От слова «худо»

Он наконец поднял глаза. В них промелькнуло что-то... усталость? Грусть? Я не могла разобрать.

– Лена, – сказал он после долгой паузы. – Может, мама права. Может, стоит подумать о чём-то более... надёжном?

– Более надёжном, – повторила я, и в груди окончательно что-то оборвалось. – Ты тоже так думаешь?

– Я думаю о твоём будущем.

– А я думаю о своей жизни. О том, что хочу делать каждый день, каждую минуту. Ты же сам мне краски подарил. Помнишь? Когда мне было семь лет. Прадедовы краски.

– Помню, – он кивнул. – Но это было... это было давно, Лена. Ты была ребёнком. А сейчас надо думать серьёзно.

– Я и думаю серьёзно! – я встала, стул со скрипом отъехал назад. – Я думаю серьёзно уже десять лет! Я рисую каждый день, я готовлюсь к экзаменам, я знаю, чего хочу! А вы... вы просто боитесь!

– Боимся? – мать тоже встала, и лицо её покраснело. – Мы боимся за тебя, неблагодарная! Боимся, что ты сломаешь себе жизнь из-за детской мечты!

– Это не детская мечта! Это моя жизнь!

– Твоя жизнь, – она шагнула ко мне, и в глазах её была ярость, которую я видела впервые. – Хорошо. Живи своей жизнью. Но не на мои деньги. Не в этой квартире. Не с нашей поддержкой.

Я застыла как вкопанная.

– Что?

– Ты слышала. Хочешь стать художником – вперёд. Снимай комнату, устраивайся на работу, подавай документы сама, когда исполнится восемнадцать. Но здесь ты больше не живёшь.

– Ира, – тихо сказал отец. – Может, не надо так...

– Надо! – она обернулась к нему. – Надо, Виктор! Она должна понять, что жизнь – это не игра! Что нельзя просто делать, что хочется!

– Значит, так, – я старалась, чтобы голос не дрожал, но он не слушался. – Если я выберу художественное – меня выгоняют?

– Именно так.

Я посмотрела на отца, призывая хоть как-то вмешаться. Но даже сейчас он сидел, опустив голову, и молчал. В тот момент, когда я ждала, что он вступится за меня, защитит, запретит матери разговаривать со мной так и, тем более, выгонять, – он просто молчал. Я поняла – больше рассчитывать мне не на кого, у меня есть только я.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда я ухожу.

Я развернулась и пошла в свой угол за шкафом. Достала старую спортивную сумку, начала складывать вещи. Одежда, блокноты, краски, кисти. Руки дрожали, но я заставляла себя двигаться, не останавливаться, не думать. Хотя мысли сами врывались в мою голову – нет, это не может быть правдой… Сейчас она одумается, предложит ещё раз серьёзно поговорить, остановит меня…

Но мать стояла в дверях и просто наблюдала.

– Ты серьёзно? – спросила она, и в голосе впервые появилась неуверенность. – Лена, ты серьёзно собираешься уйти?

– Ты же сама сказала, – ответила я, не оборачиваясь. – Здесь я больше не живу.

– Лена, не будь дурой! Куда ты пойдёшь? У тебя нет денег, нет ничего!

– Найду.

Я застегнула сумку, взяла её и пошла к двери. Отец встал, сделал шаг мне навстречу.

– Лена, подожди...

– Что? – я остановилась, повернулась к нему. – Ты хочешь что-то сказать? Хочешь меня остановить? Впервые за десять лет, неужели?

Он открыл рот, но так и не проронил ни слова. Не знаю, оттого ли, что испугался сурового взгляда матери или просто не нашёлся, что сказать.

– Вот и я так думала, – сказала я и вышла.

В коридоре запахло соседским супом. Где-то играло радио. Я шла к выходу, и за спиной услышала голос матери:

– Ты пожалеешь! Лена, точно тебе говорю, ты пожалеешь!

Я не обернулась.

Вышла на улицу. Май, вечер, тепло. Люди гуляли, смеялись, сидели на лавочках. Обычный день из обычной жизни обычных людей. Для них всё течёт своим чередом, все выборы сделаны, все пути найдены. А для меня – это был последний день прошлой жизни, которая хоть и сковывала меня по рукам и ногам, но была понятной и безопасной.

