Полная версия
— Я не плачу, — обиделся Куматетцу.
— Плачешь. Когда никто не видит.
— Это не считается. Слёзы, которые никто не видит, не считаются.
— Считаются, — лев поставил тарелку с кашей на стол. — Ешь. И не спорь. Ты же знаешь, что я всё равно не отступлю.
Куматетцу надулся. Он сел за стол, взял ложку, но есть не стал. Просто водил ею по каше, размазывая её по тарелке.
— Ты так делаешь уже пять минут, — заметил Широганэ, садясь напротив.
— Я думаю, — буркнул медвежонок.
— О чём?
— О том, почему ты всегда прав.
— Я не всегда прав, — лев сложил руки на груди. — Просто иногда я говорю то, что тебе не нравится. А когда тебе не нравится — ты считаешь, что я неправ.
— Это не одно и то же?
— Нет. Я могу быть прав, но тебе от этого не легче.
Куматетцу задумался. Потом вздохнул и начал есть. Медленно, с неохотой, но есть.
— Ты специально так говоришь? — спросил он, жуя.
— Что?
— Чтобы я спорил, а потом соглашался.
— Нет, — ответил Широганэ. — Я просто говорю правду. А ты её не любишь.
— Это иногда больно.
— Знаю. Но ложь больнее, — лев подвинул к нему чашку с чаем. — Пей. Иначе не согреешься.
— Я и так согреюсь.
— Чем?
— Тобой.
Широганэ улыбнулся — уголком рта, едва заметно.
— Тогда ешь быстрее, — сказал он. — Чем быстрее ты поешь, тем быстрее мы пойдём.
Куматетцу доел кашу, вытер рот рукавом. Широганэ закутал его в тёплое кимоно, замотал шарф, надел варежки и шапку — ту самую, с помпоном, которую сшил сам и на которой красовался вышитый медвежонок.
— Ты похож на маленького снеговика, — сказал лев.
— А ты на большого, — ответил Куматетцу.
— Я на снеговика?
— На медведя в шубе.
— Я лев, — напомнил Широганэ.
— Ты похож на льва, который замёрз.
— Демоны не мёрзнут.
— Тогда почему ты в шубе? И в шарфе? И в варежках?
— Потому что это красиво, — лев поправил шарф, который сбился набок. — И потому что я не хочу, чтобы ты чувствовал себя одиноким в своей шапке.
Куматетцу закатил глаза, но спорить не стал. Ему нравилось, что они похожи — оба укутанные, оба тёплые, оба идут на праздник.
— Пойдём скорее, — сказал он, дёргая отца за лапу.
— Пойдём, — ответил Широганэ.
Сибутэнтай был далеко — около часа пешком. Но Куматетцу не жаловался. Он шёл, прыгал по сугробам, ловил снежинки ртом, строил из снега маленькие крепости и тут же их разрушал.
— Ты как горный козёл, — заметил Широганэ, глядя, как сын скачет с одного сугроба на другой.
— А ты как черепаха, — ответил Куматетцу, не оборачиваясь.
— Почему черепаха?
— Потому что ты медленный.
— Я не медленный. Я степенный.
— Это одно и то же.
— Нет, — Широганэ прибавил шаг, поравнялся с сыном. — Степенный — значит, не трачу силы на ерунду.
— А я трачу?
— Ты — воин. У тебя другие задачи.
— Какие?
— Разведать местность, — серьёзно сказал лев. — И доложить, где самые вкусные сладости.
Куматетцу засмеялся и побежал вперёд.
Они шли по дороге, и на ней встречались другие зверлинги — волки, лисы, кабаны, еноты. Все спешили на праздник. Кто-то нёс в лапах свёртки с подарками, кто-то вёз санки, кто-то просто шёл, насвистывая мелодию. Воздух пах хвоей, жареными каштанами и счастьем.
— Папа, — сказал Куматетцу.
— Да?
— А ты ходил на фестивали, когда был маленьким?
