При дворе Медичи

Из Испании была занесена во Флоренцию излюбленная маврами игра в кольца, заключавшаяся в том, чтобы всадники на всем скаку снимали острием копья кольца, навешенные на стоящее среди арены дерево. Эта игра была гораздо интереснее боевого состязания.

Здесь, хоть друзья братьев Медичи и договорились подыгрывать, Лоренцо и Джулиано уступали в ловкости и умении другим юношам, поэтому вместе с остальными с живейшим участием следили за завязавшимся соперничеством между неаполитанским графом Ферранте Саграмора и Федерико Скандиано, одинаково искусными в этой игре.

Федерико в Испании, а Ферранте на родине достигли в ней большого совершенства. Нельзя было представить себе более завораживающего зрелища, чем вид этих двух юношей, равных по красоте, но несходных по внешности, носящихся вкруг арены, преследующих друг друга, преграждающих друг другу дорогу. Затем один из них ловко поворачивал коня, подскакивал к дереву и почти каждый раз нацеплял на острие копья металлическое кольцо при одобрительных возгласах напряженно следящей толпы.

Остальные всадники уже отказались от состязания: все взоры с возрастающим интересом следили за юными соперниками. Кто останется победителем? У кого будет на копье большее число колец? Теперь осталось только одно наверху дерева… Когда всадники заставляли коней вставать на дыбы, чтобы удобнее было дотянуться до верхушки, конские копыта едва касались земли… Два-три раза противники прогоняли друг друга от дерева… Теперь они вместе подскакали к нему; копье Ферранте уже попало в кольцо, но Федерико, стремясь вперед, нечаянно сбил кольцо с ветки; оно упало и покатилось по земле, прежде чем кто-нибудь успел его подхватить. Федерико поднял кольцо острием копья и с легким поклоном передал графу.

– Вы первый сняли его, и оно ваше, синьор Саграмора, – сказал он, отступая назад, в то время как Ферранте присоединял кольцо к другим своим.

Зрители не пропустили этой сцены. Оглушительными возгласами приветствовали они победу неаполитанца и рыцарский поступок Федерико. Судьи начали считать кольца.

– Только одним у меня больше, чем у вас, непобедимый противник, – сказал Ферранте, – и этим я обязан вашему великодушию. Но я не могу сегодня ответить любезностью на любезность и уступить кольцо вам, так как лишнее кольцо обеспечит мне награду, от которой я не откажусь ни за какие блага мира.

Он поскакал по направлению к трибуне, где сидела Валерия с родными и друзьями. При игре в кольца победитель, согласно обычаю, приносил свои трофеи к ногам одной из присутствующих дам, у которой мог просить в награду подарок, и вот Ферранте окинул восторженным взглядом любимую девушку, когда остановился перед ней. Как прекрасна она была в своем смущении!

– Позвольте мне, благороднейшая и прекраснейшая синьорина, поднести вам трофеи сегодняшнего дня! – громко произнес он. – И вознаградите меня ничтожным знаком вашей милости.

Юный рыцарь положил кольца, числом двадцать два, на подушку у ног девушки. Валерия поднялась, дрожа всем телом, руки ее с лихорадочной поспешностью расстегивали золотой обруч, стягивавший ее роскошные кудри.

– К вниманию, которым вы удостаиваете меня, я не подготовлена, благородный рыцарь, – ответила она, и лицо ее вспыхнуло радостью. – Возьмите же ничтожную вещь, которую я могу дать и которую я скоро постараюсь сменить на нечто более достойное.

Ей удалось наконец расстегнуть крючок обруча; густые темные волосы теперь свободно развевались; Ферранте наклонился, чтобы принять подарок, который почтительно поднес к губам. Но герольды дали знак продолжать состязание. Ферранте возвратился к рыцарям, а Валерия, задыхаясь, опустилась на место. Прохладный весенний воздух казался ей душным, солнечный свет – ослепительным, а окружающая толпа точно заволакивалась туманом.

Джианина мягко обняла ее за талию.

– Что с тобой, дорогая?.. Ты так побледнела.

Валерия закрыла глаза, наполнившиеся слезами счастья.

– Со мной все хорошо, Джианина. Не беспокойся. Я так счастлива!

– Неужели тебя так взволновало внимание незнакомого рыцаря, тщеславное дитя? Оно будет, конечно, не единственным, поэтому не придавай ему большого значения. Посмотри, вон Лоренцо выезжает в ряды. Как он величественен и весел!

