Женоненавистник

Когда сознание мелькнуло снова, первое, что он услышал, был голос Крейна:

- Мозг держится. Тело отвечает. Калибровка синапсов завершена.

Марк открыл глаза и не понял, где верх. Капсула была раскрыта, жидкость стекала с кожи холодными ручьями, воздух резал легкие. Тело под ним было легким до ужаса, коротким и от холода покрывалось мурашками. Он попытался вдохнуть по-старому, закашлялся тонким сорванным звуком и сразу понял, что звук не его.

- Не вставать, - сказал санитар.

Марк попытался вскочить. Новые ноги согнулись не там, где он ждал, колени дрогнули, стопы скользнули по мокрому полу, и он вывалился из капсулы, цепляясь руками за край. Боль ударила резко. Он зашипел, но услышал высокий чужой голос. Потом увидел соседнюю плиту, на которой лежало его старое тело, пустое тело.

Лицо было закрыто прозрачной плёнкой, но черты читались ясно: подбородок, нос, губы, щетина, синяк у плеча после попытки побега. Руки лежали вдоль боков, грудь с тёмными волосами больше не поднималась, место операции было закрыто аккуратной белой повязкой.

Марк пополз к нему. Ноги не слушались, бедра путали движение, грудь нового тела мешала наклоняться, тянула вперёд тяжким грузом. Он двигался на руках и коленях, поскальзываясь, уже рыдая вслух и не сразу понимая, что плачет.

Золотозубый заржал.

- Смотрите, девочка к покойнику ползет. Док, это точно в архив.

- Разумеется, - сказал Крейн.

Марк добрался до плиты и вцепился маленькими светлыми пальчиками в край. Он потянулся к старому лицу.

- Не лапай, там чистая зона, - сказал санитар.

Крейн поднял руку.

- Пусть.

Марк коснулся плёнки над щекой. Не кожи, даже этого ему не оставили, но под плёнкой угадывалась форма лица, которое было его лицом тридцать один год. Он провёл ладонью по подбородку, где должна была царапать щетина, по шее, плечу, груди, руке, которой он бил, работал, держал руль, гладил Настю, открывал двери и считал себя её вечным хозяином.

- Моё! - выкрикнул он.

Это прозвучало голосом Лиры, тонко и жалко. Марк ударил лбом о край плиты.

- Моё! Слышите? Это моё!

Борр хмыкнул.

- Поздно спохватилась.

Марк повернулся к нему так резко, что потерял равновесие и повис на плите.

- Я вас всех найду. Тебя, Крейна, золотозубого, всех, кто смеялся. Я вырежу ваши имена у себя в памяти, чтобы не забыть, даже если вы мне мозг ещё раз перевернёте.

Крейн смотрел спокойно и довольно.

- Злится и угрожает, как и в исходном теле, значит себя помнит.

- Подавись своими записями!

Марк снова прижался к старому телу, уже не угрожая, а пытаясь запомнить последнюю форму через плёнку: плечо, рёбра, живот, бедро, волосы на груди, тяжёлую мужскую плотность, которую он никогда не ценил и уже не мог вернуть.

Плита под старым телом мягко поехала к чёрной прямоугольной пасти в стене.

- Нет!

Он вцепился в край, но санитар оторвал его пальцы все разом и без труда, и Марк понял, что в новом теле почти нет силы. Ярость осталась прежней, а руки уже не держали даже край плиты. Он бил ногами, рычал, пытался кусаться, но его удерживали без усилий.

Плита вошла в печь. Плёнка на старом лице поймала свет на одну секунду. Марк увидел себя в последний раз. Створка закрылась. Гул начался низко и ровно. Без музыки, без церемонии, без права на могилу. Просто печь сжигала улику. Марк кричал, пока голос не сорвался.

Крейн сказал:

- Сгорело.

У Марка отняли даже труп. Не осталось могилы, улики, обратной дороги и того последнего глупого плана, за который он ещё цеплялся. Сознание снова сорвалось вниз, но имя на этот раз удержалось. Он повторял его про себя снова и снова, чтобы не дать Лире-17 стать единственным словом, которое у него осталось.

Марк. Просто Марк.