Широганэ задумался. Он был маленьким в другой жизни, в другом мире, где не было снега, а были только серые улицы, холодные стены и одиночество.
— Нет, — ответил он. — Не ходил.
— Почему?
— Потому что меня не с кем было ходить.
Куматетцу замолчал. Потом взял отца за лапу.
— А теперь есть, — сказал он.
— Теперь есть, — согласился Широганэ.
Они шли дальше. Снег скрипел под лапами, и где-то вдалеке уже слышалась музыка.
— А Дзиромару будет там? — спросил Куматетцу.
— Должен быть, — ответил лев. — Наверное, с братом.
— Итирохико тоже приедет?
— Да.
— Он странный, — сказал медвежонок. — Он никогда не улыбается.
— Ему грустно, — тихо сказал лев. — Он чувствует себя чужим. Даже среди семьи.
— А можно ему помочь?
— Не знаю, — честно ответил Широганэ. — Но ты можешь попробовать стать его другом.
— Он не хочет друзей.
— Возможно. Но иногда даже тот, кто не хочет, нуждается в них.
Куматетцу задумался. Вспомнил себя год назад — такого же одинокого, грязного, злого. Как он боялся, когда кто-то протягивал ему руку. Как ему хотелось верить, но он не мог. Как ему было больно, когда он отказывался.
— Я попробую, — сказал он.
— Ты смелый, — улыбнулся Широганэ.
— Я воин.
— Самый лучший.
— Это ты меня таким сделал.
— Нет, — лев покачал головой. — Ты сам. Я только показал дорогу.
Город преобразился. Улицы были украшены гирляндами из бумажных фонариков, на каждом углу торговали горячей сладкой ватой и жареными каштанами. Дети бегали с леденцами, взрослые пили горячий саке, а у высокой ледяной горки выстроилась длинная очередь.
— Ты идёшь? — спросил Широганэ.
— А ты?
— Я постою внизу. Буду ловить.
— А вдруг не поймаешь?
— Поймаю, — уверенно сказал лев. — Я всегда ловлю.
— А если упаду?
— Не упадёшь.
— А если?
— Тогда я упаду вместе с тобой.
Куматетцу улыбнулся и побежал к горке.
Она была высокой — выше домов, выше кедров в саду. И очень скользкой. Но он вспомнил, как лазал по кедрам, как прыгал с ветки на ветку, как не боялся высоты.
— Толкайте! — крикнул он.
Его толкнули, и он полетел вниз. Ветер свистел в ушах, снег летел в лицо, но Куматетцу смеялся — громко, радостно, от всего сердца.
Внизу его поймал Широганэ.
— Весело? — спросил лев.
— Очень! — Куматетцу сиял. — Ещё!
Он катался пять раз, потом десять, потом пятнадцать. Каждый раз Широганэ ловил его внизу, и каждый раз медвежонок смеялся.
— Ты устал, — сказал лев после пятнадцатого раза.
— Нет! — запыхался Куматетцу.
— Устал, — повторил Широганэ. — И замёрз. Пойдём есть сладкую вату.
— Ещё один раз!
— Нет.
— Пожалуйста!
— Нет, — твёрдо сказал лев. — Ты упадёшь.
— Не упаду.
— Упадёшь. И будешь плакать.
— Не буду.
— Будешь. А я буду тебя жалеть.
Куматетцу надулся, но спорить не стал. Он знал, что отца не переубедить.
Сладкая вата оказалась огромной, белой и пушистой, как облако. Куматетцу отрывал кусочки лапами, и они таяли на языке, оставляя после себя вкус сахара и счастья.
— Вкусно, — сказал он.
— Это потому, что ты заслужил, — ответил Широганэ.
— Чем?
— Тем, что не боялся горки.
— Я теперь ничего не боюсь, — гордо сказал Куматетцу.
— Хвастун, — усмехнулся лев.
— Это ты научил.
— Я научил тебе не сдаваться. А хвастаться ты умел сам.
Куматетцу фыркнул, но не спорил. Он был слишком счастлив, чтобы спорить.