Валерия последовала указанию подруги, стараясь остановить внимание на продолжении турнира, но напрасно. Глаза ее постоянно устремлялись на ряды рыцарей, где рядом с Федерико Скандиано стоял неаполитанец, так же как и тот, не принимая участия в дальнейшем состязании, которое, как им обоим было известно, должно было окончиться триумфом Лоренцо.

Любовь к Медичи была так сильна, что ему бесспорно отдавали пальму первенства. И даже судьи, иногда склонные восторгаться другими рыцарями, знали, что толпа чувствовала себя удовлетворенной празднеством только тогда, когда могла проводить до дворца своего любимца, украшенного лаврами победителя.

Лоренцо, вообще не любивший самопрославления и всегда готовый ценить достоинства других, на этот раз не отказывался принять единодушно присужденный ему приз. Он хотел, чтобы этот день был последним торжеством для Лукреции, чтобы она вполне разделила с ним почести, которые достанутся ему как победителю. Таким образом, приготовленный ею фиалковый венок мог украсить серебряный шлем, составлявший первый приз, и Лукреция Донати сделалась, как он предсказывал, королевой праздника.

* * *

Веселый день должен был закончиться танцами во дворце подесты[16], куда после нескольких часов отдыха собрались все гости. Сам Пьетро Медичи появился на балу и занял почетное место на эстраде рядом с супругой, Лукрецией Торнабуони.

Мать Лоренцо только за несколько дней перед тем вернулась из путешествия в Рим. Ее проницательный взгляд серых глаз часто останавливался на юном женихе, почти не отходившем от прекрасной дочери Донати, ее крестницы. Лоренцо Медичи сиял таким счастьем, точно забыл, что скоро должна праздноваться в Риме его свадьба с другой. Донна Лукреция тихонько дотронулась до руки мужа.

– Вы не сообщали мне в письмах, супруг мой, – сказала она, – как принял Лоренцо известие, что Якопо Орсини отдает за него дочь. Он уклонился от ответа, когда я спросила его об этом.

Пьетро Медичи пожал плечами.

– Он принял его, как послушный сын обязан принять. Большего и я не могу от него ждать.

Донна Лукреция показала на стоявшую невдалеке юную пару, равнодушную к тому, что бесчисленные взоры устремились на них и что в этот вечер ни для кого не осталась тайной их сердечная привязанность.

– Посмотрите туда, Пьетро, – сказала она. – Глядя на них обоих, мне кажется, что мы слишком поторопились. Лоренцо не полюбит Клариссы Орсини. Он возненавидит ее, так как любит подругу детства.

– Привыкнет, как и многие до него привыкали, – спокойно ответил отец. – Дочь Донати – не партия для Медичи.

– Она так хороша и мила, – заметила донна Лукреция с почти материнскою гордостью. – Кларисса не может с ней сравниться. Дай Бог, чтоб она не уступала ей в добродетелях, украшающих мою крестницу! Поверьте, супруг мой, я охотно увидела бы ее на месте, которое вы предназначаете дочери более могущественного рода.

– Вы и ваш брат первые обратили мое внимание на Клариссу Орсини.

– Да, Пьетро, вы правы, – чистосердечно призналась донна Лукреция. – Но я не могу подавить в себе приступов раскаяния, видя страдания детей, которых мы жестоко разлучаем.

– Но ведь вам нравится ваша будущая невестка[17], хоть вначале вы холодно отзывались о ней?

– Я мало знаю ее, чтобы любить так, как люблю Лукрецию и собственных дочерей. Кларисса мне нравится. Хоть она встретила меня холодно и сдержанно, но я приписываю это застенчивости.

– Не огорчайтесь из-за случившегося, – возразил Пьетро. – Лоренцо еще так молод, что поддастся новым впечатлениям, а Лукреция найдет другого жениха и утешится. Нам же и всему нашему дому важно породниться с одним из древнейших и знатнейших римских родов. Зависть наших сограждан настолько велика, что при удобных для них обстоятельствах они не прочь подстроить нам ловушку, опасную или даже смертельную. Диотисальви Нерони и Лука Питти изгнаны, но кто знает, не найдутся ли подражатели среди тех, кто сейчас превозносит нас? Когда же мы поднимемся настолько, что сможем рассчитывать на помощь извне, тогда нам легче будет справиться с мятежниками, чем в прошлый раз.

