Полная версия
***
Маргарита Паупер, по прозвищу Башмак, последние полгода была одержима одной идеей, которая грозила перерасти в навязчивую, поскольку требовала для осуществления определённых и весьма непросто удовлетворяемых условий. Впрочем, на первый взгляд, желание завести для себя ребёнка для женщины, недавно перешагнувшей тридцатилетний рубеж, совершенно не должно выглядеть экстравагантно. Однако, в случае Маргариты, даже самое простое физиологическое действие в форме зачатия, обрастало столькими условиями, что вмиг перерастало в проблему. Собственно, из-за такого свойства личности Маргариты, как создавать препятствия на ровном месте, тормозя и себя и всех, она и получила обидное прозвище вовсе не по предмету гардероба, а по тому приспособлению, что подкладывают под колёсную пару вагона, дабы он не пришёл в движение. Получить такое погоняло для Марго не представляло проблемы, ибо работала она в железнодорожном клининговом агентстве, а, попросту говоря, убиралась в пассажирских составах. Тут, собственно, можно было поиронизировать насчёт говорящей фамилии, типа родового проклятья, но всё обстояло несколько иначе. Марго убирала не заплёванные вагоны пригородных электричек, а туристические составы бизнес и премиум класса, что, пускай и опосредственно, приближало её к элите республиканского общества.
Как вы уже поняли, Марго была женщиной незамужней, но вполне пристойного поведения. Впрочем, чего греха таить, девственности она лишилась ещё до совершеннолетия, но связывать свою судьбу с человеком своего окружения категорически не хотела, ибо она поклялась себе, что не будет плодить нищету во благо растущей трудовой прослойки республики. С другой стороны, Марго прекрасно понимала, что представители более высокого класса навряд ли обратят на неё внимание, ибо она, как говориться, не рожей, ни кожей, ни манерами, ни хищной экономической хваткой не отличалась. Был у неё постоянный партнёр из бригады сцепщиков, и он её вполне устраивал, но не как отец столь желанного ребёнка (и это того мужика тоже вполне устраивало). Многодетные трудовые коллеги Марго подтрунивали над ней, мол, она хочет родить не иначе как от машиниста, что было обидно, ибо прекрасно известно, что уже лет как сорок все поезда управлялись ИИ.
Марго, конечно, могла бы накопить на ЭКО, что и стоило вполне для неё приемлемо, но она считала, что ребёнок должен был быть зачат обычным способом и обязательно в порыве страсти, иначе он всегда будет для неё типа, рождённого в инкубаторе рудокопского отродья, что для неё было невыносимо. Кроме того, будущий отец должен был быть молодым, красивым и сильным. Тут можно было подумать о мужской проституции, но у Марго было ещё одно условие: будущий автор её ребёнка должен был быть незаурядного ума и талантов, не иметь криминальных замашек и отличаться правильным, а лучше всего богоугодным взглядом на мир. Короче говоря, Башмак, он и есть Башмак, и сам с места не сдвинется, и состав не поедет, даже если и под горку…
***
Однажды в среду, жарким летним утром, Марго убиралась в вагоне первого класса. В этом вагоне на симпозиум в столичный университет прибыли учёные как с разных уголков Терры, так и представители земной науки, что, поговаривают, летали с кораблями барона на хи Дракона. Впрочем, Марго всё это было до лампочки белого светодиодного света. Она закончила прибираться в первом и втором купе, сходила, поменяла воду, открыла дверь в купе номер три, готовясь пихнуть туда робот-пылесос и замерла на месте. Купе было двухместное, и на правом диванчике развалился этакий молоденький кабанчик, лет двадцати пяти отроду, ежели, конечно, не неотеник, лёжа на спине в одних панталонах синего цвета, в которые была бесстыже засунута правая рука. По спине Марго пробежали мурашки. Она поняла, что не иначе как сам Вельзевул решил-таки внять её порочным мечтаниям (Господь навряд ли бы стал потакать похотливым желаниям Марго, которая, несмотря ни на что, в Бога скорее верила и даже ходила в церковь на Пасху).
–– Ай-яй-яй, маленький бесстыдник, –– Марго прикрыла створку купе, присела на диванчик и поменяла ладонь кабанчика на свою тёплую и, несмотря на привычку к грубой работе, нежную и пухлую ладошку, –– ого, там агрегат что надо, –– продолжала она шептать, чувствуя, что её воздействие находит должный ответ.