— Папа, — сказал он, вытирая лапы от сахара.
— Да?
— А ты будешь сладкую вату?
— Нет.
— Почему?
— Я не люблю сладкое.
— Ты любишь пироги.
— Пироги — другое.
— Чем?
— В пирогах есть смысл, — серьёзно ответил лев. — А в сладкой вате только сахар и воздух.
— Но она вкусная.
— Вкусная, — согласился Широганэ. — Поэтому и стоит есть детям. А взрослые могут просто смотреть.
— Это нечестно.
— Жизнь нечестна, — усмехнулся лев. — Но ты к этому привыкнешь.
Куматетцу доел сладкую вату, облизал лапы и пошёл к фонарному столбу, где лежал снег. Он начал лепить снежок.
— Ты что делаешь? — спросил Широганэ.
— Играю.
— В кого?
— В тебя.
— Не смей.
— А что ты сделаешь?
— Засмеюсь, — ответил лев.
— Этого недостаточно.
— Тогда я спою.
— Что?
— Песню про непослушного медвежонка.
Куматетцу замер. Он терпеть не мог, когда отец пел про него на людях.
— Ладно, — сказал он, опуская снежок. — Ты выиграл.
— Я всегда выигрываю, — улыбнулся Широганэ.
— Не всегда.
— Чаще, чем ты думаешь.
— Ты говоришь, как мой папа.
— Я и есть твой папа.
— Иногда я забываю, — тихо сказал Куматетцу.
— А я всегда помню, — ответил лев. — Поэтому я тебя и ловлю.
На площади они встретили Дзиромару. Кабан был в новой шапке — зелёной, с помпоном — и ел жареные каштаны.
— Куматетцу! — закричал он, завидев друга. — Иди сюда!
— Привет, — сказал Куматетцу, подбегая.
— Хочешь каштаны?
— Нет, я уже ел сладкую вату.
— А я каштаны, — Дзиромару протянул ему горсть. — Возьми, они горячие.
Куматетцу взял один, надкусил. Внутри было мягко, сладко, и он чуть не обжёг язык.
— Вкусно, — сказал он.
— Ага! — Дзиромару радостно кивнул. — А я ещё пирожок съел. И леденец.
— Ты лопнешь.
— Не лопну. Мне мама сказала, что на празднике можно всё.
— А твой папа что сказал?
— Сказал, что мама ничего не понимает, — Дзиромару пожал плечами. — Но я маму люблю больше.
— А где Итирохико? — спросил Куматетцу.
— Там, — Дзиромару махнул лапой в сторону.
Итирохико стоял у забора, скрестив руки на груди. На нём была тёмная куртка, надвинутый капюшон и сумка через плечо. Он смотрел на снег — не на небо, не на людей, не на праздник. Просто на снег.
— Он всегда такой? — спросил Куматетцу.
— В последнее время да, — вздохнул Дзиромару. — Он не разговаривает с отцом. Не ест с нами за одним столом. Только тренируется и спит.
— Почему?
— Не знаю, — кабан пожал плечами. — Может, стесняется. Может, боится.
— Чего?
— Что его не примут таким, какой он есть, — ответил Дзиромару. — Человеком среди зверей, хотя мне всё равно что он человек, он мой брат, но безуспешно.
Куматетцу посмотрел на Итирохико. Вспомнил себя. Свой страх. Свою злость. Своё одиночество.
— Я попробую поговорить с ним, — сказал он.
— Он ни с кем не говорит, — покачал головой Дзиромару.
— Со мной поговорит.
— Ты так думаешь?
— Знаю, — ответил Куматетцу. — Потому что я тоже был таким. Одиноким. Злым. Напуганным.
— А сейчас?
— Сейчас у меня есть папа, — Куматетцу посмотрел на Широганэ. — И я хочу помочь.
Он подошёл к Итирохико.
— Привет, — сказал он.
Итирохико повернул голову. Его лицо было бледным, глаза — пустыми. Он не улыбнулся. Не удивился. Просто посмотрел на медвежонка.