Лукреция Торнабуони молчала; она понимала желание мужа усилить по возможности число своих сторонников вне государства. Несмотря на всю популярность, владычество Медичи было, как это покажет будущее, не настолько прочно, чтобы не бояться соперничества. Тем не менее донна Лукреция с грустью сознавала, что она безжалостной рукой разбивала сердце сына, переживавшего первую любовь.

* * *

Никто более Валерии Пацци не радовался всеобщему вниманию, оказываемому присутствующими в отношении Лоренцо Медичи и Лукреции Донати, которые были королем и королевой сегодняшнего дня. Однако у Валерии был и собственный повод для радости: девушка не могла отказать Джулиано Медичи в первом танце, но теперь стояла с сияющим взором около Ферранте Саграмора. Она слушала, что тот говорил, ловя только звук его голоса и не понимая смысла, так как глаза его говорили больше, гораздо больше, чем слова светской беседы, обращенные к любимой.

– Я знаю вас так давно, – говорил неаполитанец, когда по окончании фигуры Валерия вернулась на место, – и только сегодня в первый раз мне выпало счастье открыто говорить с вами при всех. Если бы вы знали, как мне было тяжело держаться так далеко от вас!

– Зачем же вы так поступали? – тихо спросила Валерия. – Я часто задавала себе вопрос, почему вы не хотите посещать дома флорентийских дворян, и не находила ответа с тех пор, как узнала, что вы равны нам по происхождению.

– А вы думали, что я низкого происхождения, что я не имею права занять место в кругу ваших друзей?

Валерия лукаво взглянула на него.

– Я боялась этого, – наивно ответила она, – но никогда не думала так, когда видела вас.

Он готов был заключить в объятия милую девушку, но, подавив это чувство, ответил:

– Не бойтесь, синьорина. Единственное, что у меня есть, это благородное происхождение. Я представитель древнего знатного рода, и это дает мне возможность приближаться к вам, прелестнейшей и благороднейшей из девиц. Если я до сих пор медлил, на это есть другие причины, а не та, которую вы предположили.

– Какие же, благородный рыцарь? – спросила Валерия. – Не подумайте, что я спрашиваю из любопытства.

Выражение глубокой скорби, почти исчезнувшее во время разговора с девушкой, опять вернулось, и Валерия испугалась своего неделикатного вопроса.

– Простите, – прошептала она, – я не хотела огорчать вас. Я понимаю, что вы имели уважительные причины так поступать.

– О прекрасная синьорина, – грустно произнес он, – если бы я мог сказать вам, что побуждало меня к уединению… но тогда… тогда вы, может быть, лишите меня милости, которую дарите и которая делает меня бесконечно счастливым.

«Значит, мои двоюродные братья и Лоренцо правы, утверждая, что он слишком беден, чтобы участвовать в развлечениях сверстников», – думала Валерия. Ах! А ведь она, всей душой желавшая избавить его от всякого неприятного впечатления, безжалостно напомнила ему об этом!

О, никогда в жизни не казались для Ферранте такими ненавистными оковы, налагаемые этими невыносимыми людьми! Но, пожалуй, это к лучшему, что он не может следовать за велением своего пылкого сердца, не может сделать признания, которое вертится на языке и которое – он знал это – должно остаться навсегда невысказанным.

– Вы не будете теперь удаляться от общества, как прежде? – прибавила Валерия, так как Ферранте молчал.

– Если вы этого не желаете, то не буду. Я готов исполнить все, что вы прикажете, прекрасная синьорина, – ответил он. – Скажите, с чего мне начать?

– Постарайтесь завоевать дружбу Лоренцо, – сказала девушка, делаясь немного смелее, – и тогда вам откроются двери всех остальных домов. От Джианины Скандиано я слышала, что вы представлялись маркизу Ипполито.

Она не решилась прибавить, как горячо желала бы, чтобы он посещал дом ее отца. Ферранте угадал это.

– Гульельмо Пацци обещал ввести меня в дом своего дяди, вашего отца, – заметил он. – Вы не можете себе вообразить, с какой радостью я принял его предложение, хоть я должен был бы проявить волю и не поддаваться соблазну.