Кабанчик заулыбался, издал звуки, но не повизгивание и похрюкивание, а скорее тихое такое мычание, из уголка рта побежала слюнка, и паренёк открыл глаза. Нет, поняла Марго, он явно не неотеник, это был взгляд натурального юноши, вполне себе зрелого, но пребывающего в детском восприятии мира. Несколько секунд он созерцал улыбку Джоконды на лице Марго, потом его взгляд опустился в район панталон, он вроде как хотел резко дёрнуться, но, ощутив, что его драгоценность крепко сжата ладошкой незнакомки, неожиданно взвизгнул, хотя, наверное, хотел закричать суровым голосом:
––Женщина, вы что себе позволяете, прекратите сейчас же!
Марго в ответ расхохоталась:
––Чего ты испугался, маленький, я горю желанием сделать тебе приятно…
––Я.. Да вы… Да пошла ты… Я не маленький, я доцент, я без пяти минут профессор… –– Кабанчик вроде как задохнулся от гнева, но кричал не шевелясь, явно будучи совершенно испуганным.
––Милый мой, –– Марго заговорила тихо-тихо, –– наша встреча, не иначе как судьба, и отсюда ты уйдёшь только через моё тело. И не крути башкой, пора уже расстаться с бременем девственности. И давай без ложи и фантазий, ты не был с женщиной до нашей встречи… Как тебя зовут?
––Астрофизик я… –– сообщил Кабанчик совершенно не то, о чём спрашивали, ––Предупреждаю, я гражданин Земли, я сообщу в полицию…
––И что ж ты сообщишь? Что одна дама страстно тебя возжелала, а ты, визжа и подпрыгивая от ужаса, вырвался из её объятий? Нет-нет у нас такое поведение не оценят. Во-первых, ты не вырвешься, во-вторых, ты будешь выглядеть полным идиотом, а историю эту раздуют, уж поверь мне, и до Земли докатиться. И, в конце концов, я ведь тоже могу прикинуться жертвой и сказать, мол набросился он на меня, из самых низменных побуждений, они же все того… Астрофизики эти…
Тут Марго показала на стены купе, что были исписаны чёрным маркёром всякими формулами и рисунками звёзд и галактик. Находясь в явном алкогольном возбуждении, пассажиры вагона, ещё до прибытия на конференцию, развернули тут горячую научную дискуссию.
––Обшивка тут из дорогущего северного тиса, милый мой, одно только это потянет ой как на недёшево…
––Да плевать, я заплачу… К тому же, женщина, тут же камеры…
––В купе никаких камер нет, мы не вмешиваемся в интимную жизнь пассажиров… Да, чёрт возьми, тебя уговаривает женщина в самом соку, или ты из этих, исследователей задних проходов?
––Вот это не надо… Вы и правда весьма темпераментна и мне даже в какой-то мере льстит…
––Вот это другой разговор, маленький, –– Марго ловко обнажилась по пояс, просто расстегнув комбез, под которым, надо же такому случиться, не было лифчика. –– ты не напрягайся, предоставь инициативу мне.
Грудь у Марго была и правда притягательная, приподнята развитыми грудными мышцами. Соски, не знавшие жадных губок младенца, были на удивление нежны и неотразимы.
Кабанчик явно поплыл, он пошёл пунцовыми пятнами, панталоны его того и гляди готовы были разорваться под натиском первопричины произошедшего.
–– Но это как-то не по-человечески, и я не готов, –– Кабанчик ещё чего-то бормотал, вроде как надо предохраняться и зачатие в его планы не входит…
––Милый мой астрофизик, –– Марго укладывала жертву поудобнее, –– клянусь тебе, прости меня Господи, всеми святыми, что я не предъявлю после тебе никаких претензий, и ты не будешь мне чем-либо обязан. И представь себе, что пройдёт бог знает сколько лет, может сотня, а может и две, ты будешь сидеть у камина в окружение правнуков и праправнуков… Ах, не мотай глупой головкой, у тебя будет так, именно так. И ты до самой своей кончины будешь помнить это утро на далёкой планете, куда ты прибыл всего на пару дней на заре своей жизни, и где ты лишился своей бесполезной девственности, а первый раз никогда не забывается, уж поверь мне…
Марго задвигалась страстно и настойчиво, астрофизик уже был в аффекте. А потом ещё он был сзади, а потом ещё сверху… А потом они слушали йестудей, пили горячий чай с мятными пряниками, а потом, смеясь, стирали маркёр со стен, и, ближе к полудню, кабанчик, неуклюже перепрыгивая рельсы, покидал отстойник пассажирских поездов, а абсолютно счастливая Марго долго махала ему во след.