— Привет, — ответил он без эмоций.
— Хочешь сладкой ваты?
— Нет.
— Хочешь покататься с горки?
— Нет.
— А что ты хочешь?
Итирохико помолчал.
— Быть другим, — сказал он. — Но это невозможно.
— Почему?
— Потому что я человек. А все вокруг — звери.
— Я тоже не лев, — Куматетцу сел на корточки рядом с ним. — Я медвежонок. И меня не всегда принимали.
— А сейчас?
— Сейчас у меня есть папа, — Куматетцу посмотрел на Широганэ, который стоял в стороне и делал вид, что не смотрит. — И друзья. И дом.
— Тебе повезло, — сказал Итирохико. В его голосе не было зависти. Только усталость.
— Может, и тебе повезёт, — ответил Куматетцу. — Если ты позволишь.
Он протянул лапу. Итирохико посмотрел на неё, потом на Куматетцу. И не взял.
— Спасибо, — сказал он. — Но я не могу.
— Почему?
— Потому что я не умею верить.
— А ты попробуй.
— Пробовал. Не получилось.
— Попробуй ещё, — настаивал Куматетцу.
Итирохико покачал головой.
— Ты упрямый, — сказал он.
— Я воин, — гордо ответил медвежонок. — Воины не сдаются.
— А если сдаются?
— Тогда они не воины.
Итирохико молчал. Долго. Потом сказал:
— Твой отец научил тебя этому?
— Да, — кивнул Куматетцу. — Он научил меня всему.
— Он хороший отец.
— Лучший.
Итирохико снова замолчал. Потом развернулся и ушёл, исчезая в толпе.
Куматетцу вернулся к Широганэ и Дзиромару.
— Он не захотел, — сказал он.
— Ты попробовал, — ответил лев. — Это главное.
— Но ему хуже не стало.
— Ему стало чуть-чуть легче, — возразил Широганэ. — Он знает, что кто-то его заметил. Что кто-то протянул руку. Это важно.
— Думаешь?
— Знаю.
Куматетцу вздохнул.
— Он думает, что не умеет верить, — сказал он.
— Он боится, — поправил Широганэ. — Боится, что если поверит — его снова предадут.
— А ты боишься?
— Иногда.
— Чего?
— Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я тебе не нужен.
Куматетцу обнял его.
— Ты нужен, — сказал он. — Всегда. И не спорь.
— Не буду, — улыбнулся лев. — Спорить с тобой бесполезно.
— Почему?
— Потому что ты мой сын. А сыновья всегда правы.
— Это неправда.
— Но звучит красиво, — усмехнулся Широганэ.
Они вернулись домой к вечеру. Когара спал на подушке и даже не проснулся, когда они вошли. Наверное, притворялся. Широганэ растопил камин, и они сели у огня.
— Папа, — сказал Куматетцу, снимая варежки и протягивая лапы к пламени.
— Да?
— А почему ты не рассердился, когда я сказал, что ты похож на замёрзшего льва?
— Потому что это была правда, — ответил Широганэ. — Я и правда замёрз. Но не снаружи. Внутри.
— А сейчас?
— Сейчас я отогрелся, — лев смотрел на огонь. — Ты меня отогрел.
— Как?
— Просто тем, что ты есть.
Куматетцу прижался к его боку.
— Папа, — сказал он.
— Да?
— Спой мне что-нибудь.
— Что ты хочешь?
— Что-нибудь зимнее, — Куматетцу зевнул. — Из твоего прошлого.
Широганэ задумался. Потом запел — на русском, на языке своего человеческого детства, которое он никогда не забывал, хотя хотел бы. Голос его был низким, тихим, немного хриплым, и слова лились, как снег за окном.
«Кабы не было зимы
В городах и сёлах,
Никогда б не знали мы
Этих дней весёлых…»
Куматетцу слушал, не понимая слов, но чувствуя их смысл — в мелодии, в голосе, в том, как лев смотрел на огонь. В том, как его пальцы, огромные, с длинными когтями, гладили его по голове.