Теперь же я шла вперёд и не знала, куда иду. Когда я читала в книгах, как герой шел, куда глаза глядят, я не представляла, что это ощущается именно так. Тотальное одиночество и потерянность, как будто почву выбили из под ног. С одной стороны, у меня больше не было опоры, не было кого-то, кто мог сказать мне как поступить, что хорошо, а что плохо. А с другой – когда я просто шла, прижимая к себе сумку с красками, я думала о том, что я свободна.

Страшно? Да. Очень страшно.

***

Первую ночь я провела у Катьки. Её мать встретила меня настороженно, но когда Катька шепотом что-то ей объяснила, лицо её смягчилось.

– Оставайся, сколько нужно, – сказала она. – Но твоим родителям нужно позвонить. Они наверняка волнуются.

– Не нужно, – ответила я. – Они знают, где я.

Мы спали с Катькой на одной кровати, я – у стены, она – с краю. Я не могла уснуть, лежала с открытыми глазами, слушала, как она дышит рядом, и думала: что дальше?

– Лен, – прошептала вдруг Катя. – Ты не спишь?

– Не сплю.

– Ты правда больше не вернёшься?

– Не знаю.

– А если извинишься? Скажешь, что передумала?

– Я не передумала.

Она помолчала, потом повернулась ко мне.

– Знаешь, моя мать говорит, что родители всегда прощают. Что бы ни случилось. Может, твои тоже простят?

– Может, – согласилась я, хотя не верила. – Но сначала им нужно понять, что я была права.

– А если ты неправа?

Я не ответила, хоть и задумалась. Нет! Как я могу быть неправа, если это моя жизнь и я вольна сама в ней совершать ошибки, свои собственные ошибки?

Утром я ушла. Мне было неспокойно там: мы были подругами, да, но я чувствовала напряжение. Я понимала, что в любую минуту меня могут сдать родителям, а они, в свою очередь, могут примчаться сами или же попросить выставить меня за дверь и больше никогда не помогать. Я не хотела, чтобы у Кати были проблемы из-за меня. Не могла этого допустить. Она и так выгораживала меня как могла.

Катькина мать, мягкая и деликатная женщина, дала мне денег – триста рублей, всё, что было в кошельке. Уж не знаю, что такое сказала ей Катька, но эти деньги были мне совсем не лишними. Мы обнялись с подругой на прощание, я быстро собралась, боясь заплакать, и пошла.

Первые дни были адом. Я скиталась по городу с сумкой в руках, искала дешёвое жильё. Все объявления требовали залог, предоплату, заплатить за услуги посредников. У же меня не было ничего. Только триста рублей, блокноты и краски. И о чём я думала вообще, когда уходила в никуда?

Ночевать приходилось в вокзальных залах ожидания: благо за эти две ночи я не нарвалась на неприятности и даже не угодила в лапы милицейского патруля. Только потом поняла, как же несказанно мне повезло и как судьба, оказывается, ко мне благосклонна.

На третий день я зашла в кафе на окраине – там висело объявление: «Требуется официантка». Меня взяли без вопросов, когда я сказала, что готова работать за минимальную зарплату и на любом графике. Начинать можно было сразу.

Хозяйка, женщина лет пятидесяти с крашеными рыжими волосами и усталым лицом, посмотрела на меня оценивающе.

– Где живёшь?

– Пока нигде.

– Сбежала из дома?

Я кивнула. Она вздохнула, покачала головой, но как будто бы вовсе не удивилась.

– Ладно. Поработаешь неделю, посмотрю, как справишься. Если нормально – помогу с жильём. У меня есть знакомая, сдаёт комнаты студентам за недорого. А пока ночуй тут, в каморке, раскладушка там имеется. Не хоромы, конечно, но тебе-то в твоей ситуации жаловаться грех.

– Спасибо, – выдохнула я.

– Не благодари раньше времени. Работа тяжёлая. Думаешь, выдержишь?

– Выдержу.

И я правда выдержала.

Работала с утра до вечера, мыла полы, носила тарелки, улыбалась посетителям, хотя ноги гудели, а спина ныла. Руки пахли моющим средством и жареным маслом, но вечерами, когда я приходила в крошечную комнату, которую сняла через неделю, я всё равно рисовала.

Комната была на первом этаже старого дома, окно выходило на нежилое строение, света почти не было. Из мебели только кровать, стол, стул и небольшой шкафчик для одежды. Ванная и туалет – общие на этаже. Но это было моё. Мои четыре стены, где никто не говорил, что я трачу жизнь впустую.

Я расставила краски на столе, повесила на стену первый рисунок – вид из окна, серый подвал и кусочек неба сверху. Не самый вдохновляющий пейзаж, но честный.

