Полная версия
— Хрустит, — сказал он.
— Это хороший снег, — ответил Широганэ. — Не мокрый, не липкий. Идеальный.
— А какой бывает?
— Мокрый — когда почти растаял. Липкий — когда можно лепить снежки.
— А из этого можно лепить?
— Попробуй.
Куматетцу нагнулся, сжал снег в лапах — и он рассыпался.
— Не получается, — расстроился он.
— Потому что он сухой, — объяснил Широганэ. — Такой бывает в начале зимы. Потом, когда снега станет больше, он станет липким.
— А когда это будет?
— Через неделю. Или две.
— Я хочу сейчас, — сказал Куматетцу.
— Не всё сразу, — улыбнулся лев. — Терпение, маленький воин.
Они решили слепить снеговика. Из сухого снега это было трудно — снег не держал форму, рассыпался. Но Широганэ знал секрет: нужно было набирать снег в лапы и сильно сжимать, пока он не превратится в лёд.
— Смотри, — сказал он.
Он скатал маленький шарик, потом побольше, потом — самый большой. Поставил их друг на друга, вставил ветки вместо рук, камешки вместо глаз и морковку вместо носа.
— Глаза из камешков? — спросил Куматетцу.
— Из камешков, — кивнул лев.
— А нос из морковки?
— Да, из морковки.
— Почему?
— Потому что у снеговиков не бывает носов, — серьёзно ответил Широганэ. — Поэтому их делают из того, что есть под рукой.
Куматетцу засмеялся. Смех его был звонким, как колокольчик, и Широганэ почувствовал, как в груди разливается тепло.
«Он смеётся, — подумал лев. — Значит, всё правильно. Значит, я всё делаю правильно».
— Ты смешной, — сказал Куматетцу.
— Я серьёзный, — ответил лев.
— И смешной.
— Хорошо, — улыбнулся Широганэ. — И смешной.
Куматетцу решил слепить своего снеговика — маленького, как он сам. Он скатывал шарики, но они рассыпались. Он злился, сжимал сильнее — снег превращался в лёд, но шарики получались кривыми и неровными.
— Не получается, — сказал он.
— Получается, — ответил Широганэ.
— Не получается! — закричал Куматетцу. — Ты всё время так говоришь! «Получается», «Ты молодец», «Я горжусь»! А у меня не получается!
Он отбросил снег и отошёл в сторону.
— Куматетцу, — тихо сказал Широганэ.
— Не надо! — Медвежонок отвернулся. — Не надо меня утешать. Я хочу сделать сам. Без тебя.
Лев помолчал.
«Он хочет сам, — подумал Широганэ. — Это правильно. Я не должен мешать. Но мне больно смотреть, как он мучается. И больно слышать, как он кричит. На меня».
— Хорошо, — сказал он вслух. — Я подожду в доме. Позовёшь, когда закончишь.
Он развернулся и ушёл.
Куматетцу остался один в саду. Снег падал на его плечи, на голову, на ресницы. Он смотрел на своего кривого, недоделанного снеговика и чувствовал, как внутри закипает злость — не на отца, на себя.
«Почему у меня ничего не получается? — думал он. — Папа всё умеет. Шьёт, готовит, колдует. А я — нет. Я даже снеговика не могу слепить».
Он сжал снег в лапах, попытался скатать шарик — снова рассыпался. Он ударил по снегу лапой — снег разлетелся во все стороны.
— Глупый снег! Глупый я! Глупый!
Он сел на крыльцо и уткнулся носом в колени.
«Почему он ушёл? — думал Куматетцу. — Он должен был остаться. Должен был обнять меня. Сказать, что всё хорошо. А он ушёл».
Он не знал, что Широганэ стоял за дверью, прижавшись лбом к деревянному косяку, и слушал.
«Я накричал на него, — думал лев. — Я не должен был уходить. Я должен был остаться. Но он сказал «без тебя». Он хотел сам. Я уважаю его желание. Но мне так больно».
Через несколько минут дверь открылась. Широганэ вышел, сел рядом.
