Женоненавистник

К вечеру, если это был вечер, нас вывели в узкий зал адаптации. Там сидели ещё человек двадцать из партии. Не все были после пересадки, некоторые оставались в своих телах, но с метками проведённых процедур, с пустыми глазами, с одинаковой серой одеждой. Я, в розовом топе и юбке, ловил взгляды и видел, как люди пытаются понять, кто я. Следом одна женщина из трюма узнала меня.

- Это Марк? - прошептала она.

Шепот прошёл дальше. Я хотел сказать: да, это я. Но "я" застряло. Люди смотрели на девушку в юбке и пытались соединить её с мужчиной, который в трюме торговался с Крейном за лучшие условия и напал на бедного Сашку. Кто-то отвернулся. Кто-то испугался сильнее.

- Я Марк, - выкрикнул я. - Я мужчина.

Слова прошли по залу и не сделали ничего. Один из охранников у двери усмехнулся. Женщина из трюма опустила глаза, так как ей стало неловко за меня. Кто-то шепнул: "А она хорошо так держится". Я понял - они не поверили моим словам. Решили, что девка поехала крышей. То, кем я себя считал, для них ничего не значило. Миру было плевать.

* * *

Нас вернули из зала адаптации, где проходили те же занятия по ходьбе, сидению и лежанию в разных позах. Покупателю тел нужны были люди, которые хотя бы такое умеют делать. Всему остальному научат.

Из дальнего ряда поднялся бритый парень с татуировкой на шее. Я узнал его не сразу:. Тот самый из первого часа в трюме: крупный, злой, с руками, которыми на Земле можно было спокойно объяснять свою правоту без слов. Тогда я держался рядом с мужской кучкой, спорил про стены, бункер и окна. Теперь татуировка на шее казалась чёрной меткой над ошейником. Он шёл прямо ко мне. Не быстро. Люди расступались не из вежливости, а потому что не хотели попасть между ним и мной.

- Ты, значит, Марк, - сказал он.

Я заставил себя поднять подбородок.

- А ты кто такой?

- Меня Рудым зовут, хотя вы тут имена меняете как бельё. Помнишь меня?

Я пожал плечом. Плечо дёрнулось мелко, небрежность не получилась.

- С чего бы?

Рудый улыбнулся.

- А доктор помнит. И золотозубый помнит. Они ржали, когда меня с диагностики вели. Сказали: один умник хотел меня в белую девку засунуть. В Лиру эту вашу. Чтобы я тоже понял, как оно, когда из тебя шлюху делают. В зале стало тише. Холод пошёл от живота к горлу. Я хотел сказать, что это была шутка. Хотел сказать, что просто тянул время. Хотел сказать, что всё было не так. Но оно было так. Я действительно тогда смотрел на чужую беду как спасение для себя. Рудый сделал ещё шаг.

- А потом гляжу, - сказал он, - девку-то тебе же и выдали, а не мне. Судьба с юмором - не рой другому яму. И ведь она говорят нормальной была, ты сам же попросил её поменять так, чтобы больше страданий ей было. Меня теперь самого надзирать поставили. И половиной дохода поделились.

- Не подходи, - сказала Аня.

Рудый даже не посмотрел на неё.

- Тихо, умная. Я с ним разговариваю.

Я рывком встал. Подняться получилось плохо: колени дрогнули, грудь болезненно потянула ткань, ступни оперлись о холодный пол. Я упрямо расставил ноги шире, ударил маленьким кулаком по ладони несколько раз и попытался усмехнуться.

- Ну давай, Рудый. Проверим, кто тут с юмором.

Рудый ударил не кулаком, а просто толкнул одной рукой коротко в плечо. Я отлетел так легко, что даже не успел испугаться. Спина ударилась о стену, воздух вышибло, колени сложились сами. Я попытался поднять руки, но Рудый уже был рядом. Большая ладонь прижала оба моих запястья к стене над головой. Вторая схватила в грудь и этого оказалось достаточно. Я дёрнулся - не вырвался, дёрнулся сильнее и запястья только обожгло болью. Я вдруг понял разницу между дракой и избиением. Рудый наклонился к самому лицу.

- Ты Сашке показывал, как это работает? - спросил он тихо. - Теперь я тебе покажу, но полностью и до конца, каким ты стал.