Ночами, когда город засыпал, я садилась к столу с кистью в руках и рисовала. Рисовала всё, что видела за день: лица посетителей кафе, улицы, дома, себя в зеркале. Рисовала до тех пор, пока глаза не слипались, а пальцы не переставали слушаться.

Родители не искали меня. Мне было больно от того, как со мной поступили: вычеркнули из жизни даже не попытавшись понять. В особенно тяжёлые смены в кафе, после которых я без сил падала на кровать, я мечтала, что мать придёт ко мне или хотя бы позвонит, чтобы извиниться и сказать, как была не права. Эти мечты рассеивались с каждым днём всё сильнее – она даже не пыталась найти меня, молчание с той стороны было полным.

В июне исполнилось восемнадцать. Я пошла в училище, подала документы сама, без согласия родителей. Прошла экзамены – те самые – рисунок, живопись, композицию. Результаты объявили в конце июля.

Я поступила.

Когда увидела свою фамилию в списках, стоя у доски объявлений в вестибюле училища, колени подогнулись. Я опустилась на корточки прямо там, на полу, обхватила голову руками и дала себе минуту слабости.

Я поступила.

Рядом радовались другие абитуриенты – обнимали родителей, смеялись, плакали от счастья. А я сидела одна, в выцветшей футболке и джинсах, с руками, которые всё ещё пахли моющим средством, и думала: я сделала это. Сама.

Я гордилась собой, но вместе с тем чувствовала необъяснимую пустоту. Вероятно из-за того, что с кем было разделить эту радость. Рассказала Катьке, конечно, но это было уже сильно позже. А вот так, в моменте, поделиться нахлынувшими эмоциями было не с кем.

Поддавшись порыву, я вышла на улицу, дошла до ближайшего таксофона, набрала домашний номер. Гудки. Раз, два, три... Трубку взял отец.

– Алло?

– Пап, это я.

Примерно минуту я слушала тишину и постепенно трезвела от захватившей меня эйфории. Не надо было звонить, зачем я…

– Лена?

– Я поступила, – быстро выпалила я. – В художественное, как мечтала. Я поступила.

Ещё одна тишина, на сей раз дольше. Она заставила окончательно разувериться в правильности моего эмоционального порыва. Вновь мои ожидания не оправдались. Но ведь они мои… отец и не был обязан их оправдывать.

– Пап, ты слышишь?

– Слышу, – голос его был глухим и безэмоциональным. – Поздравляю.

– Можно я приду? Заберу остальные вещи?

– Подожди.

Я слышала, как он разговаривает с кем-то – наверное, с матерью. Потом снова его голос:

– Приходи в субботу днём. Мать будет на работе.

– Хорошо. Спасибо.

Я повесила трубку и стояла ещё несколько минут, глядя на телефон. Он не сказал, что гордится, а я так хотела это услышать. Хотела, чтобы он назвал меня доченькой, что случалось разве что в детстве… Хотела, чтобы сказал как ждёт меня, что всегда будет мне рад. Но он произнёс только это сухое: «Приходи в субботу».

Но и это было лучше, чем совсем ничего.

***

Я всё ещё стояла у окна, сжимая в руках остывшую чашку кофе, освобождаясь от воспоминаний о своей непростой юности.

Семнадцать лет. Побег. Первая комната, первая работа, первая победа.

Я думала тогда, что вот оно – начало. Путь большинства творческих людей непрост и тернист, но за ним открываются бесконечные возможности. Думала, раз я смогла пережить это, то теперь уж мне всё по плечу.

Но я не знала, что такая желанная мной свобода – это ещё и одиночество. Что каждая победа, и маленькая, и большая, будет праздноваться в пустой комнате. Что с каждым годом пропасть между мной и остальным миром будет становиться всё шире.

Не знала, что через двадцать с лишним лет я буду стоять вот так – одна, в мастерской, полной картин и пустоты, и думать: а стоило ли оно того?

Стоило ли?

5

День тянулся невыносимо долго. Я пыталась заставить себя что-то делать – разобрать какие-то свои бумаги, на которые вечно не хватало времени, вымыть кисти, да хотя бы убраться в мастерской. Но руки не слушались, мысли разбегались, и я снова оказывалась терялась в лабиринтах воспоминаний, лишь иногда глядя на Фёдора, словно он мог вдруг ожить и объяснить мне всё.

К вечеру я сдалась. Легла на диван, не раздеваясь, натянула на себя плед до самых ушей и закрыла глаза.