— Ты не заходишь, — сказал он.
— Я злой, — буркнул Куматетцу.
— Я вижу.
— Ты не должен со мной сидеть. Я злой.
«Он считает, что я должен уйти, когда он злится, — подумал Широганэ. — Но я не уйду. Я никогда не уйду».
— Я знаю, — спокойно ответил лев. — Но я всё равно буду рядом.
Куматетцу молчал.
— Помнишь, как я учился шить? — спросил Широганэ.
— Помню.
— Я портил ткань. Я ломал иглы. Я плакал от злости. Двести лет назад — и до сих пор помню.
— Ты плакал?
— Конечно, — улыбнулся лев. — Я же не каменный.
«Он плакал, — подумал Куматетцу. — Папа плакал. Я никогда не видел его слёз. Но он говорит, что плакал. Значит, это нормально — плакать. Даже взрослым. Даже папам».
— А что ты сделал? — спросил он.
— Я продолжал, — сказал Широганэ. — Каждый день. По чуть-чуть. И через год у меня получилось.
— Через год? — Куматетцу поднял голову.
— Через год, — кивнул лев. — А через десять лет я шил лучше всех в этом мире.
— Я не могу ждать год, — сказал Куматетцу.
— А ты попробуй, — ответил Широганэ. — Ждать. Делать. Каждый день. По чуть-чуть. Не сдаваться.
«Он верит в меня, — понял Куматетцу. — Даже когда я не верю в себя. Он всегда верит».
Куматетцу посмотрел на отца — на его добрые глаза, на золотистую шерсть, на чёлку, завязанную в хвост.
— Ты не злишься на меня? — спросил он.
— Нет, — ответил Широганэ. — Я понимаю.
— Ты хотел сделать сам. Это правильно.
— Но у меня не получилось.
— Получится, — сказал лев. — Не сегодня. Завтра. Или через неделю. Но получится.
— Ты правда веришь?
— Я верю в тебя, — сказал Широганэ. — Как всегда.
Куматетцу обнял его — крепко, по-настоящему.
— Прости, — прошептал он. — Я не хотел кричать.
— Я знаю, — ответил лев. — Я тоже иногда кричу. Это нормально.
— Правда?
— Правда. Главное — мириться.
Они посидели немного на крыльце, глядя на снег. Белый, чистый, тихий. Он падал на их плечи, на лапы, на хвост Широганэ — и таял.
— Папа, — сказал Куматетцу.
— Да?
— Поможешь мне доделать снеговика?
Широганэ посмотрел на него. В золотисто-карих глазах светилась такая любовь, что Куматетцу на мгновение стало тепло, даже несмотря на холод.
— Конечно, — улыбнулся лев. — Но ты будешь делать сам. А я буду подсказывать.
— Договорились.
Они вернулись в сад. Широганэ показывал, как сжимать снег, чтобы он не рассыпался, как ровно ставить шарики, как укреплять конструкцию ветками. Куматетцу повторял — медленно, но старательно.
Через час снеговик был готов. Маленький, кривоватый, с ветками вместо рук и камешками вместо глаз.
— Красивый, — сказал Широганэ.
— Нет, — ответил Куматетцу. — Но мой.
— Самый лучший, — сказал лев.
Они стояли рядом и смотрели на снеговика. Снег падал на его морковный нос и таял, превращаясь в капельки.
— Папа, — сказал Куматетцу.
— Да?
— Спасибо, что не ушёл.
— Я никогда не ухожу, — ответил Широганэ. — Даже когда ты злишься.
— Я буду стараться злиться реже.
— А я буду стараться понимать чаще, — сказал лев.
Они обнялись и пошли в дом — пить горячий чай с мёдом и сушить мокрые лапы. Когара спал на подушке и даже не проснулся, только чихнул во сне, когда Куматетцу провёл мокрой лапой по его хвосту.
— Папа, — сказал Куматетцу, глядя на огонь в камине.
— Да?
— Это была наша первая ссора?
— Первая, — ответил Широганэ. — Но не последняя.