***
Марго почему-то пребывала в уверенности, что зачатие было успешным. И когда тест на беременность показал положительный результат, она приняла это как должное. И, странное дело, вроде её мечтания осуществились, но радости она не испытывала, скорее наоборот, вдруг озаботилась дальнейшем течением жизни.
То, что ребёнок будет расти без отца, Марго совершенно не заботило. Ей самой было девять лет, когда их папаша растворился в просторах прибрежных княжеств. Она даже толком его и не помнила. Потом два старших брата один за другим исчезли из их жизни, и она осталась с матерью одна. Кстати, никаких там бабок и дедок тоже не было. По линии матери они погибли ещё до женитьбы дочери, а со стороны отца они каким-то образом оказались на территории Империи, и связь с ними была потеряна. Мать после ухода отца замкнулась в себе, а после ухода сыновей и вовсе тяжело заболела. Впрочем, если бы она проявила хоть малейшую тягу к жизни, она могла прожить ещё долго, но лечению предпочла молитвы и загнулась, когда Марго было восемнадцать. Марго особо не горевала, она была совершеннолетней, уже года два как работала в клиринговой компании, а самостоятельно жила с четырнадцати лет, ещё будучи старшеклассницей.
О своей беременности Марго никому не сообщала, продолжала работать как ни в чём не бывало, но от женского коллектива своё интересное положение в итоге ей скрыть не удалось. И однажды февральским вечером, когда она уже с трудом слезала по лесенке с вагона в припорошённое снегом междупутье, её окружила вся бригада. Все стояли и молчали, глядя на Марго, что тоже молчала, смотрела себе под ноги и улыбалась. Было совершенно понятно, о чём будет разговор. Слово взяла Танька бригадирша. Бригадиршей она была по своему должностному положению, но это её не особо к чему-то обязывало и практически не давало никаких привилегий, разве что сотню-другую к зарплате. Но командовать она любила, и Бригадиршей её называли и за глаза, вроде как по-прозвищу.
–– Марго, ты глубоко беременна и делаешь вид, что ничего не произошло. Пора прекратить это безобразие. Какой месяц?
––Шестой.
––И ты, дура взрослая, даже на учёт не встаёшь. Беременность это не только твоё личное дело, но и ответственность перед компанией и государством. Завтра же я оформлю тебе недельный отпуск, пройдёшь всех врачей, а в семь месяцев оформим тебе декрет, как положено со всеми причитающимися благами и выплатами… Кто отец-то?
––А, –– отмахнулась Марго, –– один заезжий молоденький астрофизик с Земли.
Девки вокруг многозначительно молчали, не зная, толи Марго смеётся над ними, толи у неё и правда крыша уже едет дальше некуда. Во всяком случае никто не поверил, и Танька только вздохнула:
––Астрофизик, так астрофизик… То есть ты своего вроде как добилась?
Марго пожала плечами.
С того дня одну её работать не пускали. Как будущей матери-одиночке улучшили жилищные условия, переселив в отдельный со всеми удобствами списанный вагон-ресторан на краю отстойников, прямо около электробусной остановки, что был превращён во вполне жилую двухкомнатную квартиру. К врачам Марго ходила исправно, она узнала, что у неё будет мальчик, в чём, собственно, также и не сомневалась.
***
И вот именно на этой электробусной остановке, второго мая, её и прихватило, когда она, собственно говоря, и должна была планово отправиться рожать в клинику. Роды прошли успешно, через три дня Марго и малыша выписали, а девчонки бригады устроили ей такую опеку, что Марго даже стало неловко, она не ожидала такой человеческой теплоты и дружбы, она была к этому не приучена и непривычна.
