Полная версия
–– Но я же того, правонарушитель… –– Кэсседи не знал, что говорить дальше.
––Ты поступил как солдат, –– леди Сай чувствительно хлопнула Кэсса по плечу, –– конечно ты переборщил с наказанием хама, но… Кто из нас без греха…
И леди Сай вдруг совершенно бесцеремонно вытянула у Кэсседи нательный крестик на цепочке:
––Ты крещён в нашей церкви?
Кэсседи не совсем понял, что она имела в виду, но на всякий случай кивнул головой.
––А молитву какую-нибудь знаешь? –– не унималась леди Сай.
Кэсседи не знал молитв, ему почему-то стало стыдно, и он опустил взгляд, покрутив головой.
––Ах, ладно, капитан Сай, –– капрал принялся крутить Кэсседи вокруг оси, будто и правдо торговец на невольничьем рынке, –– а он и вправду хорош, –– чем заставил Кэсса залиться пунцовой краской.
––После завтрака начальник по режиму отдаст тебе коммуникатор и личные вещи, –– деловито заговорила леди Сай, –– тебя отконвоируют в судебный участок, где заявят об окончании срока и снятии судимости. Потом приставы отвезут тебя домой. На коммуникаторе у тебя есть код, который ты должен предъявить в окружном военном госпитале, куда должен явиться с матерью в течении семи дней. Там ты пройдёшь тестирование и медкомиссию, мать должна дать официальное согласие и…
––Добро пожаловать в кадеты, Кэсседи Паупер… –– закончил за капитаном капрал.
***
Домой Кэседи попал к обеду. Марго давно проживала не в своём переделанным под жильё вагоне-ресторане, а в настоящем, двухэтажном, пускай построенным принтером, но отдельным коттедже в новом пригороде столицы, что уходил на равнинные земли, за кольцевую дорогу. Своё примитивное ремесло она давно уже бросила и посвящала свою жизнь ведению домашнего хозяйства и заботой о муже и близняшках.
Пристав сдал Кэсседи под расписку. Дверь за сопровождающим закрылась, и Марго погладила сына по щеке:
––Господи, какой же ты стал высокий…
Ладонь у Марго была влажной и ледяной. Кэсседи смотрел на мать, он вроде тоже должен был её обнять, может, даже поцеловать, но такого желания у него не возникало, и даже из элементарной вежливости он не мог себя заставить сделать это. Именно в этот момент Кэсс понял, что они страшно далеки друг от друга и ему стало обидно. Марго тем временем взяла сына за руку и отвела на кухню, покормить обедом. На кухне сидели близняшки под присмотром брата, того самого паренька, из-за которого Кэсс три года провёл в спецшколе. Хотя сын начальника станции, конечно же, знал, что Кэсса привезут к ним домой, но он всё равно, увидев обидчика вздрогнул, побледнел…
––Ты уж прости меня, того… –– Кэсс протянул пареньку руку, но тот вдруг вскочил, обежал вокруг стола и вылетел из кухни, хлопнув дверью. Было слышно, как он побежал вверх по лестнице.
Кэсс посмотрел на мать, она махнула рукой, мол, ну его, и усадила сына напротив близняшек, налив ему вермишелевого супа. Кэсс и вправду был голоден, он застучал ложкой. Одна из близняшек рассматривала его с интересом, муслякая печенье, а вторая смотрела на Кэсса с непонятным ужасом, потом посмотрела на мать и расплакалась. Марго взяла её на руки и принялась размышлять:
–– Надо сообразить Кэсс, где тебя поселить. Пока посиди в гостиной, вечером придёт мой ненаглядный, –– Марго улыбнулась, –– он добрый человек, не беспокойся, вот тогда и решим, где тебя поселить…
––А может не стоит, мам? У тебя есть с кем мелких оставить, а мы сразу поедем в госпиталь, чего мне время-то тянуть…
––Ну как же так, я думала ты у нас поживёшь, со всеми познакомишься… –– Марго запричитала, но Кэсседи почувствовал, что у матери камень с плеч свалился. Он уже никогда не станет родным для этой семьи, так зачем же ломать комедию.