— Это грустно.
— Это жизнь, — сказал лев. — Но после каждой ссоры мы становимся ближе. Если умеем прощать.
— А ты умеешь прощать?
— Тебя — всегда, — ответил Широганэ.
Куматетцу прижался к его боку и закрыл глаза.
— И я тебя, — сказал он. — Всегда.
Ночью, когда Куматетцу уже спал, Широганэ не мог уснуть.
Он сидел в гостиной один. Камин почти погас, только угли тлели, отбрасывая оранжевые блики на стены. На старом проигрывателе тихо играла музыка — грустная, тягучая, с словами, которые он знал наизусть.
«Ещё один фильм про разлуку», — подумал он.
Адельрам встал. В человеческом облике — длинные чёрные волосы распущены, тёмно-синее кимоно свободно висит на плечах. Он подошёл к центру комнаты, закрыл глаза и начал медленно кружиться.
Он танцевал один.
Правая рука лежала на невидимом плече. Левая — обнимала невидимую талию. Он двигался плавно, как в забытом ритуале.
— «Я знаю, что тебя нет, — думал он. — Я знаю, что тебя никогда не было. Но сегодня… сегодня ты есть».
Он сделал шаг вперёд, как будто кто-то шагнул навстречу. Поворот. Ещё один.
— «Кто ты? Не знаю. Как ты выглядишь? Не помню. Но ты — здесь. Со мной».
Музыка затихала, но он продолжал танцевать. В тишине. В одиночестве. С призраком.
— «Мне двести с лишним лет, — думал он. — Я видел войны, смерть, воскрешения. Я убивал богов. Я правил Севером Ада. Но я никогда… никогда не танцевал с женщиной. Никогда не держал её за руку. Никогда не говорил ей «люблю».
Он открыл глаза. Комната была пуста. Только тени плясали на стенах.
— «Грустно, — подумал он. — Мне грустно. Я не знал, что это так… больно».*
Он сел в кресло, уставился на огонь.
И просидел так до утра. Глядя на угли. Слушая тишину.
На следующий день пришёл барсук.
Он принёс пирог и морс, как всегда. Сел на веранде, стряхнул снег с жилетки.
— Чего такой хмурый? — спросил он, откусывая кусок. — Сын здоров, дом цел. Живи — радуйся.
— Радуюсь, — ответил Широганэ.
— Врёшь, — барсук прищурился. — Я старый. Я чую. Ты меланхолик.
Адельрам усмехнулся.
— Я демон.
— Демон, который мечтает, — барсук кивнул. — О чём? О женщине?
Широганэ замер.
— Ты читаешь мысли?
— Твоё лицо, — барсук отхлебнул морс. — Ты смотришь на снег, как на потерянное свидание.
Лев молчал долго. Потом заговорил — тихо, почти шёпотом.
— Я когда-то мечтал о семье. Не о сыне — о жене. О ком-то, кто бы… просто был рядом. Говорил со мной. Смеялся. Танцевал.
— Так найди, — барсук пожал плечами.
— Не могу, — Широганэ покачал головой. — Я заключил сделку. Я не чувствую влечения. Любовь — романтическую, страстную — она для меня закрыта.
— А танцы?
— Танцы — я могу представить. Я танцую один, в своей голове. С той, кого нет. И никогда не будет.
Барсук вздохнул.
— Грустно, — сказал он.
— Грустно, — согласился Широганэ.
— Но ты не один, — барсук поставил кружку. — У тебя есть сын. Есть я. Есть Когара. Там Татара и Хякусубо.
— Это не то, — Адельрам посмотрел на небо.
— А что — то? Женщина, которая обнимет? Которая скажет «всё хорошо»? Которая разделит с тобой тишину?
— Да.
— Ну, может, и встретишь когда-нибудь, — барсук отломил ему кусок пирога. — Мир большой. А ты — бессмертный. Время есть.
Широганэ взял пирог. Не откусил. Просто держал.
— Время есть, — повторил он. — А сердца — нет.
Барсук не нашёлся, что ответить.