Малыш был весьма беспокойным, но вполне здоровым. Через месяц решили устроить крестины и встал вопрос об имени. Чего только не предлагали, но Марго всё не нравилось. И когда уже все устали, весь чай был выпит и тортики съедены, вдруг подала голос старая ирландка, которая навещала Марго до этого всего один раз и слава богу, ибо считалась кандидаткой на местную если не ведьму, то на баньшу уж точно.
–– Он у тебя, сразу видать, головастый будет, уж не знаю на радость или на беду… И кучерявый, явно не в тебя, Марго, в папашу, не иначе. Назови его Кэсседи, лучше имя не дать…
Девчонки бросились смотреть в сети значение имени, и были просто поражены, что оно подходит мальчишке как нельзя лучше. А когда порешили так и назвать, старой ирландки уже не было, хотя никто не видел, как она уходила. Вот так Кэсседи Паупер и получил своё имя.
***
Кэсседи был ребёнком талантливым, даже не просто одарённым, а одержимым жаждой изучения мира. Всё новое он схватывал на лету, и если увлекался чем-либо, то по примеру матери, это новое знание или новая идея полностью захватывала его сознание. Но, в то же время, была в нём некая бесинка, он легко выходил из себя, а в припадке ярости мог натворить бед. Впрочем, он потом переживал, даже будучи ещё совсем маленьким, ибо разумом он понимал, что так поступать негоже, но эмоции свои сдерживать ему было трудно.
Когда Кэсседи достиг того возраста, в котором мальчикам, растущим без отцов, становиться интересно тайна их появления на свет, лет эдак в пять, Марго честно ему рассказала, кем был его отец. При этом она даже поклялась, опять, прости Господи, Всеми Святыми, что так оно и было на самом деле. Святые в то время представлялись Кэсседи некими грозными начальниками, типа воспитательницы в саду, поэтому матери он поверил безоговорочно и при всяком случае, а случаев этих было множество, он гордо сообщал интересовавшимся, кто был его отец. Как правило, со сверстниками сей диалог заканчивался дракой, даже если не поверившим в его инопланетное происхождение ребёнком была девочка.
Так продолжалось вплоть до окончания начальной школы, когда в десять лет Кэсседи, уже окончательно решивший стать первым настоящим астронавтом Республики, решил подробно расставить все точки над буквами, и конкретно выяснить с помощью глобальной сети настоящее имя отца. Это, надо сказать, было в принципе не сложно. Уже через полчаса поисков он наткнулся на групповую фотографию участников конгресса десятилетней давности и папашу узнал сразу, поглядев на себя в зеркало. Мать тоже кивнула головой, причём без особых эмоций, будто между делом. Так Кэсседи узнал, что отца зовут Марк Занкль, что он действительно с Земли, гражданин Европейской Федерации, а его доклад был посвящён термоядерным процессам в короне Хи Дракона А.
Граждане республики бывали и на орбите, и на базе землян на Эгерии, что была формально необитаема, но иногда посещалась профилактическими экспедициями. Но вся эта космическая деятельность осуществлялась силами флота федерации. Собственных космолётов у республики не было, как не было и собственной орбитальной станции. И к великому разочарованию Кэсседи, никто и не стремился создавать собственный не то что межзвёздный или межпланетный, но даже простенький каботажный околотеррианский космофлот. Поэтому все сочинения Кэсседи на тему «кем я хочу быть», заслуженно получали четвёрку за грамотность, и тройку за раскрытие темы, в виду того, что астронавтика не могла приносить республике пользы, а значит и мечты о таком поприще, по разумению педагога словесности, поощрять было грешно.
***
На то, что Марго равнодушно отнеслась к установлению личности отца Кэсседи, у неё была весьма веская причина. Пока Кэсс подрастал, она не особо интересовалась мужским полом, полная забот о младенце. Но время шло, её мальчик и сам стал отдаляться от неё, предпочитая общению с матерью мир собственных мечтаний и тайных делишек. У Марго завелось время для личной жизни, она пару раз заводила связь с ребятами из депо, благо её жилище было довольно просторным, а сын к её ухажёрам был равнодушен и не проявлял лишнего интереса. Так было года три, когда вдруг совершенно случайно у Марго закрутилась весьма интересная интрижка с овдовевшим начальником товарной станции, которому её порекомендовали, как неизбалованную и весьма опытную уборщицу. Марго и сама не поняла, что в ней нашёл этот господин, но он не хамил, не лапался, а просто и честно сказал, что она ему нравиться, и что он хотел бы познакомиться поближе. Марго была не против. Единственное, что её смущало, что у господина был сын, года на полтора старше Кэсседи, и этот мальчишка явно ревновал, хотя отец и был к нему весьма благожелателен.
