От слова «худо»

– Некогда, – отвечала я, не отрываясь от холста. – Мне нужно закончить серию.

– Серия никуда не убежит.

– Убежит. Игорь Сергеевич ждёт, не могу его подвести. И себя тоже…

– Этот твой Игорь Сергеевич подождёт. А здоровье ты подорвёшь. И дальше что?

Но я не слушала, слова Веры, произнесённые хоть и с искренней заботой, пролетали где-то рядом со мной просто фоном. Я была на подъёме, в эйфории. Меня с такой силой захлёстывали эмоции, что я никак не могла остановиться и ловила каждое мгновение, чтобы направить их в нужное русло. Впервые за всю жизнь я чувствовала, что двигаюсь к чему-то настоящему. Что моё искусство может быть не просто хобби, а делом жизни.

Я писала портреты людей, которых встречала каждый день. Ребята, с которыми работала в кафе – молодая-повариха Надя с усталым лицом, смазливый официант, мечтающий о музыкальной карьере. Соседи по дому – старик, который каждый вечер сидел на лавочке у подъезда, женщина с тремя детьми, всегда спешащая куда-то. Прохожие, которых я запоминала на улице и потом рисовала по памяти.

Каждый портрет был историей – попыткой заглянуть внутрь, понять, что чувствует этот человек, о чём думает, чего боится, на что надеется.

Через три месяца у меня было восемнадцать портретов. Я позвонила Игорю Сергеевичу.

– Готово, – сказала я.

– Отлично. Приезжайте в галерею, покажете.

***

Галерея на Остоженке была маленькой, но уютной. Два зала с белыми стенами, деревянный пол, высокие потолки. Помещение было пропитано каким-то особенным сладковатым ароматом с примесью корицы и ванили: не знай я, где нахожусь, решила бы, что по ошибке свернула в булочную. На стенах висели картины – пейзажи, натюрморты, несколько портретов. Всё классика, ничего современного.

Игорь Сергеевич встретил меня в своём кабинете – крошечной комнатке за вторым залом, заваленной каталогами и бумагами. Он предложил чай, мы сели за стол, и я разложила перед ним фотографии своих работ.

Он рассматривал молча. Брал каждую фотографию, изучал, откладывал. Лицо его было непроницаемым: за всё это время на нём не отразилось ни одной эмоции, которая дала бы мне хоть малейшую подсказку – ему нравится или он считает мои работы бесталанными. Это заставляло меня нервничать, кусая губы. На кону важный этап моей жизни – выставка либо случится сейчас, либо, возможно, её не будет никогда.

Наконец он поднял глаза.

– Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо. Даже лучше, чем я ожидал. Выставляем.

Я выдохнула. Напряжение, сковывающее тело, начало отпускать, в висках появилась пульсация.

– Правда?

– Правда. Вот эти двенадцать, – он отложил фотографии в сторону. – Привезёте оригиналы на следующей неделе. Я оформлю, повешу. Открытие назначим на субботу, через две недели. Пригласим критиков, коллекционеров, просто любителей искусства. Придёте?

– Конечно.

– Тогда держите, – он протянул мне конверт. – Аванс. Пять тысяч. На оформление, на раму, если нужна. Остальное – когда продадим.

Я взяла конверт, не веря своему счастью.

– Спасибо, – сказала я. – Я не знаю, как вас благодарить.

– Не благодарите. Это бизнес. Вы талантливы, я даю вам площадку. Если продадите – оба в плюсе. Если нет – ну что ж, бывает. – Он встал, протянул руку. – Жду картины. И не волнуйтесь. Всё будет хорошо.

Я вышла из галереи, и ноги несли меня сами – по Остоженке, через Пречистенку, к метро. В кармане лежал конверт с деньгами, в голове кружились мысли, и я впервые за много лет чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Выставка. Моя первая выставка. Всё было не зря.

***

Открытие было скромным. Человек тридцать в галерее – друзья Игоря Сергеевича, несколько коллекционеров, пара журналистов из художественных изданий. Моя Вера пришла тоже, нарядная, в тёмно-синем платье, которое берегла для особых случаев. Она ходила от портрета к портрету, с ощущением сомнения, недоверия к происходящему, но всё же гордая, как будто это её сестра выставляется.