Марго няньку нашла моментально, видать не впервой, и чемоданчик с вещичками для Кэсседи, оказывается, был уже готов. Мальчишка понял, что леди Сай побывала и здесь, объяснила, значит, что к чему и как его, Кэсседи, надо было собрать.
Нянькой оказалась практически девчонка, и приехала она к ним и часу не прошло. Близняшки встретили её как старую знакомую, запрыгали, затопали ножками, затараторили, будто до этого не сидели, надувшись как мыши на крупу, разглядывая своего незваного братца, Кэсса, то есть. Даже сынок начальника станции спустился со второго этажа и принялся хвостом ходить за молоденькой нянькой, глупо улыбаясь и разве что не мурлыкая, когда она между делом потрепала его угольного цвета вихры.
Кэсседи сидел на диванчике в прихожей, на него никто внимания не обращал. Марго оделась быстро, они вышли на улицу, и пошли пешком к станции сабвея. Под ногами хлюпала снежная жижа, народ в центр города не ехал, наоборот, некоторые уже потянулись в пригород с работы. Вагон был полупустой. Они сели на торцевые кресла, мать опять погладила Кэсседи по щеке, взяла его руку в свои ладони и глубоко так задумалась, глядя в промышленный пейзаж за замызганым стеклом окна напротив.
***
В госпитале медкомиссия по зачислению в учебные заведения находилась в отдельном корпусе, сделанном из модулей армейского полевого лазарета. В приёмном отделении, кроме Кэсседи, были ещё трое пареньков постарше и одна девчонка, все были в сопровождении отцов. Так вот впятером их и забрали на тестирование по общим знаниям, а родителей, как догадался Кэсседи, отправили на оформление документов.
Экзамен длился час, а затем им было приказано раздеться до белья и часа два их таскали по медкомиссии, причём девчонка была также как и ребята только в трусах и лифчике, но ей было совершенно по-фигу на косившихся на неё мальчишек.
Кэсседи оделся, подождал ещё полчаса, затем его вызвали в кабинет главврача, где помимо медиков заседали ещё два офицера. Кэсседи спросили, действительно ли он хочет быть пилотом геликоптера. Мальчишка ответил утвердительно. Ему объяснили, что сначала он будет учиться на механика, а на пилота только после того, как ему исполниться восемнадцать. Кэсс ответил, что со всем согласен. Тогда ему предложили явиться завтра к семи утра к воротам госпиталя, где будет сформирована его команда. По идее, Кэсседи должен был развернуться и выйти вон, но он остался стоять перед комиссией. Главврач удивлённо вскинул брови, да и офицеры перестали тюкать в планшеты и уставились на мальчишку.
–– Господа офицеры, а есть ли возможность переночевать при госпитале? –– попросил Кессэди, набравшись смелости, –– в силу ряда причин я не хочу возвращаться домой, и вещи мои с собой, в приёмном отделении…
Главврач повернулся на стуле и посмотрел на толстушку, что сидела возле шкафа. Она ответила, что можно оставить паренька в изоляторе, благо он совершенно свободен.
––Но, ты хоть с матерью выйди, попрощайся, –– с хмурым выражением лица сказал главврач.
––Да, конечно, господин доктор…
И Кэсседи при сопровождении толстушки дошёл до приёмного отделения. Там, кроме Марго, никого уже не было.
