на пост!

Бэкфилд скривился:

– На кой оно ему?

– Может, он Минерве служит! Для нее и украл! Видите, дрожит при виде картинки? Понял, козлик, что мы его поймали!

Бедолага сторож и вправду побелел, но не от портрета Минервы, а из-за обвинения.

– Увольте, я ж не того… Глорией прошу… Ничего я не это…

Профессор сказал ему:

– Успокойтесь, любезный, никто вас не винит. Будьте добры, подайте мне «Иллюзии» Агаты.

– Что подать?

– Вон там, на полке, одна из книг.

– Это я понял, а которая?

– «Иллюзии»… Темная с белым, третья слева.

– А, так бы и сказали!

Получив книгу, ученый показал ее сыщикам, словно улику:

– Сторож безграмотен. В моем секретере множество бумаг. Он в жизни не нашел бы нужную.

Додж сконфузился, но Бэкфилд просиял:

– Здесь я с вами согласен, профессор. Сторож не виноват. Может, кто другой, но точно не он.

Бэкфилд отпустил сторожа и подозвал привратника:

– Ответь-ка: ты вошел в лабораторию вместе с профессором?

В отличие от сторожа, привратник не робел:

– Еще бы. У них-то вещей – и саквояж, и котомка. Нельзя не помочь.

– И пропажу ты обнаружил вместе с профессором?

– Оно то да, но не совсем. Я вот здесь у дверей стоял, а ящик – вон там. Отсюдова тудась я мало что видел. Как профессор сказал: «Украли», – тогда я и узнал.

– С его слов, стало быть?

– Ну, а с чьих же?

– И потом ты ушел за констеблями.

– Как не уйти? Коли сталось преступление, необходимо доложить. Только я сторожа попросил присмотреть за дверьми, пока меня нету. И сейчас тоже волнуюсь: я-то здесь, а двери без надзора, вот и заходи кто хочешь.

– Потерпят твои двери. Ты подтверждаешь, что оставил профессора Олли здесь одного?

– Ну, да. Его ж кабинет, отчего не оставить. Потом еще Элис пришла, я ее встретил в коридоре.

Бэкфилд сказал невпопад:

– Рожа мне твоя знакома…

Внешность у привратника была памятной: усов нет, зато борода – что твоя лопата, и волосы до плеч. И то, и другое с красивою проседью, а взгляд упрямый и лихой. То ли кучер генеральский, то ли разбойник в отставке.

Мужик не дал себя сбить с мысли:

– Я с вами крайне не согласен по поводу дверей. Нельзя их так надолго…

– Да плюнь ты на них!

– Виноват, никак не могу. Сами смотрите: уже ломятся всякие.

Наглядным подтверждением его слов, в кабинет Николаса Олли вошли два человека – со всею очевидностью, отнюдь не ученых. Первою шла девушка шаванского племени, располагавшая к себе простыми и честными чертами лица. Вторым – благородный красавец-рыцарь при изрядном мече. Он возвышался над спутницей, точно медведь над ланью.

– Мы ищем господина Николаса Олли, – сказала девушка с сильным степным акцентом.

– Я к вашим услугам, – отозвался профессор, но хамоватый Додж перебил его:

– Кто вы такие? Имя, звание, кому служите?

– Меня зовут… – начала было девушка, но рыцарь выступил вперед:

– Ты сам кто такой, холоп? Грязь вычисти из-под ногтей!

Додж побагровел:

– Взять его!

– А попробуйте, – рыцарь бросил руку на эфес.

– Отставить, – велел полковник. – Сир Питер, имейте терпение. Дружище Додж, таких людей, как фрейлина владычицы, необходимо знать в лицо.

– Это вот фрейлина?! – возмутился Додж.

Бэкфилд дослал ему информацию с помощью подзатыльника.

– Миледи, – сказал Олли шаванке, – мне очень стыдно от того, что подобная сцена происходит в моем кабинете. Примите извинения и скажите, что хотели.

– Моя госпожа, леди Магда Лабелин, приглашает вас в гости. Завтра к дневной песне, в Престольную Цитадель.

* * *

Глагол «надеяться» обременен двузначностью. Говоря: «Я надеюсь», – часть людей имеет в виду свои желания: «Надеюсь разбогатеть», «Надеюсь снова стать императором», «Надеюсь, что мир будет таким, как прежде». Однако другие подразумевают не желанные цели, а имеющиеся средства: «Надеюсь на свой ум, на мечи вассалов, на точность расчета». Герцог Морис Лабелин всегда считал первое значение глупым, а второе – единственно правильным. Нужно ясно отличать желания от ресурсов, и к желанному – стремиться, а ресурсы – разумно использовать.