Глава 4. Пробуждение, зеркало, быт

Сначала я услышал плач - тихий, сиплый, прерывистый. Кто-то плакал совсем рядом и так старался сдерживаться, что от этого всхлипывал ещё жалче. Я хотел сказать, чтобы этот кто-то заткнулся. Злость подступала комом в горле и тут я понял, что плачу сам. Я открыл глаза, потолок был серым. Не прозрачным, как в операционной, не белым, как в лаборатории Крейна, а серым и матовым, с тонкими бесшовными линиями под поверхностью. Меня бросили обратно к рабам в клетку, на тонкий мат у стены, и надели новый ошейник.

Я моргнул, веки казались невесомыми. Слёзы собрались в уголках глаз и потекли по вискам. Я вдохнул, воздуха оказалось мало, хотя легкие работали; просто грудная клетка двигалась иначе. Дыхание было выше, короче, быстрее. Я попытался вдохнуть глубже, как привык, и тут же закашлялся. Кашель вышел тонким, сорванным звуком.

Я замер и услышал себя. Не голос. Пока только кашель, но этого хватило. Память вернулась сразу: Крейн, капсула, старое тело под плёнкой, печь. Я дёрнулся чтобы сесть. Я хотел сесть рывком, как садился сотни раз: напрячь пресс, бросить плечи вперёд, опереться локтем. Вместо этого лёгкая, незнакомая масса скрутилась неправильно. Меня повело в сторону, рука соскользнула, я ударился плечом о жёсткий край низкого лежака и вскрикнул.

Вскрик был чужой: высокий, женский. Я застыл с открытым ртом и медленно поднял руку перед лицом. Кисть была маленькой. Не детской, не больной, но маленькой по сравнению с тем, что помнил мозг. Пальцы длинные, тонкие, ногти ровные, кожа гладкая и молочно-светлая, лишь чуть бежевая. На указательном пальце не было старого рубца от пореза стеклом. На костяшке правой руки не было неровности. На запястье не было следа от часов.

Я перевернул ладонь - линии другие. Я смотрел на руку так долго, что она начала дрожать, или дрожал я весь.

- Нет, - выдохнул я паникуя.

Голос ударил в уши. Я закрыл рот обеими руками. Руки коснулись лица, и лицо тоже оказалось не тем: мягче, меньше, с другой линией скул, с гладкой кожей, без щетины. Я провёл пальцами по подбородку - ничего. По верхней губе - ничего. По шее - тонкая. На ней всё ещё был обруч, теперь тяжёлый и грубый на новой коже. Я почесал макушку. И пальцы сами зарылись в густую копну мягких как шёлк длинных волос. Я попытался встать. Дёрнулся с мата рывком, неверно оценил длину ног и вес тела. Ступни коснулись пола. Холод пронзил кожу. Я перенёс вес и тут же упал. Колени ударились о пол. Боль была яркой, обидной, сразу выбила слёзы. Не сильнее обычного удара, но тело отозвалось так, как каждое нервное окончание ждало повода закричать. Я зашипел, попытался подняться и снова сел на пол.

В клетке кто-то пошевелился.

- Не вставай резко, - сказал женский голос.

Я повернул голову. У соседней стены сидела Аня. Она выглядела измученной, но оставалась собой. Та же тёмная челка, разбитая губа уже зажила, под глазами тени. На ней была серая медицинская рубаха. Ошейник на шее. Она смотрела на меня не с жалостью и не с торжеством. С усталой настороженностью.

- Что... - начал я и замолчал.

Слово вышло тонким, с дрожью. Аня вздрогнула не от звука, а, кажется, от того, что в нём всё же узнала меня.

- Тебя вернули час назад, - сказала она.

- Вернули?

- С операции.

Я посмотрел вниз.

На мне были розовый короткий топ и такие же короткие шорты. Они не скрывали тело: грудь под тонкой тканью, чужой изгиб бёдер, тонкие колени, узкие лодыжки, гладкий живот между краем топа и поясом шорт. Теперь это уже было не человеком в капсуле и не схемой Крейна. Оно двигалось вместе с дыханием. Я ухватился за край низкого лежака и начал подниматься.

- Сядь, - сказала Аня.

- Не командуй.

Я поднялся, но центр тяжести оказался не там, где должен. Тело качнулось назад. Я судорожно схватился за поручень у стены, пальцы соскользнули, и я снова сел на пол, больно ударившись бедром.

Аня закрыла глаза.

- Я не командую. Ты разобьешь себе голову.

- Пошла ты, сучка.