— Что это? — спросил он, когда песня кончилась.
— «Кабы не было зимы», — ответил Широганэ. — Песня из одного мультфильма. О том, что даже холод может быть счастьем.
— Переведи, — попросил Куматетцу.
И Широганэ перевёл — тихо, по-японски, сохраняя ритм и нежность, и ту лёгкую щемящую грусть, которая была в оригинале.
«Если б не было зимы,
Не было б и лета,
Не было б у нас зимы
В этом смысла нету…»
— Красиво, — сказал Куматетцу, прижимаясь к отцовскому боку.
— Да, — согласился лев. — Эта песня о том, что всё в жизни к лучшему. Даже зима. Даже холод. Даже одиночество. Потому что оно учит ценить тепло.
— Как ты меня, — сказал Куматетцу.
— Да, как я тебя, — ответил Широганэ.
Куматетцу закрыл глаза. Он уже засыпал, но не хотел уходить в сон.
— Папа, — прошептал он.
— Да?
— Когда я вырасту, я тоже буду петь колыбельные.
— Кому?
— Своим детям.
— А у тебя будут дети?
— Не знаю, — Куматетцу зевнул. — Но если будут, я спою им эту песню. Твою.
— Она не моя, — тихо сказал Широганэ. — Я просто её вспомнил.
— Теперь она твоя. Ты спел её мне.
Лев молчал. Долго. Потом поцеловал сына в макушку.
— Спокойной ночи, маленький воин, — сказал он.
— Спокойной ночи, папа, — ответил Куматетцу.
Он заснул. Когара тоже. Только Широганэ сидел у камина, смотрел на огонь и думал о том, что зима когда-нибудь закончится. Снег растает. Придёт весна. Но этот вечер — этот снег, эту песню, этого медвежонка, который спал, прижавшись к его боку, — он запомнит навсегда.
А за окном падал снег. Белый, чистый, холодный. Но в доме было тепло. Потому что здесь жила любовь.
Глава 7: Праздники и зимние забавы
После праздника Тодзи в доме Широганэ ещё несколько дней пахло хвоей и мёдом. Ветки, которыми украшали стены, постепенно засыхали, но аромат оставался — он прятался в щелях между половицами, цеплялся за шторы, спал в складках кимоно.
Куматетцу с новым мечом на поясе не расставался даже за едой. Клинок болтался сбоку, когда медвежонок наклонялся над мисочкой с рисом, и тихонько стукал по полу, когда он вставал.
— Ты с ним и спать будешь? — спросил Широганэ, наливая себе чай.
— А что нельзя? — Куматетцу прижал рукоять к боку.
— Можно, — лев улыбнулся уголком рта. — Только не удивляйся, если во сне порежешься.
— Я во сне не дерусь.
— А наяву?
— Наяву только с врагами.
Широганэ сделал глоток.
— С кем же ты собрался драться?
— Ни с кем, — Куматетцу вздохнул и опустил плечи. — Скучно.
— Скучно — это хорошо.
— Почему?
— Потому что скучно значит, что все живы и здоровы. Никто не воюет, не плачет, не теряет близких. Скучно — это роскошь, маленький воин. Радоваться ей надо.
Медвежонок подумал, кивнул, но меч снимать не стал. Для верности.
На следующее утро за окном выпало столько снега, что Куматетцу с трудом открыл дверь — белое одеяло лежало на крыльце, на перилах, на ветках глициний, даже на крыше, откуда свешивались длинные сосульки, похожие на ледяные клыки.
— Папа! — звонко крикнул медвежонок. — Папа, иди сюда!
Широганэ вышел, щурясь от ослепительной белизны.
— Ну и сугроб, — прокомментировал он, окидывая взглядом заметённую веранду.
— Мы будем чистить?
— Будем.
Он подал сыну одну из двух деревянных лопат, которые сам выстругал прошлой зимой. Куматетцу взял инструмент с почтением — пахло от него кедром и воском, и дерево было гладким, как зеркало.