Герцог Южного Пути желал подобрать под себя всю Землю Короны, как уже подмял центр столицы. А на что он надеялся, двигаясь к этой цели? На собственное богатство, на страх лордов перед Севером и на человека в гробу. Еще, конечно, на умницу-дочь.

То, что случилось зимою в герцогстве Ориджин, потрясло многих. Бывший владыка, чуть не плача, стенал о крушении надежд. (Видимо, он тоже путал надежды с неоправданными мечтами.) Его полководцы – Лис и Гор – вопили о предательстве, рвались пойти на смерть. (Вернее, послать подыхать своих солдат. В подобных вопросах желательна точность выражений.) Шут хлебал эхиоту и жался к тощей груди жены… А Магда явилась к отцу, села рядом, выпила полный стакан орджа.

– Ты беременна, – отметил герцог без упрека, просто как напоминание.

– Насрать, – ответила дочь и налила второй стакан. Сказала: – Папа, в Первой Зиме случилось дерьмо.

– Ориджины?

– Нет, не они. Я не смогу объяснить, запутано слишком. Боги, вселенская спираль и все такое… Скажу просто: Великое Древо ордена накрылось.

– Орден уничтожен?

– Нет. Но Древо вырасти не сможет. Конец.

Герцог Морис обдумал ситуацию. О Древе он знал недостаточно много, чтобы принять его падение близко к сердцу. Собственное выживание волновало гораздо больше.

– Ориджины все еще хотят нас убить?

– Нет, поскольку я отдала им Уиндли и Майн.

Даже тут герцог не наорал на нее. Он понимал, что дочь не пошла бы на такие жертвы без веской причины.

– До чего договорились?

Магда рассказала. Почти все, кто видел то дерьмо, лишились самообладания. Но Магда сохранила дар речи и подняла непростой вопрос: как мы все теперь будем? Со стороны Ориджинов выступили леди София и судья, со стороны Минервы – первый секретарь Дориан Эмбер и фрейлина Лейла Тальмир. Герцог Ориджин присутствовал, но едва живой от истощения, так что беседу вели старшие – и Магда. В одном сошлись быстро: резать друг друга никому не хотелось. Видимо, стоит всем согласиться на выборы владыки. Но как дожить до них, сохранив и власть, и лицо? Минерву можно оставить временной владычицей – ее одну все готовы стерпеть в этой роли. Адриан должен отказаться от претензий и признать себя бургомистром Фаунтерры. Это единственный способ узаконить то, что есть по факту: Минерва носит Эфес, Адриан правит столицей. Фактическое положение дел признается и в другом аспекте: Уиндли остается под контролем северян. Однако войска Лабелинов уходят из Майна – по той простой причине, что в Майне им до весны не выжить.

– Ты отдала два города, а что получила взамен?

– Теперь о хорошем, папенька, – и Магда изложила светлую сторону.

Первое: Адриан сохраняет право участвовать в выборах. Второе: человек в гробу передается под личный контроль Мориса Лабелина. Магда не могла допустить, чтобы он достался Ориджинам; Ориджины не соглашались оставить его в руках фанатика из ордена. Решено было передать его на хранение Лабелину, а вопрос о его дальнейшей судьбе адресовать церковному суду. И третье.

– Папенька, насколько я смогла понять, Минерве дико понравилось в Первой Зиме. Она создала свой маленький двор – потешный, зато управляемый. Очаровала Ориджинов, причем всех поголовно. Они теперь с нее пылинки сдувают. В северном болоте Мими – самая важная жаба.

– Рад за нее. И что дальше?

– Если б даже мы отдали Фаунтерру, она бы все равно не спешила туда. Столица в Первой Зиме ее устраивает. Но Земля Короны – домен Династии. Чтобы узаконить положение дел, Мимишке нужен наместник в Фаунтерре. Губернатор Земель Короны, причем такой, которого Адриан не прирежет в первую же ночь.

– Роберт Ориджин?.. – предположил герцог.

– Плохая идея. Батальоны Роберта рядом с полками Адриана. Один солдат чихнул – и понеслось по трубам… Нет, папа, северянам хватило ума назначить другого человечка.

Она подмигнула, но герцог не понял. Она подмигнула вторым глазом.

– Ты?.. Нет, серьезно. Ты – правитель Земель Короны?! Чтоб мне сдохнуть!

Магда обняла отца.