Я замер не от покорности, а от ужаса, что всё чего я боялся в туалете свершится. Слова ударили точнее кулака, ведь я сам говорил такое же. Там, в трюме, когда Сашка дрожала у стены, а я считал свою силу правом. Теперь фраза вернулась обратно ко мне чужим дыханием в лицо.

- Убери руки, козёл, - прошипел я.

Голос сорвался. Рудый усмехнулся.

- А то что? Мужик? - посмеялся он и сжал грудь ещё сильнее.

Я попытался ударить коленом, но движение вышло жалким. Рудый перехватил меня за таз и развернул через бок и впечатал в стену. Одной рукой задрал футболку и спустил юбку. Зал зашумел, кто-то вскрикнул, кто-то отвернулся. Аня бросилась вперёд. Ошейник ударил её раньше, чем она успела добежать. Она согнулась, но сделала ещё шаг.

- Отпусти его!

Рудый повернул голову.

- Видишь, Марк? За тебя девки дерутся. Настоящий мужик.

Я попытался плюнуть ему в лицо через плечо, но не получилось. Горло пересохло, я чувствовал не только страх перед Рудым. Меня пробрало другое: тело заранее сжалось, будто уже ждало боли. И вдруг тело отозвалось на него, не я, не голова, не память, а тело. Где-то внизу живота вспыхнуло мерзкое тепло, живое до тошноты. Я за секунду понял, что это значит, и меня едва не вывернуло сильнее, чем от зеркала. Передо мной был Рудый: вонючий, злой, с татуировкой на шее, с одной рукой на моих запястьях и другой, жадно шарящей ниже пояса. Просто мужик, такой, как те, с кем я вчера мог бы пить, спорить, драться плечом к плечу и ржать над чужой слабостью. А новое тело решило иначе. Оно не спросило меня. Оно не знало, кем я был. Оно отреагировало на силу, близость, чужой вес и собственный страх так, как будто всё это имело какой-то биологический смысл.

- Нет, - прошептал я, даже не Рудому, а себе, телу. Этой предательской химии.

Мне стало мерзко от самого факта, что я это почувствовал. Рудого я не хотел, от одной мысли выворачивало, но тело не понимало моих старых правил. Оно могло испугаться и одновременно возбудиться. От этого мир стал окончательно неправильным. Я на мгновение перестал понимать, где заканчивается насилие и начинаюсь я. В голове вспыхнули все те сцены, которыми я сам пугал Сашку. Я понял, почему Сашка тогда смотрел так, как будто хочет разорвать меня на месте. С ужасом.

- Рудый, - прохрипел я, - не надо, как мужика прошу, помни что как аукнется...

Эти слова оказались самыми тяжёлыми. Я сказал их не как переговорщик. Как слабый. Рудый услышал и улыбнулся шире. В этот момент служебная дверь открылась.

- Руки от товара, - лениво сказал золотозубый пират.

Рудый держал ещё секунду. Пират поднял короткий парализатор. Выстрела я не увидел. Только услышал сухой щёлчок и почувствовал, как чужой вес исчезает. Рудый дёрнулся, рухнул на бок и забился на полу, хрипя сквозь зубы. Я сполз по стене. Колени не держали. Юбка была спущена вниз, обнажая голое тело под ней.

Я судорожно поправил её, и это добило меня: секунду назад я хотел драться, а теперь прятался под своей юбкой, как жертва изнасилования. Золотозубый пират прошёл мимо меня и пнул Рудого в плечо. Рудый с трудом повернул голову.

- Вот всегда так. Дашь землянам пять минут власти - они сразу начинают полировать друг другу морду.

- Он сам первый начал.

- Он дорогой, - перебил пират. - А ты - нет.

За пиратом вошли два санитара с жёсткими фиксаторами. Рудый попытался подняться. Второй разряд прибил его к полу.

- Не надо, - прохрипел он уже совсем другим голосом. - Я же свой, я в доле.

- Надо знать что подписываешь, - сказал золотозубый. - Поздно. По тебе и так спор был: органы, шахта или железо. Сейчас спор закончился.

Рудый поднял голову.

- Какое железо?

Пират посмотрел на него с удовольствием.

- Шагающая танковая платформа. Пожизненный контракт. Мозг в бронекороб, вокруг ноги, пушки и протоколы свой-чужой. Красота. Не пьёт, не спорит, девок не трогает.

Рудый затрясся сильнее.