Кэсседи подошёл к матери и, опустив глаза, тихо сказал, протянув руку к баулу с вещами:
––Ну всё, мам, я договорился… Я здесь останусь…
Но Марго вдруг выдернула у сына из руки сумку и, отшвырнув её, притянула Кэсседи к себе, уткнув лицо его в необъятную грудь и крепко прижав к себе, тихо запричитала:
––Господи, все святые угодники, что же мы делаем, нельзя же вот так не по-людски, –– она вдруг заплакала навзрыд, а Кессэди тем временем уловил знакомый с младенчества запах матери, что заставил его колени задрожать.
Марго за щёки подняла мордашку сына и принялась жарко целовать его покрасневшую физиономию, приговаривая:
––Прости меня Кэсс, прости за всё, что я сделала, а, вернее, за всё, что я не сделала, не дала тебе…Ты всё вот как-то сам и сам…
Глядя на её слёзы Кэсседи тоже заплакал, но скорее по инерции, без душевного надрыва:
––Это ты прости меня мама, прости что я уродился не таким, каким ты хотела, мне бы быть немного поглупей да попроще… Но я того… Не могу по-другому, ты уж прости меня…
Они ещё постояли минуту, глядя друг другу в глаза.
––Я всегда буду любить тебя, –– сказал Кэсседи, –– всегда буду вспоминать, до самой смерти буду…
––Господи, святые угодники, да что же ты такое говоришь, сынок. Не будет у тебя такой смерти, не будет… Я всегда буду отмаливать тебя, слышишь, засранец, всегда отмаливать… И обещай, что будешь хоть иногда, хоть раз в год но заглядывать на мою могилку.
Кессэди эти разговоры о смерти совершенно не понравились, он снова ухватился за баул и, махнув матери рукой, пошёл прочь, в изолятор, ведомый всё той же толстой медсестрой, что, ожидая его в дверях приёмного покоя, видела всю сцену прощания и теперь тяжело дышала, качая головой в такт шагам, будто болванчик. На ужин ему принесли громадную порцию пельменей со сметаной, литр компота и несколько кусков настоящего ржаного хлеба. Кэсседи понимал, что такой ужин ему достался из жалости, но съел всё, резонно полагая, что неизвестно ещё когда получится вот так до отвала нажраться в следующий раз. Ночью ему снились звёзды, мамка и бесконечные вереницы вагонов…
***
Команду, в которую входил Кэсседи, забрали быстро. Вместе с ним отряд насчитывал восемь человек. Их построили, провели перекличку, раздали сухпайки: литр воды, пачку сырных галет и тюбик паштета сомнительного происхождения. Имена своих сотоварищей Кэсседи и не утруждался запоминать. Команда попалась на редкость угрюмая и молчаливая. Их довезли до порта и погрузили на катер, что претендовал своим видом на прогулочный, туристический, но был на удивление древним, обшарпанным и явно готовым развалиться, будь на реке волнение. Но волнения не наблюдалась, все ребята, хотя им и было сказано, что нельзя, не стали сидеть в трюме, а забрались наверх, на смотровую площадку на крыше капитанской кабины. Сопровождающий, спрятав глаза под козырёк, посмотрел на шайку балбесов, но, демонстративно махнув рукой, ушёл в кубрик.
В этом году льда на великой реке так и не завязалось. По берегам, правда, были припакованы отдельные белые льдины, иные на километры длиной, но центральный фарватер был чист. Катер обогнул весёлый кряж, спустился ниже по течению и ушёл в правый приток, который был судоходным явно из-за ледоколов, что торили канал в неглубоком ледяном массиве. К вечеру, когда всё было съедено, и все были голодны, их, наконец, высадили на дебаркадер. Где-то рядом грохотал геликоптер.