Они пили чай в тишине.
Снег падал за окном.
Адельрам смотрел на него и думал о том, что когда-нибудь, может быть, он научится не ждать. Не мечтать. Просто жить.
С сыном. С лисом. С барсуком. С Татарой и Хякусубо.
И этого — достаточно.
— «Достаточно», — сказал он себе. И почти поверил.
Глава 3: Подготовка к зиме
(Усадьба в Кедровом лесу. Три дня непрерывного снегопада укрыли землю толстым белым одеялом. Сад напоминал огромную пуховую перину — мягкую, пушистую, зовущую утонуть в ней с головой. Кедры стояли в снежных шапках, глицинии спали, укутанные в иней, а тропинки приходилось откапывать каждое утро заново.)
Куматетцу проснулся от холода. Он потянулся, зевнул, и его дыхание облачком пара растворилось в воздухе. В комнате было свежо — но не холодно. У двери стояла керамическая печь-буржуйка, которую Широганэ установил ещё осенью, и в ней потрескивали угли.
— Папа? — позвал медвежонок.
— Я здесь, — ответил лев из соседней комнаты. — Одевайся теплее. Снег идёт уже третий день. Настоящая зима началась.
Куматетцу вылез из-под одеяла. На полу лежали варежки и шарф, которые Широганэ связал для него ещё в начале осени. Он натянул их, накинул тёплое кимоно и побежал в главный зал.
Широганэ стоял у окна, смотрел на сад. В его руках была кружка с чаем, от которой поднимался пар. На левом ухе болтался огрызок карандаша — он делал пометки в блокноте, планируя, что нужно сделать сегодня.
— Зима, — сказал Куматетцу, глядя в окно. — Настоящая.
— Настоящая, — подтвердил Широганэ. — И к ней нужно готовиться.
— А мы разве не готовились? — удивился медвежонок. — Мы же собирали урожай. Грибы, каштаны, яблоки.
— Это еда, — ответил лев, откладывая блокнот. — А теперь нужно подготовить дом. Утеплить окна, наколоть дров, проверить запасы. Зима здесь долгая. И холодная.
— Я помогу, — сказал Куматетцу.
— Я знаю, — улыбнулся Широганэ. — Поэтому ты мой самый лучший.
— Не поэтому, — поправил медвежонок. — Потому что я твой сын.
Лев поставил кружку, подошёл, поцеловал его в макушку.
— И поэтому тоже.
Они начали с дров. Широганэ вывел Куматетцу во двор, где под навесом лежали толстые поленья — остатки старого кедра, который срубили ещё до того, как медвежонок появился в усадьбе. Дрова пахли смолой и лесом. На некоторых ещё виднелись годовые кольца — тёмные, узкие, они рассказывали о долгой жизни дерева.
— Смотри, — сказал лев, беря в лапы топор.
Он поставил полено на чурбак, размахнулся и одним ударом расколол его на две ровные половинки. Древесина треснула с глухим, сочным звуком, и запах кедра стал сильнее.
— Как ты это делаешь? — спросил Куматетцу, вытаращив глаза.
— Сила и точность, — ответил Широганэ. — Не бей куда попало. Смотри на трещины. Дерево само подскажет, куда ударить.
— А если не подскажет?
— Тогда бей в центр, — усмехнулся лев. — Но не слишком сильно. А то разрубишь чурбак.
Он протянул топор Куматетцу. Топор был большим — почти с самого медвежонка — и лапы едва обхватывали рукоять. Дерево было тёплым, гладким от долгого использования.
— Тяжёлый, — сказал Куматетцу.
— Держи крепче, — посоветовал Широганэ. — И бей не руками, а всем телом.
Куматетцу поставил полено на чурбак, поднял топор и ударил.
Лезвие ушло в дерево, но не раскололо его. Полено застряло на топоре, и Куматетцу не мог его вытащить. Он дёрнул раз, другой — без толку. Ноги скользили на мокрой земле.
— Не получилось, — расстроился он.
— Получилось, — возразил Широганэ. — Ты попал. Это главное.