- Нет.

- Да, - сказал пират. - И радуйся. Для органов ты уже не годишься.

Санитары защелкнули фиксаторы на руках и ногах Рудого. Он больше не ругался. Только смотрел на меня так, будто прожигая одним своим взглядом.

- Это ты, - прошептал Рудый.

Я хотел ответить, но не смог. Потому что в каком-то грязном, кривом смысле Рудый был прав. Я не отправлял его в танк, но я уже однажды пытался торговать чужой судьбой, чтобы выкупить свою. И космос оказался местом, где такие слова не растворялись в воздухе. Они падали на пол, лежали там, пока кто-нибудь не поднимал их и не всаживал тебе в спину. Рудого уволокли через служебную дверь. Тишина после него давила сильнее шума. Я сидел у стены, прижимая к себе перекошенный розовый топик, и никак не мог заставить пальцы перестать дрожать. Аня подошла ближе. Сначала она стояла там, где её остановил ошейник, согнувшись и держась за живот. Затем выпрямилась, дошла до меня и опустилась рядом, не касаясь.

- Жив?

Я кивнул.

- Он бы меня того, туда?

- Да, - сказала Аня. - Если бы пираты не вошли.

Я закрыл глаза. Лучше бы она соврала. Аня сказала тише:

- Ты понял?

- Что?

- Что Сашка понял вчера.

Я открыл глаза. Хотел огрызнуться. Хотел сказать, что у Сашки было не так, что я бы остановился, что я не Рудый. Но память держала меня за горло крепче, чем Рудый держал за руки.

- Понял, - выдавил я.

Слово вышло маленьким, но честным. Аня села рядом, оставив между нами немного воздуха. Я хотел огрызнуться, но язык будто прилип к зубам. В памяти всплыла не одна конкретная ссора и не одна конкретная женщина, а весь мой старый способ жить: увидел, оценил, брякнул, посмеялся, а если кто-то обиделся - сам виноват, чувства юмора нет. Мне захотелось спрятаться за Аню: пусть объяснит, пусть подтвердит, пусть скажет им, что я не "она", а "он". Мысль пришла сама и тут же стала стыдной: Аня не мой паспорт, чтобы я тыкал ею всем в нос. Я опустил глаза на маленькие, новые, чужие руки и впервые вместо крика про то, что со мной сделали, попытался подумать, как теперь жить.

* * *

Нас пустили в санитарный блок и дали принять обычный душ с мылом. Я как мог осторожно намылился несколько раз, с удивлением прощупывая каждый сантиметр своего нового тела. Мне было известно, что некоторые дамы проводят в душе или ванне по два-три часа, но сие искусство мне пока было не знакомо. На завтра обещали адаптационный курс по одежде, косметике и личной гигиене. Жутко интересно, блин. Но пропускать нельзя: пираты хотели выставить товар напоказ в лучшем свете и заботились, чтобы минимальный набор умений у рабов уже был.

После душа нам выдали ещё немного одежды до следующей адаптации. Мне достались красный кружевной лифчик, такие же трусы, розовое платье с корсетом и юбкой выше колен, красные чулки и красная лента для волос. Сашке выдали чёрное платье, нарочно обтягивающее и с таким вырезом-декольте, что он посмотрел на него как на личное оскорбление от всего космоса сразу.

- Уроды, - сказал я, - Да я даже феном сушить волосы не стал, хотя там было чего сушить; у нас в спортзале на таких смотрели как на баб. Фу блин, а кто ты теперь, если не баба? Вон, чулки и платье даже есть. Тьфу, - сказал я своему отражению в зеркале.

Я оставил новую одежду и пока натянул старый добрый розовый топ и шорты - в них удобней всего и не натирает, а бельё оставил в свертке. За игнор платья утром могли наказать, но лучше одеться в свежее утром же, чем мучиться сейчас. Сашка сделал примерно то же самое: платье скомкал и натянул чёрный топик с короткими шортами из первичного комплекта.

* * *

Туалет в клетке для рабов представлял собой четыре унитаза, каждый окруженный шторкой, и четыре же умывальника перед ними. Среди ночи я отправился в туалет. Раньше я мог делать это на ходу: у стены, в снегу за гаражами, пьяный после бара, не думая ни секунды. Новые органы никак не желали отдавать влагу, а я старался лишний раз не смотреть вниз. Я задумался о своей невеселой жизни. То что я её заслужил многим показалось бы, наверно, естественным, но почему со мной - есть много других злодеев. Я тихо выругался.