Слова прозвучали жалко, не из-за смысла, а из-за голоса. Старый я мог бросить грубость как плевок, новый голос делал её неопасной и необидной даже, скорее незрелой и комичной. Аня не ответила, она отвернулась. Я, цепляясь за поручень, всё-таки поднялся. Ноги дрожали, ступни осторожно скользили по ледяному металлу пола. Каждый шов настила отдавался в ступнях. Я сделал шаг, за ним второй. Тело требовало поставить стопу иначе, мягче, короче. Я упрямо шагнул широко, как привык, и чуть не вывихнул бедро от резкой боли.

- Чёрт!

Аня дёрнулась, но не встала. В санитарном углу клетки висело ростовое зеркало. В зеркале я сначала искал не Лиру-17, а себя. Я даже не смотрел прямо на грудь, бёдра и белые волосы. Смотрел выше, в сторону, даже оглянулся назад, желая найти прежнего Марка. Глаза вроде бы были мои, но вокруг них было чужое лицо. Подбородок мягче. Шея тоньше. Лицо не держало прежней наглой маски. Узкий рот, который не открывался широко, губы были пухлыми как после укуса пчелы. Я расправил плечи, но они остались узкими. Я встал шире. Бёдра тут же испортили позу, и ноги пошли в стороны. Грудь под розовым топом сместилась вперёд и больно потянула кожу, грубая ткань топа больно натирала соски. Я дёрнул плечами, лицо само перекосило. Боль была настоящая, а раньше это место никогда мне не мешало, я даже не знал о его существовании. Такого со мной не могло случиться.

- Нормально, - соврал я.

Аня стояла у стены и смотрела так, будто никогда не видела девушек за таким занятием как у меня.

- Что нормально? - спросила она.

- Ракурс.

- Марк.

- Не маркай мне тут. Я говорю, ракурс.

Я поднял подбородок, нахмурился, попытался сделать лицо жестче. В зеркале вышла не грозная валькирия, а беловолосая девчонка, которая обижается на то, что ей не купили мороженое.

- Волосы срежу, - заторопился я. - Грудь уберу. Мышцы накачаю или нажрусь стероидов. Лицо - пластикой поправлю. Одежду нормальную добуду. Буду ходить как мужик, говорить как мужик, драться как мужик.

Аня сказала негромко:

- Тебе не дадут.

Я повернулся к ней.

- Кто не даст?

- Те, кто тебя купит.

- Я себя никому не продавал.

- Это их не интересует.

Я ударил маленьким кулаком по стене, звук получился жалкий, зато боль оказалась настоящей. Я смотрел на отражение и хотел ударить не только Крейна. Себя прежнего тоже. Прежний я такую заметил бы сразу. Я бы сказал Паше и Семену что-нибудь такое, за что сейчас хотелось выбить себе зубы. Я бы не назвал это мерзостью. Я бы назвал это шуткой. Я привык думать, что если женщина красивая, значит, она уже участвует в моей игре и должна её оценить и посмеяться. И теперь эта логика смотрела на меня из зеркала моими же глазами.

- Ну что, красавица? - бросил я отражению.

Голос вышел тонкий. Я скривился.

- Не красавица.

Я ткнул пальцем в зеркало.

- Я мужик. Мужик - это дух, а остальное поправим. У них тут тело пластично.