––Ну чо, птенцы республики, –– весело сказал сопровождающий, –– вот и наша кобылка нас ждёт, привыкайте…
***
То, что набор кадетов не в училище, а непосредственно из спецшкол в воинские части был чей-то неумный эксперимент, Кэсседи убедился довольно скоро. Через месяц почти все его сокомандники, по сути дела предоставленные на попечение конкретным экипажам вертолётов, накуролесили, натворили дел от краж до поножовщины и были выгнаны к своим предкам, что уже, наверное, перекрестились, сдав их в армию. Но у Кэсседи и ещё одного парнишки была цель, и это сразу было видно. Также было видно, насколько сыны вертолётного полка отличались от нормальных кадетов из училищ, что три раза в год прибывали к ним на трёхнедельную практику. По идее, программа обучения должна была быть одинаковой, но в училищах первый год практически целиком посвящали строевой и зубрёжке устава. Кэсседи тоже гоняли по уставам и пытались научить его армейской шагистике, но большую часть времени он крутил гайки и лил всякие масла до почернения пальчиков. По имени Кэсса знал, наверное, только командир эскадрильи, а для остальных он так и остался Бесёнышем, что рассматривалось как официальный позывной. Старшим над Кэссом был механик Антон Шипшачевич, что охотно отзывался на кличку Шептун, но Кэсседи был обязан называть его «господин старший механик» и никак иначе.
––Да какой ты Бесёныш, –– ехидничал Шептун, –– ты же просто Кис-кис, а не Кэсседи.
Однажды он даже пытался пнуть Кэсса со злости, но тот ловко перехватил ногу Шептуна, дёрнул её и, повалив старшего механика набок, надавил ему на печень коленкой, и, наклонившись, поведал ему в ухо:
––Я три года, почитай как, зону топтал, а там погоняла просто так не раздают. Не провоцируй меня, Шептун, я стараюсь вести себя хорошо, но не зарывайся, мне терять нечего…
И Шептун, что был сильнее Кэсседи раза в два, если не более, вдруг вместо того, чтобы дать Кэсседи оплеуху, серьёзно так и испуганно кивнул. С тех пор шуточки на свой счёт Кэсседи выслушивал гораздо реже.
***
Поначалу свои занятия астрономией Кэсседи пришлось прервать, но прошло месяца три, он обжился в эскадрильи, нашёл для жилья скромный уголок в ангаре, где удивительно хорошо работал вай-фай офицерского кубрика и по сети снова влился в кружок звездочётов. К тому времени обсерватория университета, наконец, заработала на полную мощность, республика даже орбитальный телескоп запустила с космодрома барона. И Кэсседи имел немножко времени в неделю доступа и на рефрактор, и даже на орбитальный модуль.
***
Вот так и прошло три года. У Кэсседи сменился экипаж геликоптера. Он сам получил четвёртый разряд из семи возможных, знал свой транспортный вертолёт до винтика, и было заметно, что Шептун даже несколько волновался за своё местечко, видя, насколько Кэсседи ловок всё запоминать, и что руки этому мальчишке бог явно приладил по месту. Дома у Кэсса всё как-то само собой наладилось, он нашёл контакт и с мужем Марго, и сама Марго стала им гордиться, не говоря уже о близняшках, которых буквально приводила в ступор, а затем в восторг, парадная военная форма Кэсса, когда он приезжал на побывку. Единственное, что нарушало эту идиллию, было то, что сын начальника станции от первого брака совсем съёхал с катушек и был отправлен в клинику, но его отец самого Кэсседи в этом не винил, а винил только себя, да нехорошую генетику, о чём однажды и признался в откровенном разговоре.
Вот и настал день шестнадцатилетия. Командир эскадрильи лично поздравил Кэсседи перед строем и огласил приказ, согласно которому, по распоряжению командующего ВВС, будут нарушены правила и кадету Пауперу будет разрешено сдать экзамены в лётную школу не с восемнадцати лет, а двумя годами ранее, то бишь уже в июне.
Но не срослось. Где-то там, далеко на востоке, Республика и Империя так и не смогли спокойно провести демаркацию границы в Великом Лесу, и утром эскадрилью подняли по тревоге. Начался пограничный конфликт, что войной называть никто не хотел, но от этого крови меньше литься не стало.