– Почему? – спросила Валерия с упреком. – Мой отец так гостеприимен, так добр. Двоюродные братья и родственники полюбят вас, а я… – и она остановилась, испугавшись, что слишком многое хотела высказать.

– А вы? – повторил он, в то время как легкий румянец разлился по его смуглому лицу.

– Я тоже буду рада видеть вас у нас в доме, как я уже говорила вам, – ответила она, с трудом заставив себя облечь свои чувства в форму обычной вежливости.

Как хорошо Ферранте понял истинное значение этих слов! Он грустно и нежно улыбнулся. Однако их беседу прервало восклицание Джулиано:

– Что же вы не танцуете, Валерия? Смотрите, фигура уже кончается. Если вы хотите успеть к началу следующей…

Неаполитанец с явным смущением заметил свою оплошность.

– Простите, синьор Джулиано, – сказал Ферранте, быстро совладав с собой, – на моей родине танцуют иначе, чем здесь, во Флоренции, поэтому я чуть не пропустил начало новой фигуры. Невежливо было с моей стороны так долго разговаривать вместо того, чтобы танцевать.

Он повел свою даму в ряды танцующих. Руки этой пары крепко сжимались и неохотно выпускали одна другую, когда того требовало исполнение фигуры. Однако эти двое больше не разговаривали, боясь привлечь к себе внимание остальных. Валерия находила, что разговаривать больше и не нужно. Он любит ее! Об этом говорил каждый его взгляд, каждая фраза, которую юноша успел сказать прежде.

Визави с ними танцевали Джианина Скандиано и брат ее мужа, Федерико. Маркиз Ипполито не сопровождал жену на бал, как не присутствовал и на турнире, поэтому маркиза уступила просьбам своего молодого родственника, пригласившего ее на танец.

– Вам не следует, Федерико, – говорила Джианина, – танцевать с такой старухой, как я. Посмотрите, чего вы лишаетесь из-за меня! Какой цветник из красивых девушек! И все они с восторгом примут ваше приглашение!

– Они успеют сделать это после того, как я исполню свой долг, – весело ответил молодой человек, – а он повелевает мне танцевать первый танец на родной земле с вами.

– А! Я понимаю! Только долг заставил милого когда-то пажа вспомнить о своей бывшей повелительнице, которую он перерос на целую голову. Как хорошо, что я узнала причину, по которой вы снова обратили на меня внимание!

Большие светлые глаза Федерико с упреком взглянули на собеседницу.

– Вы жестоки, Джианина. К кому из всех женщин, если не к вам, я обязан испытывать глубочайшее уважение, самую искреннюю благодарность? О вас я думал чаще всего, вспоминая родину, и о ваших милостях, которыми вы осыпали меня.

– Я старалась, Федерико, заменить вам мать, которую вы рано потеряли. Вы называли меня иногда матушкой, когда я ухаживала за вами во время вашей болезни. Я никогда этого не забуду. С тех пор я перестала жалеть, что Господь не дал мне собственного сына.

Он задумчиво смотрел в ее лицо, сиявшее красотой.

– Я был еще легкомысленным и неопытным мальчиком, Джианина, когда это случилось, – ответил он, – но и я хорошо помню это. Ведь я не знал своей матери и думал, что нежные заботы, ласковые утешения в моих детских страданиях могут быть вознаграждены только той преданностью, которую я чувствовал бы к родной матери. Но скоро я перестал называть вас «матушка». Это слово показалось мне неподходящим для молодой красавицы, сидевшей у моей постели. Теперь я удивляюсь, откуда у меня явилась смелость вас так называть.

– Мне нравилось, когда вы называли меня так, – задумчиво сказала маркиза. – Я бы желала вернуть то время.

– Зачем, Джианина? Неужели вы думаете, что я менее искренно и глубоко предан вам с тех пор, как люблю вас не как мать, а как друга, сестру? Сегодня, как и прежде, я готов повиноваться всякому вашему решению, которое вы посчитаете для меня наилучшим.

– Всякому, Федерико? – шутя спросила Джианина. – Если бы вы знали, какие обширные планы мы с мужем составили относительно вашего будущего!

– Какие же, повелительница? Я покорюсь вашей воле, если она заключается не в том, чтобы я опять отправился в чужие края.

– Нет, Федерико, мы, напротив, хотим вас крепче привязать к родине.

– То есть вы хотите меня женить на незнакомой девушке, подобно родителям Лоренцо?