— Но не расколол.
— Со временем расколешь, — сказал лев. — Попробуй ещё раз.
Он помог Куматетцу вытащить топор из полена — потянул за рукоять, а медвежонок придерживал чурбак ногой. Лезвие вышло с хрустом, и дерево глухо стукнулось о землю.
— Видишь? — спросил Широганэ. — Не сдавайся.
Куматетцу попробовал снова. На этот раз он ударил сильнее — полено треснуло, но не раскололось. Появилась только глубокая трещина, в которую можно было просунуть палец.
— Ещё, — сказал Широганэ.
Куматетцу ударил в третий раз — и полено разлетелось на две неровные половинки. Древесина треснула с громким, гордым звуком, и щепки разлетелись в стороны.
— Получилось! — закричал он.
— Получилось, — улыбнулся лев. — Теперь ты дровосек.
— Я воин, который колет дрова, — поправил Куматетцу.
— И который умеет поправлять отца, — добавил Широганэ.
— И который умеет поправлять отца, — эхом повторил медвежонок и засмеялся.
Они кололи дрова до самого обеда. Куматетцу устал, вспотел, натёр лапы, но не сдавался. Каждый раз, когда полено не поддавалось, он сердито пыхтел, поднимал топор и бил снова. Иногда Широганэ подходил, поправлял его стойку, показывал, как повернуть рукоять, как перенести вес на ноги.
— Ты не бей с размаху, — объяснял он. — Ты вкладывай силу. Всю. От пяток до макушки.
— Это как в бою? — спросил Куматетцу.
— Это как в жизни, — ответил лев. — Когда отдаёшь всего себя — результат всегда есть.
К концу работы под навесом выросла поленница. Кривая — брёвна лежали неровно, некоторые шатались, — но сделанная с любовью. Куматетцу отступил на шаг, оглядел её и вздохнул.
— Страшная, — сказал он.
— Красивая, — поправил Широганэ. — Потому что ты её сделал.
— А если развалится?
— Тогда соберём заново, — лев пожал плечами. — Дрова не убегут.
Они пообедали горячим супом с грибами, которые собирали осенью. Широганэ достал из погреба солёные огурцы, квашеную капусту, нарезал хлеб толстыми ломтями и поставил на стол чайник с кипятком.
— Папа, — спросил Куматетцу, жуя капусту.
— Да?
— А как ты узнал, что я твой сын?
Широганэ замер. Кружка застыла у губ.
— Что ты имеешь в виду?
— Ну, — медвежонок замялся. — Ты меня не родил. Я не из твоего живота вылез. Ты меня нашёл. А теперь я твой сын. Как это работает?
Лев поставил кружку. Посмотрел на Куматетцу. В его глазах — золотисто-карих, круглых — зажглась глубокая, древняя нежность.
— Это работает так, — сказал он. — Я увидел тебя. Ты был грязным, голодным, напуганным. Ты укусил меня за руку. А я не отдёрнул. Потому что понял: ты — мой. Не по крови. По духу.
— По духу? — переспросил Куматетцу.
— Ты такой же, как я. Одинокий. Злой. Потерянный. Ты ждал, чтобы тебя нашли. А я ждал, чтобы найти.
Куматетцу думал долго. Жевал хлеб, пил чай, смотрел в окно на падающий снег.
— А если бы ты не нашёл? — спросил он.
— Я бы искал вечно, — ответил Широганэ. — Потому что знал: ты где-то есть.
Медвежонок улыбнулся. Криво, по-детски, но искренне.
— Ты глупый, — сказал он.
— Знаю.
— Но я тебя люблю.
— И я тебя, маленький воин. И я тебя.
После обеда они принялись утеплять окна.
— Зачем это? — спросил Куматетцу, глядя, как Широганэ варит клейстер из муки и воды.
— Чтобы холод не проходил, — объяснил лев. — Бумажные стены плохо держат тепло. Поэтому мы заклеим щели.
— Чем?