Вся эта любовная круговерть Марго совершенно не заботила Кэсседи. Всё своё свободное время мальчишка уже года как два посвящал астрономическому кружку, что вели студенты университета на площадке, где возвышался долгострой обсерватории, на самом верху Весёлого Кряжа, где ночное небо гораздо чаше бывало чистым. Туда Кэсседи впервые начал забираться лет в шесть, когда построили канатку. До десяти лет вход на неё был бесплатным, но в сопровождении взрослых. Но Кэсседи ловко пристраивался или к какой-нибудь семье, или к группе детской экскурсии, так и оказывался на вершине кряжа, откуда спускался уже в ночной темноте. Конечно же, его быстро выследили контролёры, но он же был свой, деповский, и проблема была решена, тем более, что Кэсседи был довольно покладистым малым. Да и в кружке он был самым мелким слушателем, но слушателем благодарным и понимающим, и на него обратили внимание.
***
После годичных поминок, Марго и её воздыхатель стали подумывать о свадьбе. А отпрыск начальника станции не додумался не до чего лучшего, как третировать Кэсседи, ибо посещали они одну школу. Однако Кэсс не особо реагировал на выпады и попытки подраться со стороны сынка начальника станции, так как хоть тот и был постарше, но в плане весовых категорий у них был паритет. Но, однажды в первых числах ноября, Кэсседи завернул за угол школы и ему навстречу вышли трое, за которыми стоял ухмылявшийся его задира.
––Скажи своей мамке, –– крикнул сынок начальника станции из-за спин явно наёмных сорвиголов, –– чтоб ноги-то свои не расставляла, мочи его ребята.
Но мочилово получилось весьма однобоким. Кэсседи впал в припадок ярости и не испугался, а, схватив пол кирпича, принялся орудовать им, скрежеща зубами, даже не замечая порезов на руках, ведь у одного из забияк оказался маленький такой перочинный ножичек. Увидев такое дело, сынок начальника станции бросился наутёк, но Кэсседи уложил его кирпичом в спину, схватил за обе щиколотки, повернул к себе лицом, и прошипев:
–– Ну а теперь ты ножки-то раздвинь, –– и вправду раздвинул пареньку ноги и со всей силы пару раз пнул тому в промежность.
Мальчишка завизжал и обмяк, к Кэсседи подскочили взрослые, и учителя, и старшеклассники и чьи-то родители. Его скрутили и поволокли в школу, вызвали полицию и скорую помощь, а Кэсседи не сопротивлялся, полностью подчиняясь командам, лишь слегка улыбался.
***
И надо же было такому случиться, что именно в день драки Марго сообщила своему дорогому, что беременна, и не просто беременна, а будет двойня, две девочки. Порадовались они меньше часа, как позвонили из школы и сообщили о драке, что Кэсседи и четверо нападавших на него, в том числе сын начальника станции, в больнице. Из больницы Кэсса отправили прямиком в психушку на освидетельствование, где он и пробыл три недели. Адвокат ему попался хороший, со стороны трёх напавших на него ребят обвинение было снято, помог перочинный ножичек, и суд постановил, что была самозащита. А вот за два, как оказалось роковых, удара в промежность сынка начальника станции ответить пришлось, но и там приговор был не столь суровым, так как адвокат доказал, что Кэсседи действовал в состоянии близким к аффекту, да и психиатры указали, что присутствовало крайняя степень возбуждения и обиды, спровоцированное пострадавшим. Короче говоря, Кэсса отправили на три года в спецшколу. Начальник станции тоже не стал церемониться со своим сынком и, опасаясь за жизнь и здоровье будущих младенцев, отправил его в интернат на теплое побережье, поправлять телесный недуг и пошатнувшуюся психику.