– Не совсем, вы можете сами решать и не обязаны жениться на той, которая вам не понравится, даже если мы ее для вас выбрали.

– Очень милостиво, и для полного ознакомления с положением дела мне недостает только имени моей будущей супруги.

– Смотрите, вон она стоит у колонны, и посудите, хорош ли наш выбор.

Федерико взглянул по указанному направлению.

– Валерия Пацци, – спокойно произнес он. – Действительно, она стала очаровательной девушкой, но ведь у меня еще есть время обдумать ваше предложение, не правда ли? А пока я буду решать, может быть, кто-нибудь другой похитит у меня эту невесту. Например, мой сегодняшний соперник, с которым она так оживленно болтает. Вероятно, здесь, как и на турнире, ему суждено остаться победителем.

– Это ваша вина, Федерико, – вы имели такое же право принести кольца к ногам Валерии.

– Но я едва ли принес бы их ей, Джианина, – ответил юноша. – Я никому не отдал бы их, кроме вас.

– Вы остались таким же рыцарем, каким были. Но не забывайте в своей благодарности, которую вы мне выказываете, что за счастье вашей жизни вам придется вступить в бой с тем, кто сегодня одержал над вами победу. Вернее, вы великодушно эту победу уступили. И собираетесь сделать так снова? Мне не нравится, что этот чужеземец так настойчиво ухаживает за Валерией Пацци. Его никто здесь не знает, и ваш брат, по-видимому, не очень обрадовался этому знакомому.

– Значит, Ипполито знает что-нибудь дурное о нем? – спросил Федерико. – Жаль. Этот малый произвел на меня очень хорошее впечатление.

– Ипполито не хотел распространяться, а вы знаете, как я не люблю выпытывать чужие тайны. Но, по-видимому, в жизни этого человека есть нечто темное, и поэтому мне не нравится, когда Валерия с ним, как вот сейчас.

– Не омрачайте вашего прелестного чела подобными опасениями, Джианина. Весьма возможно, что он совершил какой-нибудь проступок, заставивший его на время покинуть родину. Но разве не может его оправдать увлечение молодости, которое нельзя судить слишком строго? Дайте мне лучше вашу ручку: танец кончен и мне пора отвести вас на место.

IV

Было еще рано, когда на следующее утро Джианина вошла в кабинет мужа поздороваться. Ипполито уже несколько часов сидел за письменным столом, окруженный грудой толстых книг, из которых делал выписки, а на полях книг оставлял заметки. Он был так углублен в свое занятие, что заметил жену, когда она уже стояла перед ним. Улыбка скользнула по его серьезному лицу; он поднес ее руку к губам.

– Это вы, Джианина, – радостно сказал он, – и цветущая, как роза, после вчерашнего шумного дня.

Джианина придвинула скамейку к его креслу и села.

– После такого веселого, оживленного праздника разве можно проснуться иначе, как в хорошем настроении! – весело ответила она. – Единственное, о чем я жалею, это то, что вы, мой супруг, не присутствовали там.

– Я не люблю шумных празднеств, – заметил он, – и неохотно жертвую несколькими часами своего времени ради пустых удовольствий. Но я рад, если это доставляет удовольствие вам. Никакое серьезное дело не препятствует вам получать свежие впечатления в обществе молодежи.

Джианина положила щеку на его руку, покоившуюся на подлокотнике кресла.

– А почему вы, супруг мой, пренебрегаете свежими впечатлениями? – спросила она с ласковым упреком. – И насколько мне было бы веселее, если бы я знала, что ваши добрые глаза следят за мной, когда я веселюсь среди других, и ваше внимание было бы защитой, чтобы я не очень закружилась.

– Разве тебе нужна защита, моя хорошая, разумная жена? – возразил он. – Я бы не хотел, чтобы ты была иной, чем ты есть и была в течение девяти лет нашего счастливого брака. Я благословляю день, когда ты первый раз переступила порог моего дома.

– Да, мы были счастливы, Ипполито, – сказала Джианина точно самой себе.

– А разве теперь мы не счастливы? – с улыбкой спросил маркиз. – В дни бурной молодости мы мечтаем, может быть, о другом счастье, чем то, которое жизнь дает большинству из нас. К нам, дорогая моя, судьба была милостива. Если она и отказала нам в детях, о чем я жалею больше из-за того, что вижу тебя печальной, то она избавила нас от горьких разочарований, лишивших многих счастья. Мы любим друг друга теперь иначе, чем когда я сватался за тебя, – иной, но лучшею любовью, чем в то беспокойное, полное страсти время. Наше чувство проникнуто осознанием того, что мы останемся самыми верными друзьями, пока смерть не разлучит нас.