— Бумагой и клейстером. Есть старый способ — нарезать газеты полосками, намазать клейстером и приклеить. А сверху — белую бумагу, чтобы было красиво.
— Газеты? — удивился медвежонок. — У нас есть газеты?
— У меня есть всё, — усмехнулся Широганэ.
Он принёс стопку старых газет на незнакомом языке — Куматетцу не понял ни слова, — нарезал их длинными полосками. Потом окунул кисть в клейстер и начал аккуратно намазывать щели между рамами.
— Смотри, — сказал он. — Делаем не спеша, чтобы клей не застыл раньше времени.
Куматетцу взял кисть. Макал, мазал, приклеивал. Полоски ложились криво, пузырились, отклеивались по углам.
— Не получается, — буркнул он.
— Получается, — возразил Широганэ. — Смотри внимательнее.
Он показал, как прижимать бумагу к стеклу, как разглаживать её ладонью, чтобы не оставалось пузырей. Куматетцу повторял. Пальцы пачкались в клейстере, шерсть слипалась, но он продолжал.
— Ты хорошо мажешь, — сказал лев.
— Я воин, который мажет, — усмехнулся Куматетцу.
— Ты воин, который умеет всё, — поправил Широганэ.
— Даже если не получается?
— Особенно когда не получается. Потому что тогда ты учишься.
К вечеру окна были утеплены. В доме стало тише и теплее — ветер больше не задувал в щели, и камин прогревал комнаты быстрее. Куматетцу сидел на полу, смотрел на белую бумагу, которая закрыла старые газеты, и чувствовал гордость.
— Мы сделали это, — сказал он.
— Точно, мы это сделали — подтвердил лев.
Они сидели у огня, пили чай с мёдом и слушали, как за окном воет ветер. Когара — рыжий кот, которого Куматетцу нашёл летом — спал на коленях у медвежонка, свернувшись тёплым комком и довольно урча.
— Папа, — сказал Куматетцу.
— Да?
— А ты боишься зимы?
— Нет, — ответил Широганэ. — Я боюсь только одного.
— Чего?
— Что ты замёрзнешь.
— Не замёрзну, — Куматетцу погладил Когару. — У меня есть тёплое кимоно, шарф, варежки и ты.
— А я?
— Ты — самое тёплое, — сказал медвежонок. — Ты согреваешь меня, даже когда не рядом.
Широганэ обнял его, прижал к груди, поцеловал в макушку.
— Ты моё тепло, — сказал он. — Моё единственное тепло.
Они молчали. Снег падал за окном, крупный, мягкий, укутывающий сад в белую тишину. В комнате было слышно, как потрескивают дрова в камине, как дышит кот, как сердце льва бьётся ровно и спокойно.
— Папа, — позвал Куматетцу.
— Да?
— Спой мне.
Широганэ помолчал. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он.
Он посадил Куматетцу к себе на колени, укрыл его краем своего хаори и запел. Голос у него был низким, бархатным — как дальний гром или шум моря. Он пел на языке, которого медвежонок не знал, но мелодия была тихой, спокойной, словно колыбельная, которую поют звёзды.
«Спи, маленький воин, ветер затих.
Снег закрывает следы.
Я буду рядом, в ночи ледяных,
Ты — моё сердце, мои сны.»
Куматетцу слушал, закрыв глаза. Голос отца обволакивал его, как тёплое одеяло, и страх перед зимой уходил куда-то далеко, оставаясь только снег, только тепло, только любовь.
Когда песня стихла, медвежонок открыл глаза.
— А теперь? — спросил он.
— А теперь гитара, — сказал Широганэ.
Он осторожно переложил Куматетцу на диван, подошёл к стене, снял с крючка старую гитару. Дерево было тёмным, лады потёртыми, но струны — новыми, звонкими.
— Ты умеешь играть? — удивился медвежонок.
— Немного, — ответил лев. — Когда-то я учился. Чтобы не сойти с ума. Чтобы заполнить пустоту.
Он сел на табурет, положил гитару на колено, провёл пальцами по струнам. Звук был чистым, прозрачным, как утренний лёд. Адельрам закрыл глаза и заиграл.