- Между прочим, это обидно.

Голос Леры прозвучал снаружи, от умывальников.

Я замер.

- Ты что, подсматриваешь?

- Тут шторки, Марочка, а не стены. И зеркало во всю комнату. Если хочешь сохранить приватность, надо было рождаться в богатой семье, а не попадать к пиратам в клетку.

- Не называй меня Марочкой.

- А ты не вздыхай так, будто стать похожей на меня - худшая участь во Вселенной. Обидно между прочим, по-твоему быть такими как мы это наказание? Совсем наоборот!

Я резко дёрнул шторку, потом вспомнил, что сижу на унитазе, и дёрнул обратно.

- Да ладно, чего я там не видела, у меня всё такое же как у тебя.

- Я не похож на тебя, не заговаривайся.

- Снаружи? О-о-о, очень даже не похож, - издеваясь сказала Лера, - Такие бомбы вместо груди, ни грамма жира в теле, волосы как шёлка и не пачкаются! Ни единого прыщика, морщинки или родинки - кожа просто идеальна и, готова поспорить, такой и останется навсегда. Давай поменяемся!

- Я мужчина. И полегче со словом навсегда!

- Я слышала. Каждые пять минут слышу. Только знаешь, что обидно? Ты расстраиваешься не только из-за того, что тебя украли, пересадили в бабу и собираются продать. Это я понимаю. Ты расстраиваешься так, как будто женское тело само по себе наказание. А я, между прочим, всю жизнь в таком примерно и живу, и, знаешь ли, нарадоваться не могу.

- Не в таком, - огрызнулся я.

- Ну да, у тебя волосы эффектнее и грудь заметнее. Поздравляю, выиграла в генетическую лотерею.

- Я не выиграл. Мне это приделали и не спросили.

- Твоему бывшему парню, Рудому, повезло меньше. Для него теперь вся жизнь - это непрекращающийся кошмар в стальной клетке, потому что он сам же и является этой клеткой, призванной не выпускать его.

Я замолчал. Шторка чуть качалась перед лицом. За ней Лера включила воду. Судя по звуку, она мыла руки нарочно долго, лишь бы не уходить.

- Я не защищаю его, - сказала она. - Он мерзкий. Но его в железку запихнут, да? В шагающий танк. А ты сидишь и страдаешь, что теперь надо в туалете садиться, а не стоять. Разница есть.

- Быть женщиной - отстой.

Лера рассмеялась не весело, а зло.

- Вот сразу видно: мужик внутри. Женщиной быть не отстой. Отстой - когда вокруг мир, где тебе с порога дают меньше прав, чем мужику, и ещё считают, что ты всем что-то должна просто потому, что женщина. И работай иди, и выгляди хорошо, и детей рожай, и жрать готовь, и дом убери. Вот скажи, как бывший мужик, почему они считают, что имеют право с нас такое требовать?

- Потому что нам это разрешили, - сказал я тихо. - Дома, на улице, в разговорах, в шутках. Мы привыкли брать это как должное. Еда, чистый дом, дети, улыбка, терпение. А когда женщина не тянет или не хочет, мы говорим, что она испортилась.

- Женщины, вообще-то, сильнее мужчин. Не в смысле кулака. Кулак - это самый тупой инструмент. Женщина выживает там, где мужик орёт, ломает дверь и получает по голове. Женщина видит, кто на неё смотрит, кто врёт, кто хочет казаться главным, кто боится выглядеть смешно. И крутит этим.

Я закончил свои дела, натянул шорты и вышел из-за шторки злой, красный и с таким чувством, будто меня победил унитаз. Лера стояла у зеркала. Серая форма висела на ней плохо, но она уже пыталась что-то сделать с волосами пальцами, пригладить, убрать за ухо, поймать хоть какой-то контроль над лицом. Под глазами у неё были тени, губы дрожали, но стояла она с видом человека, который если и падает, то только после того, как оценит куда и насколько красиво это выглядит со стороны.

- Ты себя слышишь? - спросил я. - Нас похитили. Продают. А ты мне лекцию про то, как мужиками крутить?

- Потому что это полезнее, чем биться лбом в зеркало. Смотри.