Но сон не шёл, несмотря на то, что я не сомкнула глаз ночью.

Вместо сна приходили моменты из очень далёкого прошлого – одно за другим, как слайды старого диапроектора. Щёлк – и вот я в той первой комнате, крошечной, пахнущей сыростью. Щёлк – и вот Анна Борисовна стоит в дверях с чашкой чая. Щёлк – и я рисую портрет её умершего мужа при свете настольной лампы.

Анна Борисовна.

Я не вспоминала о ней уже много лет. Но сейчас, лёжа в темноте, я вдруг отчётливо вспомнила её лицо – морщинистое, усталое, но с добрыми заботливыми глазами. И голос, мягкий, чуть хрипловатый от возраста и сигарет, которые она курила тайком на балконе.

***

Это случилось через полгода после поступления в училище.

Комната, которую я снимала, была дешёвой по одной причине – она была ужасной. Сырость, плесень в углах, окно, которое летом не открывалось вовсе, а зимой, наоборот, не закрывалось как следует, и холод, от которого не спасало даже старое ватное одеяло. Я болела постоянно – то простуда, то бронхит, то что-то ещё. Работала, училась, рисовала, почти не спала, почти не ела. Деньги уходили на краски, холсты, оплату комнаты. На еду оставались какие-то копейки, но тогда меня это устраивало – я не привыкла шиковать. Уходя из дома я прекрасно понимала, что придётся затянуть пояс потуже, чтобы просто выжить, просто дойти до конечной и очень желанной точки, которую я себе обозначила.

Хозяйка комнаты – злобная старуха, которая жила этажом выше – постоянно повышала цену. То за электричество, то за воду, то просто потому что так захотелось. Я платила молча, потому что искать другое место не было ни времени, ни сил. Благо, она никогда не приходила без предупреждения и никогда не вторгалась в мое пространство – я это очень ценила.

Однажды утром – мне было восемнадцать с половиной – я проснулась от того, что не могла дышать. Ужасное чувство, когда лишаешься того, что умел делать по умолчанию… умел, а теперь вдруг не можешь, и не знаешь, что с этим делать. Помню, горло горело безумной болью, в груди хрипело, температура была такая, что руки дрожали, а пот лился ручьём. Я попыталась встать, добрести до кухни за водой, но ноги подкосились. Я упала прямо на пол, и последнее, что осталось в памяти тогда – холодный линолеум под щекой и мысль: «Надо встать. Надо идти на учёбу».

Очнулась я в больнице. Стандартная обстановка предстала передо мной – белоснежно белые стены с вкраплением то ли серых, то ли синеватых оттенков, старая рама окна с облупившейся краской и едкий запах лекарств.

Воспаление лёгких, сказали врачи. Если бы я ушла тогда на учёбу, подлатав свой измученный организм горстью лекарств, как делала это часто при простудах, – и было бы поздно. Меня продержали около недели, кололи антибиотики, не забывали ежедневно ругать за то, что запустила. Я лежала в палате на шесть человек, смотрела в потолок и думала: что дальше?

Радужных перспектив у меня не было: мне предстояло вернуться в мою комнатушку, которой я искренне радовалась в начале своего пути, и которую также искренне ненавидела сейчас. Сырость и холод делали мою борьбу за выживание во сто крат сложнее, а плесень добавляла сверху ещё. На ремонт банально не было денег, поэтому оставалось смиренно ждать весны и попытаться не умереть.

Когда меня выписали, у крыльца больницы стояла женщина, на мгновение мне показалось, что она ждала меня. Пожилая, лет шестидесяти, в тёмно-синем пальто и берете. Я не узнала её сразу, но она подошла первой.

– Лена?

– Да, – я остановилась, озадаченная. – Вы... простите, мы знакомы?

– Анна Борисовна, – она протянула руку. – Я соседка твоей хозяйки. Живу этажом ниже.

Я пожала руку машинально, не понимая, зачем она здесь, но комок тревожности поспешил накатить на меня со всей своей стремительностью.

– Я слышала, что тебя увезли на скорой, – продолжила она. – Решила узнать, как ты. Пришла вчера, сказали – выписывают сегодня.

– Спасибо, – я всё ещё не понимала. – Очень мило с вашей стороны, но...

– Ты вернёшься в ту комнату? – перебила она, желая сразу же перейти к делу.