Они начали расчищать дорожку от калитки к дому. Широганэ работал широкими, размеренными движениями — каждую лопату снега он отбрасывал далеко в сторону, чтобы не пришлось перекидывать дважды. Куматетцу копал с азартом, снег летел в разные стороны, дыхание превращалось в пар, и было тепло, даже несмотря на мороз.
— Папа, — остановился медвежонок, переводя дух.
— Да?
— А можно мы построим снежную крепость?
Широганэ опёрся на черенок лопаты.
— Можно. Но сначала закончим с дорожкой.
— А потом?
— А потом будем строить. И воевать.
Глаза Куматетцу загорелись.
Он принялся работать вдвое быстрее, разбрасывая снег с такой силой, что Когара, выскочивший на крыльцо посмотреть на шум, получил комком прямо в нос. Лисёнок чихнул, фыркнул и тут же удрал обратно греться на лежанку у печи.
Через час дорожка была расчищена до самого камня, а снежные валы по бокам превратились в настоящие сугробы — выше медвежонка ростом.
— Теперь — крепость, — объявил Широганэ.
Место для битвы выбрали в саду, между двумя старыми кедрами. Снег здесь намело особенно щедро, а ветви деревьев образовывали естественный навес — если везде насыпать достаточно, можно будет прятаться от вражеских снежков.
Широганэ лепил большие блоки, спрессовывая снег ладонями в плотные кирпичи. Куматетцу укладывал их друг на друга, старательно выравнивая каждый ряд.
— Ты хороший строитель, — заметил лев.
— Татара научил. Он говорил, главное, чтобы стены были ровные.
— А у тебя ровные?
— Кривые, — честно признался Куматетцу, отступая на шаг и оценивая результат. — Но крепкие.
— Тогда враг не пройдёт.
К стене пристроили башенку с зубцами — Широганэ слепил её сам, потому что Куматетцу не хватало роста дотянуться до верхнего яруса. Потом вырыли вход: невысокий, узкий, чтобы пролезал только один — по очереди.
— Готово, — сказал лев, отряхивая лапы. — Теперь можно воевать.
— С кем?
— Со мной.
— Ты будешь кидаться снежками⁈
— Буду. И не промахнусь.
Куматетцу засмеялся и нырнул за стену.
Первый снежок прилетел ему прямо в ухо — мягко, но точно.
— Эй! — завопил медвежонок, высовываясь. — Нечестно! Я не был готов!
— На войне всегда нечестно, — спокойно ответил Широганэ, скатывая второй комок.
Куматетцу обижено засопел, наскоро слепил ответный снаряд и метнул. Снежок попал льву в плечо.
— Хороший бросок, — похвалил отец.
— Я воин!
— А я демон, — Широганэ запустил сразу три снежка.
Первый угодил медвежонку в лоб, второй в живот, третий — в пятку, когда он попытался увернуться.
— Это нечестно! У тебя лапы большие! Ты можешь больше снега зачерпнуть!
— А ты можешь быстрее бегать, — возразил лев. — Пользовался бы преимуществом, а не ныл.
Куматетцу выскочил из укрытия и побежал кругами, зигзагами, меняя направление, как заяц. Широганэ хохотал — низко, раскатисто, как гром в горах. Снежки свистели вокруг, но ни один больше не попал в цель.
— Сдаюсь! — крикнул Куматетцу, когда запыхался и рухнул прямо в сугроб.
— Сдаёшься? — лев подошёл, протянул лапу.
— Сдаюсь. Ты сильнее.
— Я старше, — поправил Широганэ, помогая сыну подняться. — Ты будешь сильнее, когда вырастешь.
— А сейчас?
— А сейчас ты мой сын. Это главное.
Он отряхнул снег с медвежьей шкурки и повёл домой — пить горячий чай с мёдом. Когара, увидев их с крыльца, радостно тявкнул и принялся тереться о ноги, выпрашивая кусочек колбасы.
На следующее утро Куматетцу проснулся от запаха, которого раньше никогда не чувствовал. Сладкий, масляный, с лёгкой кислинкой — он плыл из кухни, обволакивал комнату и щекотал ноздри.