За всё время пребывания Кэсседи в психушке, мать посещала его всего два раза и разговора не получилось. «Да… Нет… Всё в порядке… Не знаю… Так получилось…» Вот и все ответы Кэсседи на вопросы. Передачи он брал и честно делил их с сокамерниками, такими же как он малолетними психопатами. Короче говоря, в спецшколу его перевели с вполне себе пристойной кличкой «Бесёныш». И мать, что переносила беременность тяжеловато, вообще позабыла про него, навещая не чаще одного раза в месяц, а после родов и вообще не появлялась полгода.
Надо сказать, что по давней традиции исправительное учреждение для несовершеннолетних находилось под патронажем столичного университета, а именно, факультета педагогики, что было совершенно понятным, ибо лучшее место для практики студентов, особенно кафедры коррекционного образования и придумать нельзя. Поэтому в спецшколе была просто фантастической наполненности библиотека, что обрадовало Кэсседи настолько, что он и не думал раскаиваться в своём грехе. Однако, вёл он себя хорошо, учился и того лучше, поэтому обрадованный такому сидельцу директор, при полном согласии начальника по режиму, разрешил мальчишке через три месяца, в качестве трудовой практики, помогать на стройке обсерватории, что сделало Кэсса практически счастливым, ибо он не столько подметал строительный мусор, сколько продолжал участвовать в жизни астрономического кружка.
***
Прошло два года, Кэссу вот-вот должно было стукнуть тринадцать. Однажды мартовским хмурым утром, ещё до подъёма, Кэсса осторожно потрепал по плечу начальник по режиму:
–– Кэсседи Паупер, с тобой хотят побеседовать одни очень серьёзные люди…
Кэсс, не задавая лишних вопросов, быстро оделся, и начальник режима удовлетворённо подумал, что правильно порекомендовал именно этого паренька, умного, целеустремлённого, не болтающего лишнего, пускай замкнутого, но с хорошими физическими данными и готового к решительным действиям в нужный момент.
Начальник по режиму провёл мальчика в небольшой актовый зал, мест на двадцать, где обычно заседала администрация школы. Зал этот стороной с тремя окнами выходил на кольцевую автостраду, ещё не заполненную машинами в столь ранний час и наполовину скрытую густым туманом от тающих снегов. Около среднего окна стояла молодая женщина в военной форме. Она скрестила руки на груди и задумчиво смотрела на кольцевую дорогу, даже не отреагировав на появления Кэсседи. Начальник по режиму сам в актовый зал не пошёл, Кэсс в нерешительности остался стоять один, не зная, стоит ли дать о себе знать, или просто дождаться, когда его заметят. Женщина у окна была одета явно в офицерский мундир, но в воинских регалиях Кэсседи не разбирался, а вот если бы она была из надзорных органов, то имела бы звание действительного поверенного…
Неожиданно женщина глубоко зевнула, прикрыв ладошкой рот и резко повернулась к Кэсседи, так что он даже слегка вздрогнул и, неожиданно для себя, тоже глубоко зевнул, испугался этой неловкости, опустил глаза и извинился:
––Простите, госпожа офицер, я немного того, не доспал, но…
Женщина тихо засмеялась, сделал пару шагов к Кэсседи и потрепала его вихры, со словами:
–– Недосып, он, юноша, иногда полезен… Скажи мне, о чём ты мечтаешь?
- ––Когда был ребёнком, хотел стать астронавтом…
––Ну а теперь, –– усмехнулась офицер, –– во взрослой, так сказать, ипостаси, что ты ждёшь от жизни?
–– Я поумнел, госпожа офицер. Астронавтика это всё в детстве…
––Да что ты заладил про детство, тебе всего тринадцать, поди какой дядька взрослый… –– Офицер засмеялась, –– зови меня просто леди Сай. И, вот что ещё, мальчик, никогда не предавай свою мечту, особенно мечту детства. Ты хочешь стать астронавтом? Для этого надо иметь инженерное образование и неплохо бы быть пилотом…
Тут в актовый зал зашёл высокий молодой человек с короткой рыжей бородкой. Вот его нашивки Кэсс прочитал, он был в звании капрала.
––Ну, капитан Сай, в пилоты истребителя его вряд ли возьмут, вон громила-то какой, а вот в механики и пилоты геликоптера он очень даже годится…
У Кэсседи заколотилось сердце, он понял, что перед ним нереальный шанс прорваться в элиту республиканского общества. Эти двое явно были армейскими покупателями душ.