Маркиза утвердительно кивнула.

– Если бы я была уверена, что действительно стала тебе так необходима! – сказала она с грустью. – Великие мыслители и ученые, которыми ты окружаешь себя, всегда были для тебя более достойными друзьями, чем твоя незнающая жена. Они отняли тебя у меня, и часто я, как дитя, просящее награды, вымаливаю у тебя полчаса времени, которое ты так неохотно отнимаешь у них.

Маркиз почти с отеческою нежностью погладил ее волосы.

– Не сердись на них, милая жена. Они дают нашей душе больше, чем большинство тех, кого судьба ставит на нашей дороге, и они остаются нам верными, когда случайные приятели проявляют свою изменчивость. Великие не могут изменяться, как мысли и сердце живых людей.

– Я не сержусь на них, Ипполито. Они внушили твоему благородному уму чистые, возвышенные мысли, ставящие тебя так высоко над другими людьми, что мне кажется иногда, будто ты один стоишь на этой высоте. Я чувствовала, как будто предо мной вспыхивал луч света, когда ты своими словами объяснял мне что-то из тех высоких идей, которые великие люди старались дать человечеству. Но теперь… – Маркиза остановилась и взглянула на мужа, точно прося извинения.

– Но теперь ты негодуешь на них, – докончил тот, – потому что они лишают тебя моего общества более, чем ты желала бы?

– Да, Ипполито, – созналась она. – Назови это, если хочешь, ревностью к твоим собеседникам в часы занятий, но я желала бы быть больше с тобой вместе, чем в последние месяцы.

Ее прелестная головка склонилась на его плечо, рука ее протянулась к его руке; маркиз Ипполито немного смущенно взглянул на жену.

– Дорогая, я сознаю свою вину. Последнее время я слишком много оставлял тебя одну. Но тебе придется потерпеть еще немного, пока я не освобожусь от занятий. Марсилио Фичино нужна моя помощь для его нового труда об учении Платона о бессмертии; я не могу обмануть его, так как обещал ему быть верным помощником в его работе. Поэтому я особенно радуюсь возвращению Федерико и надеюсь, что он, такой умный и всегда неугомонный, будет развлекать тебя в часы одиночества.

– Ты, значит, решил надолго оставить его здесь? – спросила маркиза слегка дрогнувшим голосом.

– Да, милая. Он останется при дворе Лоренцо, который после женитьбы освободит болезненного Пьетро от трудных обязанностей главы семьи и республики. Вот почему Лоренцо желает увеличить свою свиту. И мне мой брат тоже будет помощником, так как я думаю передать ему управление нашими имениями, владельцем которых он по воле Божией со временем станет… Но вот и он… Точно солнечный луч в нашем часто мрачном доме.

Джианина встала, краснея. Она не знала, почему ей сделалось неприятно, что молодой родственник будет свидетелем ее нежных отношений к мужу, но в открытую дверь Федерико уже заметил ее. Спокойно, с улыбающимся, по обыкновению, лицом, он приблизился.

– Я врываюсь непрошеным гостем в святилище Ипполито, – начал он шутя. – Чего вы испугались, прекрасная невестка[18]? Я только пришел спросить, не дадите ли вы или брат мне приказаний перед отъездом в город, где меня ждут Джулиано Медичи и Франческо Пацци.

– Твои прежние товарищи, Федерико, завладели тобой, а ты охотно подчиняешься, что вполне естественно, – сказал ученый мягким тоном. – Но подумай и о том, чтобы у тебя оставалось время для Джианины, когда ты будешь нужен ей, а мне некогда будет сопровождать ее.

– Как вы можете сомневаться, Ипполито, что у меня не найдется времени для нее? – с жаром возразил юноша. – Я весь к услугам донны Джианины, и она знает, с какой радостью я повинуюсь ей.

– Нет-нет, – горячо возразила Джианина. – Вы не должны ради меня жертвовать удовольствиями, которые вам хотят доставить ваши друзья. Я, если захочу общества, могу видеть Валерию Пацци и дочерей Пьетро. Да и муж мой здесь…