Зеркальная девчонка ткнула пальцем в ответ. Получилось смешно: гламурная тянка требует себе вещь на витрине дорогого магазина. Я начал проверять себя, как проверяют поврежденный механизм после аварии. Лицо, шея, ключицы, руки, рёбра, живот, бедра. Искал шрамы и не находил. Искал грубость кожи и не находил. Искал прежнюю тяжесть мышц и не находил. Искал волосы на ногах, руках, жопе, но нашёл только на голове - шёлковые, длинные и мягкие, как из салона. Под розовым топом и шортами всё было чужим. Я долго тыкал себя в лицо, ковырял в носу, рту, ушах, но не находил там прежнего Марка. Я бессильно остановился, не решаясь двигаться дальше. Я всё-таки проверил то, что боялся проверять больше всего, отвернувшись от Ани и от зеркала. Движения были неловкими, паническими. Сначала я искал привычное на автомате, как телефон в кармане, которого уже нет. "Где прежняя сарделька", - подумал я с тупым, пьяным ужасом. - "Где шары. Где вес, где знакомая форма, где то, чем я всю жизнь мерил себя даже тогда, когда делал вид, что размер не имеет значение?" Теперь не имеет, теперь значение имеет само наличие! Вместо ожидамого я нашёл лишь спадину, в которую действительно не помещался даже мой новый мизинец. Интересно, как машина аграфов это проконтролировала, насколько точно? Натянул шорты и начал ими елозить, но ничего не болталось, не было знакомого укола в паху, когда нечаянно обижаешь свою сардельку. Воспользовался унитазом по назначению и впервые понял, что это теперь происходит так. Я провёл пальцами ещё раз, уже не веря коже, и меня затрясло так, что зубы щёлкнули. Я вдруг понял, чего именно боюсь. Не боли, не чужих рук. Я боялся, что тело перестанет быть мной и станет набором мест, за которые меня можно схватить, удержать, заставить молчать. Боялся, что оно не поможет сопротивляться, а сдаст меня целиком. Боялся, что мой страх сочтут частью развлечения. Боялся, что слово "нет" сорвется писком. Что они со мной будут делать тут, если все, с кем я буду контактировать, похожи на наших орков-охранников, только не сдерживающих себя? В переднюю промежность едва пролазил кончик мизинца, как и в заднюю - ещё бы, Лира ранее ими реально не пользовалась по назначению. Надавил сильнее и тело пронзила искра боли и волна жара.

Попробовал укусить себя за палец - если заставит нужда, то хоть зубы покажу, но на коже остались лишь едва заметные следы. Не хватит чтобы откусить орку то, чем он может захотеть воспользоваться. А если их будет трое? Тогда меня прижмут, развернут как надо, и мои крики станут для них музыкой.

- Если полезут, - признался я зеркалу, - я их не удержу.

Зеркало ответило мне тем, что показало мне новое тело. Я отдернул руку так резко, как обжегся. Подошёл к Ане.

- Скажи честно.

Аня насторожилась.

- Что?

- По мне видно?

- Что?

- Что я мужчина.

Она молчала с паузой, в которой успел родиться страх.

- Аня.

- Если ты спрашиваешь, видно ли это по телу, нет, ты скорее младшая сестра.

Я моргнул. Я знал ответ. Но услышать это - как получить удар.

- По глазам? По лицу? По тому, как стою? Я ведь и сейчас кому угодно трепку могу задать!

- По тому, как ты сейчас на меня смотришь, я вижу Марка. Остальные увидят испуганную девочку.

- Девушки на меня вообще посмотрят? - спросил я с какой-то безумной деловитостью. - Ну, не как на ... вот это. Как на мужика. Настя бы узнала? Я ей что скажу? "Привет, это я, только без всего, чем ты меня знала"?

Аня опустила взгляд.

- Я не знаю, что ответить.

- А волосы? - Я дёрнул край розовых шорт, посмотрел на гладкое бедро и криво рассмеялся. - У меня хоть волосы на ногах будут? Или и это кому-то мешало продавать это тело? У вас вот у девок волосы везде растут?

- Марк...

- Что "Марк"? Скажи. Я спрашиваю как нормальный человек нормального человека. У меня хоть один внешний атрибут мужика остался?

Аня сказала негромко:

- Они сделали твоё тело таким, каким сами захотели, волосы может и вырастут где-то кроме головы, но вряд ли - сам посуди.

Меня вырвало, хотя рвать было нечем. Горло свело, глаза залило слезами. Я упал на колени перед санузлом, и долго кашлял, слушая свой новый голос. Аня сказала:

- Они говорят, что лучше не пытаться всё понять сразу, а привыкать постепенно.

Я рассмеялся. Смех вышел хриплым и ломаным.

- Они говорят?

- Да.

- И ты им веришь?

- Нет. Но ты сейчас себя покалечишь.

Я поднял голову.

- Тебя почему не...

Горло дёрнулось, и фраза развалилась на половине.

Аня поняла.

- Меня пока не пересаживали, только сканировали. Говорят, что меня записали в другую категорию товара.

- Повезло.

Она посмотрела на меня так, что я пожалел о слове сразу, хотя не показал.

- Да, Марк, очень повезло.

* * *

Служебная створка у силовой перегородки раскрылась, и в клетку вошёл пират-санитар. Не аграф, человек. На нём была медицинская куртка поверх грязной разгрузки, щетина на щеках и бегающие наглые глаза. Он нёс плоский лоток с запаянными пищевыми брикетами и узкими полосками лекарственного геля. Посмотрел на Аню коротко, деловито, а на мне задержался дольше, чем требовалось для медицинского осмотра.