Она повернулась ко мне и, несмотря на серую форму и ошейник, вдруг изменила лицо. Подбородок ниже, глаза мягче, плечи не вперёд, а чуть назад, рот спокойнее, нижняя губа чуть приоткрыта, грудь подтянута, как будто проглотила стержень. Та же Лера, но смотреть на неё сразу хотелось иначе.

- Вот так просишь мужика.

Лицо у неё стало холоднее, глаза суше.

- Вот так заставляешь оправдываться, даже если он не виноват, сам найдёт за что.

Она чуть улыбнулась без радости.

- А вот так мужик сам решает, что он герой, и несёт тебе кофе, куртку, деньги, букет, всё что угодно. Главное - не говорить сразу "дай". Надо сделать так, чтобы он сам захотел быть нужным. А ты так уж и быть принимаешь.

- Это мерзко, - скривился я.

- Практично.

- Использовать людей практично?

- Мужики нас используют взглядом, силой, зарплатой, статусом, жалостью к себе, ревностью, чем угодно. А когда девушка берёт с них ужин и такси, они вдруг вспоминают мораль.

- Ты гордишься?

Лера посмотрела на меня в зеркало.

- Я жила как умела. У меня парень был. Хороший, кстати: глупый, добрый, удобный. Он почти всю зарплату тратил на меня. Готовил, стирал, забирал меня ночью, если я с подругами задержалась, покупал косметику, потому что "тебе идёт". Я говорила, что мне грустно, и он уже искал, чем меня порадовать. И знаешь что? Он был счастлив. Мужики обожают чувствовать себя кормильцами, рыцарями и спасателями.

- А ты?

- А я была красива.

- Это работа?

- Ещё какая. Ты думаешь, красота сама держится? У тебя вот наверно сейчас да, но у других нормальных женщин: кожа, волосы, запах, одежда, бельё, ногти, осанка, походка, гигиена, свет, паузы, голос. Мужик видит результат и думает: "О, повезло". А там часы труда и тонны денег. И потом этот же мужик говорит: "женская красота ничего не стоит, давай пополам, и до дома сама". Ой извините, я по 3 часа эту красоту навожу, а он приперся в футболке и ждёт, что я его такого красивого буду освиданивать? Вот поэтому их и надо доить.

Я смотрел на неё и сжимал пальцы на краю умывальника. Не потому, что она была права. Потому что часть её слов была отвратительно понятна. Раньше я думал именно так: видел красотку и говорил что-то вроде "о, смотрите, у девки явно весеннее обострение". И все смеялись кто за столом. Хотя эта красота была и не для меня, и не ради "обострения", а просто по причине того, что девушке нравилось хорошо выглядеть, и моё мнение её интересовало в последнюю очередь.

- Так вот, Марочка, - сказала Лера, разворачиваясь ко мне, - ты сможешь. У тебя лицо - подарок. Волосы вообще преступление против нормальных женщин. Фигура такая, что половина из нас продала бы душу за такой стартовый набор, а вторая половина делала бы вид, что не завидует. Я научу тебя краситься, ходить, смотреть, молчать, когда это выгодно, и говорить так, чтобы тебе не отказывали. Будем сестричками.

- Я тебе сейчас этим подарком по умывальнику врежу.

- Не врежешь. Руки короткие.

- Лера.

- Что?

- Я не хочу быть твоей сестрой.

Она вдруг стала серьёзной.

- А я не хочу быть рабыней. И что?

Ответа не было. В зеркале нас было двое: Лера, которая держалась за улыбки, паузы и свою науку доить мужиков, как за заточку, и я, который вдруг понял, что вся эта дрянь теперь липнет ко мне самому. Лера первой отвела взгляд.

- Ладно. Сиди и дуйся, коза драная.

- Я не коза.

- Конечно. Марочка у нас боевой козёл.

Она ушла, шлепнув мокрыми пальцами по сушилке так зло, будто это она была виновата во всем Содружестве. Я остался у зеркала. Смешно было то, что после её ухода я всё-таки посмотрел на волосы и попытался пригладить их пальцами. Выругался и бросил.