***
Жижа, вот с чего для Кэсседи началась его первая война. Вертолётную эскадрилью разместили километрах в пятидесяти от зоны боевых действий, на границе Великого Леса, на равнине, что по весне превращалась в болото. Сверху моросило ежедневно, под ногами всё хлюпало и скользило, и, хотя было вроде бы и не холодно, но постоянная стопроцентная влажность создавала ощущение беспросветной промозглости. По такой погоде война свелась к пехоте и авиации, техника вязла в жиже. Опасаясь эскалации конфликта никто пока ни баллистику, ни дальнобой не применял. Даже дроны вертелись над линией огня, выкашивая пехоту и не совались в глубину вражеской территории. Вокруг распологи эскадрильи поставили лёгкие зенитный батареи, но Шептун пригнал к месту дислокации их вертолёта экскаватор и выкопал щель с блиндажом, что тотчас на треть, по колено, залила вода. Чтобы стенки не рушились, Кессэди пришлось зашивать их пластиком и подвернувшимися досками, матерясь, но деваться было некуда, ибо таков был прямой приказ старшего механика.
––Ничего, ничего, –– пыхтел Шептун, подавая парнишке стройматериал, –– поверь моему чутью, ты ещё меня благодарить будешь.
Никто в эскадрильи возле своих стоянок ни окопов, ни блиндажей не рыл, но то были в основном экипажи ударных вертолётов, а что там делают транспортники, то есть команда Кэсседи, это считалось их личным делом.
Вертолёт команды Кэсседи гоняли каждый божий день за провиантом и матчастью на ближайшую станцию железки, километрах в семидесяти к югу. Когда то ли блиндаж, то ли бассейн Шептуна был готов, у Кэсседи появилось окно в пару часов, и он занялся тем, что давно уже хотел сделать, а именно –– освоить стрелкотню и разные противотанковые системы, благо полигон был в полукилометре от эскадрильи. За полтора месяца он освоил все виды винтовок, стандартный пулемёт, крупнокалиберку, дробовые противодронные системы. Несколько раз он палил из гранатомёта и однажды даже пострелял с миномётчиками.
Минуло пару месяцев конфликта, эскадрилья особых потерь не несла, подбили всего два геликоптера, но обошлось без жертв, только раненые, правда один был на волосок от гроба, но выкарабкался. Лётный состав и механики пообжились, над базой уже растянули аэростатное заграждение, а в офицерской столовой все разговоры сводились к тому, что вот как подсохнет, начнётся ли война настоящая или всё так и заглохнет. О переговорах пока ничего слышно не было.
***
Беда грянула в один жаркий майский день, когда светило усердно превращало недавнее болото в поджаренную степь. Утром стояли туманы, а ближе к полудню над равниной поднималось дрожащее марево. Именно из этого призрачного пространства на аэродром и налетела стая имперских гексокоптеров в количестве полусотни, не меньше. Уже потом пошли серьёзные разборки, кто чего проморгал, а в тот злополучный день от эскадрильи осталась лишь половина.
В огне и дыму Кэсс и Шептун, сами себя не помня, очутились в просохшем блиндажике, успев закрыть ведущую в него щель здоровенным щитом с дерниной, но пару раз прилетело и по ним, но накат не пробило.
––Вот видишь, Бесёныш, я ведь жопой чувствовал, что всё это так и закончится. Как вляпались мы в эту жижу, так и проела она всё, и мозги проела… –– Шептун, нервничая, покусывал кулак, а Кэсседи вытянул из-за пояса майку, вытряхивая насыпавшуюся туда землицу.
Слава богу, что их вертолёт как всегда мотался на большую землю. Но это везение быстро стало сомнительным, когда к ним на единственном уцелевшем заправщике подскочил комэск, и, пока шла заправка, построил их всех четверых, командира , второго пилота , Шептуна и Кэсса и озвучил приказ:
–– Вам срочно надо вылететь в квадрат семнадцать и забрать дээргэ майора Сай, (услышав это имя, Кэсс вздрогнул) найдёте по дымам, там девять человек, вернее восемь, один у них двухсотый, остальные все трёхсотые. Выполняйте!