– Правда, ты должен за меня поручиться. Ориджины не сильно доверяют той, кто спит с Адрианом. Если я нарушу договоренности, они получат повод для новой войны с тобой.

Он расхохотался:

– Святые ж боги! Они совсем размякли, если думают, что для войны нужен повод!..

Конечно, Морис поручился за дочь. Лично ударил по рукам с герцогом Севера и стал фактическим гарантом сделки. Морис выдрал из лап Адриана хрустальный гроб, позволил Ориджинам взглянуть и плюнуть на замороженную белую морду. Морис снял блокаду с Уиндли и передал Ориджинам один из самых доходных городов герцогства. Зато и выжал кое-что взамен: Династия в лице Минервы официально признала свои долги перед ним. Бургомистр Адриан не мог законно распоряжаться владениями Короны, зато Минерва могла. Престольная Цитадель и Воздушный мост, и Адмиралтейство, и еще целый ряд великолепных зданий перешли в его руки. Герцог Лабелин теперь имел больше владений в Фаунтерре, чем сама Блистательная Династия. А Магда, губернатор всех Земель Короны, очутилась выше в иерархии, чем ее муж – правитель единственного города.

Битва за Первую Зиму окончилась полным крахом Кукловода, растоптанной гордостью Адриана, тяжкими потерями Ориджинов – и триумфом Лабелинов, не потерявших ни одного солдата! Герцог оставил сыновей наводить порядок в Южном Пути, а сам вместе с Магдой поехал осваивать столицу. Теперь он души не чаял в дочке. Он говорил:

– Помнишь сказку о золотой кошке, которая исполняла желания? У меня тоже есть такая!

– Мур-мау, – отвечала Магда.

Нежданная Владычица – так прозвали Магду столичники – управляла бюджетом Земель Короны. Половину налоговых сборов она пересылала «наверх» – Минерве в Первую Зиму. Вторую половину использовала на свое усмотрение для финансирования дворцов, Адмиралтейства, искровых полков, протекции и трех оставшихся в Фаунтерре министерств – Науки, Земель и Искусств. «Свое усмотрение» Магды согласовывалось с папенькой. Герцог очень любил дочь, но больше не желал получать сюрпризов, вроде ее проделок в Шиммери. Он связал ее финансовым поводком – самым прочным из возможных.

Отец и дочь проживали теперь в Престольной Цитадели, наполнив верхние этажи роскошью, а нижние – рыцарями барона Хьюго. Во дворец Пера и Меча Магда наведывалась изредка, для исполнения супружеского долга, а на ночь возвращалась в Цитадель. Так велел папенька, да Магда и сама предпочитала быть подальше от мужа. Она не предполагала за Адрианом способности забыть унижение. Правда, Адриан вел себя корректно, исполнял обязанности бургомистра и мужа, добросовестно играл по чужим правилам. Но это еще больше настораживало. Вежливость Адриана намекала на тайную игру, исход которой может быть страшен. И герцог Морис, и его дочь создали сети шпионов, следящие за ратушей и дворцом. Каждый день за обедом они обменивались полученными сведениями.

Одним весенним вечером герцог показал дочке «Вестник науки»:

– Изобрели какую-то штукенцию. Якобы, записывает речь.

Магда прочла статью.

– Звучит забавно.

– Твой сильно заинтересовался этим. Но я не знаю, почему.

– А я догадываюсь, – сказала Магда.

И изложила то, как поняла план Адриана со слов шпионов. Герцог ощутил сильную тревогу.

– Доча, он очумел, или как?

– Папенька, прости, я не лажу к нему в голову. Меня пугает то, что я там нахожу.

– Нельзя допустить эту затею.

– Прикажешь остановить финансирование университета?

– Зачем же? Остальной университет ни в чем не виноват… Пригласи лучше к нам этого профессора, пусть покажет свое устройство. Я очень надеюсь, что оно не работает.

Читатель должен понимать: это была чистая фигура речи. Герцог Лабелин никогда не пускал надежды на самотек. Если бы устройство работало, он был готов исправить положение.

Через день пара изобретателей предстала перед герцогом и его дочкой. Профессор в нелепом сюртуке имел подавленный вид. Нетрудно понять причину: его привели в самую мрачную крепость столицы, сквозь три кордона стражи, вооруженной до зубов. Впрочем, герцог знал, что шансы ученого на спасение довольно высоки: достаточно будет, чтобы устройство не включилось.

– Профессор Николас Олли, – представился ученый.

– Рода Софьи, – добавил герцог, пожав руку профессора. – Я горжусь тем, что гений науки принадлежит к моему роду. Величавая Праматерь снова утерла нос Агате.