Я стояла в углу, в чёрном платье, которое купила специально к событию, и наблюдала. Люди подходили к моим работам, рассматривали, переговаривались. Кто-то кивал одобрительно, кто-то морщился. Критики делали пометки в блокнотах.

Игорь Сергеевич подошёл, положил руку на плечо:

– Не нервничайте. Идёт нормально.

– А продажи?

– Рано ещё. Люди смотрят, думают. Обычно покупают не в первый день. Дайте время.

Время дало результат. За месяц продали пять портретов. Это было не много, но и не мало для первой выставки никому не известного художника. Я получила деньги – после вычета процента Игоря Сергеевича и расходов на оформление осталось около тридцати тысяч рублей.

Тридцать тысяч. Больше, чем я зарабатывала за три месяца в кафе.

Я уволилась. Сказала хозяйке: «Извините, но мне нужно заниматься живописью». Она вздохнула с некоторой усмешкой, но отпустила без лишних вопросов.

В первый раз в жизни я могла посвятить себя только искусству. Только холсту, краскам, мольберту. Ничто не отвлекало, не тянуло в сторону.

Но была и обратная сторона. Игорь Сергеевич предупредил:

– Не расслабляйтесь. Одна успешная выставка – это хорошо. Но чтобы удержаться, нужно работать постоянно. Новые картины, новые выставки. Люди забывают быстро. Если пропадёте на полгода-год – о вас никто не вспомнит.

Я кивнула. Я понимала. Искусство – не только вдохновение. Это ещё и труд. Дисциплина. Бесконечная борьба за место под солнцем.

И я была готова к этой борьбе. Сейчас как никогда раньше.

***

Прошло почти двадцать лет с той первой выставки. За эти годы я участвовала в десятках экспозиций, продала сотни картин, получила несколько наград на региональных конкурсах. Игорь Сергеевич стал не просто галеристом, а чем-то вроде наставника. Иногда был старшим товарищем, хотя отношения наши всегда оставались в рамках профессиональных.

Он давно перестал удивляться моему одиночеству. Просто принял как данность.

– Вы выбрали искусство, – говорил он. – Теперь живите с этим.

Я и жила, как мне казалось, счастливо. До встречи с Фёдором.

Сейчас я стояла в мастерской и думала: а стоило ли оно того? Все эти выставки, продажи, похвалы критиков? Если в итоге я осталась одна, с грузом вины, который не поднять?

Игорь Сергеевич говорил: «Вы талантливы». Но талант действительно не греет, не обнимает тебя, когда холодно. Не говорит: «Всё будет хорошо», когда плохо.

Анна Борисовна была права.

8

Время перевалило за полночь. Я всё ещё не спала, бродила по мастерской, как запертый зверь в клетке. Останавливалась то у одного холста, то у другого. Все эти лица, пейзажи, натюрморты – годы работы, сотни часов за мольбертом. И ни одна из этих картин не могла ответить на простой вопрос: зачем?

Телефон лежал на столе, экран погас. Я посмотрела на него и вдруг вспомнила другой звонок. Он будто бы изменил всё – так мне казалось тогда. А может не изменил ничего – просто поставил точку в том, что уже давно закончилось.

Мне было двадцать семь. Прошло целых десять лет с тех пор, как я ушла из дома.

***

Звонок раздался поздним вечером в среду. Я была очень сосредоточена, лёгкая нервозность не отпускала меня: работала над портретом – заказом от одной из клиенток Игоря Сергеевича. Женщина хотела подарить мужу его изображение на годовщину свадьбы. Банально, но платила хорошо, и я не могла отказаться. Что-то с этим портретом сразу пошло не так: он не получался раз за разом, меня это злило – я заставляла себя подходить к нему, минуя подступающие приступы тошноты. Со мной бывало такое… Я связывала это с тем, что человек неприятен мне внешне, мне не хотелось проводить с ним время, моё время. Это была работа, я понимала, поэтому отказ даже не рассматривала. Но постоянно отмечала для себя – здесь химии не случилось.