Я замолчала. А что я могла ответить? У меня просто не было других вариантов. Жильё за такую смешную цену найти вряд ли удастся, а зарабатывать больше я ещё не научилась. Конечно вернусь, придётся вернуться.

– Нет, – сказала Анна Борисовна твёрдо, не дождавшись моего ответа. – Не вернёшься. Умрёшь там к весне. Пойдём со мной.

– Куда?

– Ко мне. Я сдаю комнату очень недорого. И условия нормальные – не то что у Прасковьи Никитичны.

– Я не могу, – начала я. – У меня нет денег на переезд, на залог...

– Ничего не надо, – она махнула рукой. – Переедешь, поживёшь месяц, потом решим. Пойдём, пойдём, я покажу.

Я пошла, потому что не было сил спорить. Хоть в больнице меня и подлечили, насколько это было возможно, я была ещё слаба. Всё, чего мне хотелось, это зайти в тёплую комнату, лечь в постель и вздремнуть пару часов. Даже о картинах я сейчас не думала, впервые за долгое время. Да и в голосе моей новой знакомой была такая уверенность, что казалось глупым сопротивляться.

***

Квартира Анны Борисовны находилась в том же доме, как она и сказала – прямо под квартирой моей хозяйки. Она открыла дверь, и я словно шагнула в другой мир.

Пахло книгами, кофе и чем-то ещё – может быть, лавандой, может, просто чистотой. Коридор был узким, но уютным. На стенах висели фотографии в рамках, на полке стояли фигурки из фарфора. Анна Борисовна провела меня в комнату.

Небольшая, метров двенадцать. Окно – настоящее, большое, выходящее во двор, где росли деревья. Кровать с чистым бельём, стол, стул, старый комод. Книжная полка, заставленная томами в потрёпанных переплётах. И – главное – тепло. Настоящее тепло, от батареи под окном.

– Вот здесь, – сказала Анна Борисовна, наблюдая за моей реакцией. – Что скажешь?

– Это... – я не могла подобрать слов. – Это слишком хорошо. Я не смогу заплатить столько, сколько это стоит.

– А я и не прошу много. Три тысячи в месяц. Плюс за свет и воду – пополам, по счётчику.

Три тысячи. Это было даже меньше, чем я платила за ту дыру.

– Почему? – спросила я прямо. – Почему так дешево?

Анна Борисовна прошла к окну, посмотрела на деревья во дворе. В глазах её появилась еле уловимая тоска, как будто своим вопросом я расковыряла то, что давно болело.

– Потому что одной скучно, – сказала она просто. – Муж умер пять лет назад. Дети в другом городе, редко приезжают. Квартира большая, пустая. Хочется, чтобы кто-то был. Молодой голос, шаги, жизнь какая-то.

Она повернулась ко мне, и в глазах её теперь уже была такая глубокая грусть, что мне захотелось обнять её.

– Я не шумная, – предупредила я, чтобы как-то разрядить обстановку. – Я много рисую. Иногда по ночам.

– Рисуешь? – она заметно оживилась. – Художница?

– Учусь на художника.

– Замечательно! – она даже в ладоши хлопнула. – Мой Николай тоже рисовал. Любил очень. У меня остались его альбомы, покажу как-нибудь. Так что – переезжаешь?

Я посмотрела на комнату, на окно с деревьями, на Анну Борисовну с её доброй, усталой улыбкой. Попыталась найти подвох, потому что не могла поверить своему счастью, тому, что мне наконец повезло… Но так и не нашла его: каждая клеточка моего тела уже стремилась в эту комнату, жить в ней счастливую жизнь, наслаждаться творчеством. Даже моё самочувствие как будто бы улучшилось мгновенно, стоило только переступить порог этой уютной квартиры.

– Переезжаю, – сказала я, и впервые за много месяцев почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. – Спасибо.

***

Я переехала на следующий же день. Вернувшись в свою комнату, я так и не дала себе времени для отдыха, в сразу принялась за сборы. Вещей было немного – сумка с одеждой, коробка с красками и кистями, несколько холстов. Анна Борисовна помогла мне нести, хотя я её даже не просила.

– Ерунда, – отмахнулась она. – Я ещё не такое таскала.

Когда я разложила вещи – всё по своим местам, она постучала в дверь и вошла с подносом.

– Чай, – сказала она. – С пирогом. Я сегодня испекла, думаю – новая жилица, надо встретить по-человечески.