- Держи пищевой брикет, обезболивающее и лекарство для мышечной стабилизации. Рот открой, красотка, это тебе теперь полезный навык.

Я попытался вскочить. Ноги не выдержали. Пират даже не ускорился. Он шагнул ближе и ударил меня по щеке раскрытой ладонью. Не изо всей силы, лениво, но новое тело дёрнулось так, будто ударили всерьез: голова мотнулась в сторону, глаза залило слезами, во рту появился медный вкус.

- Сидеть.

Я сел. Ненависть была сильна, но моторика подвела и я решил пока не давать ей ход. Пират ухмыльнулся, обошел меня сбоку и хлопнул ладонью по заднице, сухо и громко, как по мешку на складе.

- Держится, - сказал он. - Крейн не зря хлеб жрет.

Я дёрнулся, но он уже стоял передо мной и без всякой спешки сжал грудь через розовый топ. Боль и омерзение ударили одновременно. Я схватил его за запястье, но пальцы только скользнули по грубой коже.

- Руки убрала, - сказал пират. - А то вторую щёку найду.

Я убрал. Не смирился. Понял: сейчас он сильнее, а вокруг никто не считает это преступлением. Пират сорвал плёнку с одного брикета и протянул мне серый прямоугольник размером с ладонь. Пахло мокрым картоном и больницей.

- Не буду, - отрезал я.

Пират даже бровью не повёл. Он перехватил мои белые волосы у затылка и дёрнул вниз, к лотку с брикетом. Боль вспыхнула у корней так резко, что я вскрикнул и сам потянулся за его рукой. Он удержал легко, наклонил мою голову к брикету и ткнул краем серого прямоугольника в губы.

- Будешь, - сказал пират. - Рот открыла.

Я сжал зубы. Он дёрнул волосы ещё раз, коротко, по-деловому. Из глаз брызнули слёзы, челюсть дрогнула сама, и он тут же сунул брикет ближе, прямо в глотку.

- Жуй, а глотка пускай привыкает, ей теперь и не такое в себя впихивать придётся, - пират хрипло заржал над собственной шуткой.

Я вытащил брикет изо рта и откусил кусочек. Новый рот справился: язык ловил каждую крупинку, зубы смыкались не там, пришлось кусать мелкими кусочками, потому что иначе они не проглатывались и не помещались в рот. Брикет рассыпался во рту сухой кашей, и пришлось глотать маленькими порциями, чтобы не закашляться. Пират выдавил на брикет прозрачную полоску геля.

- Лекарство, не выплюнь.

Гель холодил язык и оставлял металлическую горечь. Я проглотил и отвернулся. Дело было не во вкусе, а в том, как легко меня заставили открыть рот.

- Первый цикл бытового обучения через двадцать минут, - сказал пират. - Ходьба, посадка, санитарный угол, одежда.

- Где доктор Крейн?

- Отдыхает.

- Передай ему, что я его убью.

Пират посмотрел на меня с веселой усталостью.

- Как? Заплюешь досмерти или топиком своим розовым придушишь?

- А ты как видишь? - спросил я вдруг.

Пират остановился у двери.

- Чего?

- Как мужчина мужчину. Ты во мне мужика видишь?

Пират посмотрел на ошейник, затем на лицо, затем ниже, и ухмылка стала шире.

- Я вижу тупую девку, которая очень старается гавкать басом, а получается визжать фальцетом.

- Я не про голос спрашиваю.

- Ну, вредная маленькая пигалица, которую надо учить держаться на людях.

- То есть нет.

- В бытовом смысле, которым ты интересуешься, нет.

Я сжал маленький кулак и не ударил стену не из мудрости, а из страха, что снова будет больно. Пират вышел. Аня вдруг фыркнула. Я повернулся к ней резко.

- Смешно?

- Нет. Просто он сказал правду.

Я хотел ударить стену, но не ударил. Первые двадцать минут прошли в молчании. Горечь лекарственного геля ещё держалась на языке. Постепенно дрожь стала слабее, голова яснее, боль в коленях притупилась. Я сидел на матрасе и смотрел на свои руки. Иногда сжимал кулак. Кулак получался маленьким, смешным и непригодным для никакой работы, потому что в нём не было силы.