Командир посмотрел сперва на второго пилота, потом на комэска, взял его за локоток и так вот с ним и отошёл в сторонку, но разговор их был всем слышен.
–– Мой полковник, –– сказал первый пилот, –– во-первых, мы только шестерых с собой утащим, одному мне не справиться, второй пилот всё равно нужен, да и без огневого прикрытия –– ну никак, нужен пулемёт в салоне и стрелок…
–– Господин полковник, –– крикнул Кэсседи, разрешите обратиться, (комэск кивнул), –– можно обе салонные двери снять нафиг, они бронированные, тяжеленные, каждая килограммов под полтораста, тогда мы и десятерых уволочём. И стрелять так будет удобно, хоть вправо, хоть налево…
Командир геликоптера пожал плечами, Шептун тихо обматерил Кэсса, но поспешил за парнишкой, что принялся свинчивать петли створок. Через пять минут обе двери с грохотом упали в синеватый террианский бурьян. Тут как тут, опять примчался комэск и показал Шептуну на пулемёт и пять коробов с лентами к нему:
–– Давай, Шепшачевич, прилаживай, да отправляйся за стрелка…У меня все другие кандидатуры или убиты, или в контузии.
––Господин полковник, –– Шептун разве что не подпрыгнул, –– да какой я на хрен стрелок, я не умею, я механик, а не солдат, я же по сути лицо гражданское…
Полковник схватил Шептуна за грудки:
––Ты крысячья морда, гад, а не лицо гражданское, я тебя прямо тут…
Комэск пошарил по поясу, но портупею с пистолетом он не надел. Лопасти вертолёта начали потихонечку вращаться, Шептун обмяк мешком и упал под ноги комэска:
––Помилуйте, господин полковник, у меня трое и жена на сносях, нельзя мне вот так…
Кэсседи молча поднял пулемёт, отнёс его к геликоптеру и принялся водружать на турель.
–– Отставить, Паупер, –– крикнул полковник сквозь гудение движка.
–– Господин комэск, –– Кесседи приладил пулемёт и пошёл за лентами, –– вы же знаете, что Шептун и вправду стрелять не умеет, а я тренировался, я неплохо управляюсь с этой тварью. Да и плакать по мне особо некому. А леди Сай я обязан всем, что нынче имею, а долг, сами знаете, чем красен…
Комэск отпихнул ногой валявшегося около него Шептуна и взял Кэсса за плечи, развернул к себе. Их глаза встретились, секунд десять они смотрели друг на друга, и комэск вдруг обнял парнишку:
–– Если бы ни этот налёт, растуды его… Я бы и сам… Ты это, не дури там, Бесёныш, только живым назад…
Комэск кинулся к уже ревевшему вертолёту и крикнул в салон:
–– Чтобы все живыми, это приказ, слышишь?
Командир экипажа кивнул, поднял вверх большой палец. Кэсседи прыгнул внутрь, и геликоптер низко пошёл над равниной, разгоняя марево и дым поверженной эскадрильи.
***
–– Там, за лавочкой бронник, одень! –– крикнул Кэссу второй пилот, когда они набрали высоту.
––Да мне так сподручней…
––Я тебе, бля, дам сподручней, живо надевай!
До квадрата семнадцать лёту было от силы полчаса. Практически сразу второй пилот принялся отстреливать тепловые ловушки и маневрировать небольшим позитронным щитом, маскируя аппарат в оптическом диапазоне. Они шли невысоко, метрах в трёстах от поверхности, и, в принципе, были лёгкой мишенью, вот только бы увидеть… Враг мог вести огонь ориентируясь только на шум винтов, но звуковые волны распространялись медленно, а геликоптер вилял как собачий хвост –– поди попади...