* * *

Сашку я нашёл у стены в общем зале. Он сидел на полу, вытянув скрещенные ноги и смотрел в одну точку. Рыжие волосы падали на лицо. На нём был чёрный топик и короткие шорты: не одежда, а издевка, особенно на таком сильном теле. Выданное платье валялось рядом скомканным комком, как будто Сашка уже один раз с ним подрался и пока выиграл. Ему выдали чёрное вечернее платье и чёрный же комплект нижнего белья, изящные чёрные туфли с высокими каблуками. Я остановился в двух шагах. Сашка поднял глаза.

- Чего надо, козёл?

Я открыл рот и понял, что привычной наглости не хватает даже на первое слово.

- Я извиниться.

- За что именно? - спросил он.

Нормальный вопрос. Плохой тем, что ответов было много.

- За трюм. За то, что приставал. За то, что думал, что если я сильнее, значит, мне можно. За то, что хотел сделать с тобой то, что Рудый чуть не сделал со мной.

Сашка смотрел без выражения. В новом лице это пугало: красивые губы, упрямый подбородок, глаза таксиста, повидавшего ночей на три жизни и теперь не верящего ни одному пассажиру.

- "Почти" - удобное слово, - сказал он.

- Да.

- Ты бы остановился?

Я хотел сказать "конечно", но не сказал. После Рудого врать стало труднее.

- Не знаю, - ответил я после паузы. - Думаю, что да. Но я уже был не там, где нормальный человек должен останавливаться. Я был дальше. И это моя вина.

Сашка опустил голову, и его плечи дрогнули.

- Я тебя ненавижу, - сказал он.

- Правильно.

- Не поддакивай, бесит.

- Ладно.

- И не делай такое лицо, будто тебя уже простили.

Я сел рядом, оставив между нами расстояние.

- Не делаю.

- Делаешь. У тебя теперь лицо такое невинное, даже когда тупишь.

- Сам знаешь, что это НЕ моё лицо. Не верь ему, оно говорит не то, что я думаю, мы с ним ещё не договорились об этом.

Сашка хмыкнул. Не улыбнулся, но звук был уже не ледяной. Мы помолчали. Затем он сказал:

- У тебя натирает?

- Всё, - ответил я облегченно вздыхая.

- Где всё?

- Везде, где раньше ничего не натирало. Под грудью. Между бёдер. У тебя?

- Бедра. Подмышки. Под грудью тоже, только у меня эта дрянь не такая огромная как у тебя, зато тело шире и все швы тянут, когда сажусь. И центр тяжести другой. И в туалете я сегодня чуть не сломал унитаз, потому что развернулся как раньше. Жопа как дыня - бесит. Хоть глобус рисуй. Идешь и сама виляет.

Я фыркнул:

- Я сел на толчёк и пять минут проклинал пришельцев, потому что не знаю как правильно пописать, хотя живот уже требовал.

- Я тоже. Затем дошло, что если буду сидеть, как мужик на остановке, мне же больнее. Раздвинул булки руками и стало полегче.

- Да. Но у меня скорее не булки, а два пирожка. И ещё - там, в новых местах, очень узко. Я пробовал - мизинец не влезает, а ты мой мизинец видел.

Сашка запнулся, покраснел и зло махнул рукой вниз:

- Новые места - это жесть. У меня, видать, всё устроено крупнее, чем у тебя. С мизинцем проблем нет. Крепче, но всё равно чужое, всё равно муторно.

- У меня вот наоборот, - признался я. - Хрупко и больно. Как если бы Крейн сделал тело и написал сверху: "ломать осторожно, но ломать".

Сашка посмотрел на меня уже иначе.

- Он правда тебе так испортил тело специально?

- Нет, не он, - выдохнул я. Слово "да" было бы проще. Короткое, удобное, чистое. Свалил всё на доктора, получил сочувствие, пошёл дальше. Но после Рудого и после Сашкиного "почти" оно застряло в горле.

- Это начал я.

Сашка медленно повернул голову.

- В смысле?

- В прямом. Я думал, что торгуюсь. Что если буду полезным, меня возьмут в команду. Лез в их настройки своим языком, умничал, доказывал, что понимаю рынок и их бизнес. Говорил про силу, чувствительность, покорность, про то, как сделать тело удобнее для продажи. Думал, это кого-то другого скрутит. Думал, я из тех, кто главные, я умный, я выберусь.

Я смотрел на свои коленки и не мог поднять глаза.

- Крейн затем всё повернул на меня. Он просто реализовал мои рекомендации, но слова были мои, Саш. Я сам подал ему нож ручкой вперёд.