Мелодия была простой — почти детской, но в ней была такая тоска, такая нежность, что Куматетцу замер. Он смотрел на отца, на его огромные лапы, которые бережно касались струн, на его лицо — спокойное, уставшее, но светящееся изнутри.
— О чём эта песня? — спросил медвежонок.
— О доме, — ответил Широганэ. — О том, что его можно найти. Даже если ты думал, что потерял навсегда.
Он закончил играть, положил гитару на пол. Потом снова обнял Куматетцу, прижал к себе.
— Ты мой дом, — сказал он. — Ты и этот замок. И сад. И рыбки. И Когара. И Татара. И Хякусубо. И барсук. Вы все.
— А ты — наш, — сказал Куматетцу. — Самый лучший. Самый тёплый.
— Я холодный, как рассвет, — возразил лев.
— Нет, — медвежонок покачал головой. — Ты — как пирог. Горячий снаружи и горячий внутри.
Широганэ рассмеялся — тихо, по-настоящему, впервые за долгое время.
— Ты единственный, кто так говорит.
— Потому что я твой сын, — сказал Куматетцу. — А сыновья знают правду.
Они сидели у камина, пили чай, смотрели на огонь. Снег падал за окном, и где-то в лесу выла вьюга. Но в доме было тепло. Потому что здесь жила любовь.
Перед сном Широганэ помог Куматетцу почистить зубы — медвежонок теперь делал это сам, но любил, когда лев стоял рядом и одобрительно кивал.
— Ты хорошо чистишь, — сказал Широганэ.
— Я воин, который чистит зубы, — ответил Куматетцу.
— Ты воин, который всё делает хорошо. Если старается.
Они пошли в спальню. Широганэ уложил Куматетцу в кровать, поправил подушку, подоткнул одеяло. Лис уже лежал в ногах, свернувшись клубком, и довольно мурлыкал.
— Папа, — позвал медвежонок.
— Да?
— Ты сегодня тоже ложись. Не сиди всю ночь.
— Я не сплю, — напомнил лев.
— Тогда просто лежи рядом. Я буду знать, что ты рядом.
Широганэ кивнул. Разделся, лёг на кровать рядом с сыном, укрылся одеялом. Свет от светильника с вырезанными звёздами , светился под потолком, отбрасывая на стены мягкий голубоватый свет.
— Спокойной ночи, маленький воин, — сказал он.
— Спокойной ночи, папа, — ответил Куматетцу, уже засыпая.
Лев закрыл глаза. Он не спал — никогда не спал, — но в темноте, под мерцание звёзд, он чувствовал, как сердце медвежонка бьётся ровно и спокойно. Рядом. В безопасности.
«Спасибо, — прошептал он в пустоту. — За этот день. За этот дом. За него».
Снег падал за окном. И где-то в лесу выла вьюга. Но здесь, в этой маленькой комнате, в этой маленькой усадьбе на холме, было тепло. Потому что здесь жила любовь. И она была сильнее любой зимы.
Глава 4: Зимняя магия
Усадьба в Кедровом лесу. Зима набирала силу. Морозы стали крепче, и по ночам трещали стены усадьбы, будто дом жаловался на холод. Но внутри было тепло — камин горел с утра до вечера, и Куматетцу любил сидеть у огня, глядя, как пламя лижет поленья.)
— Папа, — сказал Куматетцу в один из вечеров. — А можно я научусь замораживать вещи?
— Зачем? — спросил Широганэ.
— Чтобы делать ледяные мосты, — ответил Куматетцу. — Чтобы никто не мог пройти, если не знает дороги. И чтобы было красиво.
Широганэ посмотрел на сына.
— Красиво — это важно, — сказал он. — Но трудно.
— Я не боюсь трудного, — Куматетцу приосанился. — Я воин.
— Воин, который хочет замораживать вещи. Это называется «маг».
— Я воин-маг, — поправил Куматетцу.
Лев усмехнулся — уголком рта, едва заметно.