Мы сидели за столом, пили чай, и Анна Борисовна рассказывала. О муже, Николае, который работал инженером на заводе, прямо как мой отец, но в душе был художником. О том, как они познакомились – на танцах в клубе, ей было семнадцать, ему – двадцать. О том, как он рисовал её портреты, и она до сих пор хранит их в шкафу. О том, как он умер – тихо, во сне, от сердца.

– Я проснулась, а он лежит рядом, такой спокойный, – говорила она, и голос её дрожал. – Подумала сначала, что спит. Потрогала руку – холодная. Вот так. Пять лет уже прошло, а я всё не привыкну.

Я молчала, не зная, что сказать. Слова казались неуместными. Поэтому я сделала глоток чая, опустив глаза, пока её вопрос не вытащил меня из собственных мыслей.

– А ты почему одна? – спросила вдруг Анна Борисовна. – Девочка молодая, красивая. Неужели нет никого?

– Нет, – ответила я. – Мне некогда. Больше всего в жизни я люблю живопись: каждую свободную минуту посвящаю ей. А днём у меня учёба, потом работа… Времени не остаётся.

Она посмотрела на меня так, словно видела насквозь. Этот пронзительный взгляд всколыхнул во мне что-то, что я давно уже спрятала глубоко в себе. Вдруг мне показалось, что я оправдываюсь за то, что живу не так как другие. Я вновь ощутила себя неправильной и вновь засомневалась в правильности своего выбора. Я не верила в свои собственные слова, сказанные только что… Не при чём здесь время, не при чём…

– Времени всегда нет, когда не хочешь его находить, – сказала она мягко. – Но ты ещё молодая. Поймёшь позже.

В душе я воспротивилась её словам, хоть и промолчала: это был болезненный укол – мне снова показали, что я ошибаюсь, а я снова не поняла в чём. Поняла только сейчас, много лет спустя.

***

Жизнь в квартире Анны Борисовны была совершенно другой, отличной от влачения жалкого существования в комнатушке с плесенью. Здесь было спокойно и тепло, и не только благодаря батарее под окном. Я приходила с работы или с учёбы, и она всегда спрашивала: «Ну как?» Не из вежливости, а по-настоящему интересуясь. Я рассказывала – о занятиях, о преподавателях, о том, что получилось на холсте, а что нет. Она слушала, кивала, иногда давала советы, которые казались странными, но почему-то работали.

– Когда Коля не мог нарисовать что-то, он отходил от мольберта, – говорила она. – Садился в кресло, закрывал глаза и представлял картину целиком. А потом возвращался и рисовал сразу, без правок. Говорил, что нужно видеть всё сразу, а не по частям.

Я тоже это пробовала потом. Иногда помогало.

По вечерам мы пили чай на кухне. Анна Борисовна рассказывала интереснейшие истории из своей жизни, а я молчала и слушала. Мне нравилось просто быть рядом. Она была тем, чего мне не хватало – теплом, которого я не получила от собственной матери.

Однажды вечером, примерно через месяц после переезда, она сказала:

– Лена, мне нужна твоя помощь.

– Конечно, – я тут же отложила кисть. – Что случилось?

– Не случилось. Просто... – она замялась. – У меня есть просьба. Большая просьба.

– Говорите.

Она прошла в свою комнату, долго копошилась в ящике серванта и вернулась с фотографией. Чёрно-белой, выцветшей. На фотографии был мужчина лет сорока – в строгом костюме, с серьёзным лицом и добрыми глазами.

– Это Коля, – сказала она тихо. – Мой муж. Я хочу, чтобы ты нарисовала его портрет. Настоящий, красками. Чтобы я могла повесить над кроватью и смотреть на него, как будто он здесь, рядом.

Я взяла фотографию, всмотрелась. Удивительно, что мы так много говорили о Николае, а видела я его сейчас в первый раз. Лицо незнакомое, но в нём было что-то... что-то хорошее. Честность, может быть. Или просто человечность.

– Я нарисую, – сказала я. – Конечно, нарисую. Только...

– Что?

– Я не смогу взять с вас денег.

– Девочка моя милая, ты что! Это же работа!

– Нет, – я покачала головой. – Это не работа. Это... благодарность. За комнату, за доброту, за то, что вы есть. Я нарисую.

Анна Борисовна прижала руки к груди, и в глазах её заблестели слёзы.

– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо, моя хорошая.

***

Я рисовала портрет Николая три недели. Каждый вечер, после учёбы, садилась к мольберту в своей комнате и работала. Анна Борисовна приносила чай, стояла позади и смотрела, как рождается изображение.