* * *

Через двадцать минут служебная створка раскрылась снова, и в клетку вошли две женщины в серой форме. Одна была человеком, другая аграфкой. Они не представились.

- Встать, - сказала человеческая.

Я встал.

- Медленно.

Я сделал шаг.

- Короче шаг. Не бросать корпус. Вес через стопу. Не напрягать плечи.

- Я умею ходить.

- Нет. Ваш мозг умеет ходить в другом теле. Это тело вы пока используете неправильно.

Я сделал следующий шаг нарочно широко. Боль ударила в бедро и поясницу. Я скривился.

- Ещё раз, - сказала инструктор.

Её голос раздражал не грубостью, а тем, что она была права. Урок ходьбы занял сорок минут, следом был урок сидения. Это унизило меня ещё сильнее, чем ожидалось. Я сел на стул так, как привык, широко расставив ноги, резко, откинувшись назад. Новое тело ответило дискомфортом: ткань натянулась, грудь болезненно сместилась, поясница не нашла опоры. Инструктор заставила сесть иначе. Медленнее, аккуратнее, с учётом нового веса и равновесия.

- Я не буду сидеть как...

- Как человек, который не травмирует себя? - спросила Аня у стены.

Я замолчал и раздвинул колени шире, чем было удобно, не из удобства, а из принципа. Инструктор посмотрела на позу, затем на моё лицо.

- Это не выглядит мужественно. Это выглядит как боль через пять минут.

- Ваше мнение не спрашивали.

- У тебя же позвоночник перегружен, а ну пересела как следует.

Через три минуты позвоночник действительно заболел - грудь 5 размера тянула вниз. Я стиснул зубы и сел иначе. Стул победил, вот до чего докатился. Следом был санитарный угол и правила пользования унитазом на всех этапах работы с ним. Я выдержал пять минут инструкций и сорвался:

- Я сам разберусь.

Инструктор посмотрела на меня.

- Разберетесь. Но если повредите слизистые или мышечные связки, обезболивание снимут. Вашему телу сохранена фертильность. Вы узнаете про него ещё много нового, но сейчас мы не сможем вам этого продемонстрировать. Нужные инструкции будут переданы вам позже.

Я не понял всех слов и не хотел понимать. Но понял достаточно. Я разбирался медленно, морщась на каждом движении. Процедура была несложной, но каждый жест доказывал: это не сон. У тела были свои правила. Гигиена, одежда, сон, боль, равновесие. Можно было сколько угодно кривиться, но биологию это не отменяло.

Когда мне выдали дополнительную одежду, я хрипло рассмеялся. Бельё, поддерживающая белая майка, юбка, футболка. Сама необходимость поддержки груди, учёт чувствительности кожи, застёжки юбки, которые нужно было закрывать иначе, чем я привык, превратили переодевание в новую серию поражений. Грудь мешала не как деталь внешности, а как самый обычный физиологический факт: вес, чувствительность, боль при неверном движении, необходимость ткани, которая поддерживает и не натирает. Я рвал застёжки рывками, путался, снова дергал. На третьей попытке боль пронзила так ярко, что я согнулся. Аня сказала негромко:

- Не дёргай.

- Заткнись.

- Тогда мучайся.

Я мучился ещё минуту. Сквозь зубы спросил:

- Как?

Аня встала, медленно подошла, остановилась на расстоянии, чтобы я мог отказаться.

- Я покажу на себе. Смотри.

Я смотрел. Она не касалась меня, не жалела, не улыбалась. Просто показывала: где придержать ткань, как не тянуть кожу, как выровнять лямку, как проверить, что ткань не давит на шов и не натирает кожу. Я повторил, получилось плохо, но получилось.

- Спасибо, - выдохнул я так тихо, что сам почти не услышал.

Аня услышала и ничего не ответила. Я видел, как она колеблется. Не в словах, а в паузе, в плечах, в том, что она не отвернулась сразу. Перед ней сидел тот самый я, который в трюме торговался за лучшие условия, цеплял её за личную боль и пытался сделать остальных разменной монетой. Я почти слышал, как часть её хочет оставить меня с застежками, болью и моим презрением к "слабости". И имела право, но она показала. Это женская солидарность? Она спасала не прежнего меня и не мой характер. Она спасала Лиру - новую женщину, которая не понимала как ей теперь жить. И, наверное, тому жалкому остатку человека, который сейчас не знал даже, как застегнуть собственную одежду.