— Папа? — позвал медвежонок, сползая с кровати.
— Иди завтракать, — донеслось из-за двери.
Куматетцу потопал на кухню. Широганэ стоял у плиты в белом фартуке — поверх кимоно это выглядело странно, но почему-то очень уютно. На столе, на подставке из тёмного дерева, возвышался… торт.
Он был слоёным: тонкие коржи, промазанные кремом, посыпанные крошкой с боков, а сверху — половинки абрикосов, переливающиеся янтарём в утреннем свете.
— Что это? — Куматетцу уставился на десерт.
— Наполеон, — ответил лев, аккуратно снимая фартук. — Японский.
— А почему японский?
— Потому что в Японии его часто делают с фруктами, а не просто с заварным кремом. И немного тоньше коржи, чем в классическом.
Медвежонок подошёл ближе, принюхался.
— Он пахнет… карамелью, что ли?
— Абрикосы я немного карамелизировал, прежде чем выложить. Так вкус ярче.
— Ты сам его сделал?
— А кто же ещё? Когара печь не умеет.
Лисёнок, услышав своё имя, прибежал из гостиной и принялся крутиться у ног, надеясь на подачку. Широганэ отломил маленький кусочек коржа, подул, чтобы остудить, и протянул ему. Когара съел, облизнулся и уселся на пол, всем своим видом изображая «хочу ещё».
— Нельзя, — строго сказал лев. — Тебе сладкое вредно.
Лисёнок обиженно фыркнул и отвернулся.
— Садись, — Широганэ указал сыну на место за столом. Куматетцу вскарабкался на стул и принялся ждать, не отрывая глаз от торта.
Лев нарезал два аккуратных куска, переложил их на тарелки и поставил перед собой и перед медвежонком.
— С чего вдруг ты решил его испечь? — спросил Куматетцу, сглатывая слюну.
— Вспомнил один мультфильм, — Широганэ взял вилку и отломил кусочек верхнего коржа. — «Тёмный дворецкий». Там повар подаёт Наполеон. Абрикосовый. Сразу захотелось попробовать.
— Так ты его делал в первый раз?
— В первый раз — по рецепту. В этот раз уже наизусть.
Куматетцу откусил — и зажмурился. Коржи хрустели, крем таял на языке, абрикосы взрывались кисло-сладким солнцем.
— Оно… — протянул он, прожевав. — Оно волшебное.
— Не волшебное. Просто сделано с любовью.
— Нет, волшебное, — упрямо повторил Куматетцу и полез за добавкой.
Широганэ нарезал ему ещё кусок — поменьше, чтобы не объелся до обеда. Когара уселся рядом с его тарелкой и смотрел так жалобно, что медвежонок не выдержал и кинул ему кусочек крошки.
— Ты балуешь зверя, — заметил лев.
— Он член семьи, — парировал Куматетцу. — А члены семьи делятся вкусняшками.
Широганэ промолчал, но уголки его губ поползли вверх.
После завтрака Куматетцу помог отцу убрать со стола, вытер посуду — правда, немного небрежно, пришлось перетирать за ним, — и они переместились в библиотеку.
Это была любимая комната медвежонка. Книги стояли на полках от пола до потолка: твёрдые переплёты, потёртые корешки, старые свитки — и целый стеллаж, который Широганэ отвёл под «лёгкое чтиво».
Манга.
— Пап, а что такое аниме? — спросил Куматетцу, усаживаясь в кресло с томиком «Дорохедоро» в руках. Он уже научился читать по буквам, но картинки любил больше — они сами рассказывали историю.
Широганэ сел напротив, положил на стол стопку из нескольких книг.
— Аниме — это рисованные фильмы. Такие же истории, как в книгах, но нарисованные от руки и оживлённые — персонажи двигаются, говорят, смеются. А то, что мы читаем на бумаге, называется манга. Аниме часто снимают по манге. Или наоборот — сначала придумывают фильм, а потом рисуют книгу.