За километр до точки икс, им всё одно пришлось раскрыться, и практически сразу они увидели зелёные эвакуационные дымы на фоне горящего леса. И уж тут пошла стрельба со всех сторон, было очевидно, что отряд леди Сай был окружён. Кэсседи, насколько мог, поливал огнём по кронам деревьев, по направлениям, откуда, как он полагал, вёлся огонь. Вертолёт, выпустив весь боезапас самонаводящихся дронов и нурсов, наконец едва ли не шлёпнулся на полянку, помеченную сигналом маячка. Тут же заработали имперские малые миномёты, и под их огнём по полю к геликоптеру побежали солдаты. Вернее, бежало шесть человек, одного волочили в мешке, а двоих, в том числе и леди Сай, на плечах несли бородатые здоровяки. Кэсседи узнал капрала, что нёс на плече леди Сай, у которой была жгутом перетянута нога. Два взрыва пришлись совсем близко от геликоптера, и Кэсседи почувствовал удар вбок, да такой, что его отбросило от турели. Но он быстро вскочил и опять к пулемёту, а капрал, добежав до вертолёта, хотел было сбросить леди Сай в салон будто ношу, но она завопила:
–– Аккуратней, Полянский! Я всё-таки, твою мать, леди, а не мешок с брюквой.
Полянский спохватился и перекантовал Сай на пол салона как можно бережней. Последним закинули мешок с трупом, и едва запрыгнули его носильщики, как вертолёт взмыл в воздух и погрузился в ад. Стреляли все и во все стороны, подключилась и республиканская арта и дроноводы подоспели, в общем, они выбрались, вопреки всему, но сумели унести ноги.
Кэсседи было безумно больно. Он чувствовал, как тёплая кровь насквозь пропитала куртку и ниже, штанину, и в итоге наполняла безграничную лужу крови на полу салона. Это была общая, братская лужа крови, ранены были все. И только когда последняя лента патронов была расстреляна, Кэсседи повис на турели и вдруг испытал неимоверный страх, понимая, что умирает, что жизнь вытекает их него. Полянский подоспел вовремя, скинул с Кэсса бронник и присвистнул:
––Эка тебя распахало… –– он вколол Кэссу болтанку и залил развороченную осколком левую строну грудины коллойдом.
––Жить будешь, –– констатировал капрал, –– тебя только снаружи рубануло, ребра три раздробило, а осколок, поди ж ты, сзади выскочил из-под бронника над твоим плечом. Ты или в рубашонке до пят родился, либо кто-то шибко за тебя молится…
Геликоптер высадил всю окровавленную ватагу у железки, где на запасных путях был развёрнут санитарный госпиталь на колёсах. Командир геликоптера, прежде чем поднять машину, помахал-таки Кэсседи, уносимого санитарами, ладошкой, а второй пилот успел подбежать и потрепать его шевелюру:
––Держись, Бесёныш, медаль получишь, к бабке не ходи…
Кэсседи свой экипаж больше никогда так и не увидел…
***
Довезённый поездом за пару часов до стационара, шитый ––перешитый, клееный и заклеенный, накаченный и залитый всякими растворами Кэсседи оказался в общей палате не шибко раненых, где погрузился в тяжёлый горячечный сон без сновидений. В лихорадке Кэсс провёл два дня. Его сил хватало только доковылять до туалета, что был как раз напротив их палаты. Есть не хотелось, да и Кэсс боялся, что его вырвет, но через силу, по приказу врача, выпивал три белковых концентрата за день. На третье утро Кэсседи проснулся весь мокрый, сильно пропотевший, раны затянулись, но двигаться было тяжеловато. Доктор на обходе всё мечтал о чудесных земных нанитах, что могут человека поставить на ноги за считанные часы, но в данном конкретном госпитале было всё по-старинке.
